Текст книги "Его Сиятельство Вовчик. Часть 1 (СИ)"

Автор книги: Тимур Машуков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

Оборот. Теперь князь остался один. И его дикая ярость сменилась животным ужасом. Он отшатнулся, глядя на своего неподвижного друга, потом на меня. На моё лицо, которое, должно быть, было страшным – разбитое, искаженное холодной, трезвой (относительно) яростью.

– Нет… – простонал он.

Но отступать было поздно. Я не дал ему опомниться. Пинок по коленной чашечке. Четкий, резкий, с разворота. Хруст, на этот раз более глухой, костный. Князь с криком, больше похожим на визг, повалился, хватаясь за ногу.

Но он всё ещё был опасен. Ползал, пытался схватить меня за ногу. Во мне что-то щелкнуло. Хватит. Пора заканчивать.

Я наступил ему на запястье лежащей на полу руки, придавив всем весом. Он завизжал. Наклонился, схватил его за волосы, приподнял голову и посмотрел прямо в залитые кровью и слезами глаза.

– Спи, князь, – прошептал я хрипло и ударил его головой об пол. Не сильно. Ровно настолько, чтобы свет в его глазах погас окончательно. Его тело обмякло.

Тишина. Не абсолютная. Ее нарушало мое дыхание. Шумное, прерывистое. Громко дышал и технарь, хрипло, через разбитый нос. Музыка за бархатным шнуром все так же била в тело, но теперь она казалась глупой, ненужной.

Я выпрямился. Болело всё. Ребра, нога, спина, кулаки. Окинул взглядом зал. Десятки пар глаз смотрели на меня. В них уже не было веселья или азарта. Был шок. Уважение. Страх.

Я медленно поднял руки. Вскинул их вверх, к дымному потолку. Из груди вырвался звук, которого даже я от себя не ожидал. Не крик. Не слово. Это был рёв. Длинный, гортанный, первобытный рёв победителя, заглушающий на мгновение всю музыку мира. В нём была вся ярость боя, вся боль, вся дикая, животная радость от того, что ты остался стоять, а они – нет.

Я замер так, с поднятыми руками, окровавленный, дышащий огнём, среди осколков своего и чужого вечера. Ну, а теперь пришло время мести…

Глава 27

Глава 27

– Ты так просто не уйдешь, –простонал граф, который пришел в себя и сел, держась руками за голову.

– Желаешь дуэль? Я к твоим услугам. Как вылечишься, милости прошу. Только на этот раз я буду бить по-настоящему. Людям, у которых нет чести, надо сразу показывать их место.

– Ты о чем? Какая, на хрен, честь? – прохрипел он.

– Верно. Ты о ней ничего не знаешь. Двое на одного – это так благородно. Так что если решишь сдохнуть, как побитая собака, приходи.

– Я приду. Кто ты, мразь, вообще такой⁈

– Княжич Романов к твоим услугам.

– Романов… Это Романов!.. – будто эхом прошелестело по залу.

И если до этого толпа смотрела с жаждой крови, то сейчас взгляды резко переменились. Особенно у женской его части. Ну да, я молод, хорош собой и из императорской семьи. Выйти за меня – предел мечтаний для местных красавиц. А если и не выйти, то хотя бы затащить в постель в надежде что-нибудь поиметь, если я все же отверчусь от свадебного марша.

Граф, услышав это, явно побледнел и, наконец, рассмотрел гербовый перстень на моем пальце. Кажется, он резко перехотел драться, потому как при любом раскладе его ждал разговор по душам в Тайной Канцелярии, на предмет, не засланный ли он казачок.

В свете последних событий я даже птицу, поющую на ветке, подозревал в нетрадиционных связях с иностранными разведками.

Однако, несмотря на то, что это была бесчестная драка, это все же была обычная драка, без всякого политического подтекста. Да никто и не будет напрягать агентов ради подобного пустяка. Но они-то об этом не знали! В их глазах сейчас бушевал ужас, отсвет костра, в котором грелись каленые клещи.

– Найдешь меня, если захочешь, – бросил я.

Схватил за руку Болконскую и потащил ее к выходу. Та сначала даже не сопротивлялась, пребывала в шоке от того, что я довольно жестко расправился с ее друзьями. Хотя, мне казалось, в ВМВ учатся менее впечатлительные барышни.

Однако следующие ее слова все расставили по местам, явив мне очередной образчик женской логики.

– Ты дрался за меня! – в очередной раз выдохнула она винные пары, от которых пролетавший мимо комар рассыпался пеплом.

– Нет, я дрался, потому что на меня напали. Ты тут не при чем.

– Но я же видела, как ты на меня смотрел! Как обнимал. Я чувствовала, как билось твое сердце!

– Это телефон вибрировал в кармане.

– Не сбивай меня с романтического настроя.

– Не входи в него, между нами нет никакой романтики.

– А что есть? И вообще, куда ты меня тащишь? Если в номер для парочек, то он в другой стороне.

– На первый этаж. Я же тебе рассказывал о своих планах, да? Вот, сегодня ты в них все-таки оказалась, касаемо последнего пункта.

– Это какого?

– Трахну тебя, потому как искать еще кого-то уже лень.

– Да ты сдурел, что ли⁈ – от охватившего ее возмущения Анна попробовала остановиться, но я держал крепко.

Меня знатно накрыло адреналином и было уже пофиг на последствия. К тому же я был сильно возбужден и только и желал большой и развратной любви. Но позже – сначала надо чуть протрезветь. А то она конечно же, вызывала во мне определенные эмоции, связанные со смертью, но ее я оставлял как запасной вариант. Если ничего не получится с основным – то есть, с красоткой, не связанной моральными принципами. Тогда и эта сойдет – она же меня должна отблагодарить за спасение или как? И неважно, что она не хотела спасаться – главное, что я хотел.

Воздух на танцполе «Золотой Пчелы» был не просто привычной смесью газов. Это была плотная, колышущаяся субстанция, сотканная из ультрафиолетовых вспышек стробоскопов, пара, поднимающегося от разгоряченных тел, и густого, сладковато-горького коктейля запахов. Дорогой парфюм, перегар от элитного алкоголя, запах кожи, пота, пыли, поднятой с пола сотнями ног, и еще чего-то – острого, животного, первобытного. Запах вседозволенности.

Мы с Анной врезались в эту толпу, как метеоры в атмосферу, оставляя за собой шлейф из общих взглядов, неприязни и невысказанных претензий. Но здесь, под чудовищный, всесокрушающий бит, все это мгновенно сгорело, превратившись в топливо.

Мы были пьяны – не только алкоголем, который гулял по венам, разжигая внутренний пожар. Мы были пьяны адреналином после драки, пьяны собственной наглостью, пьяны этим местом, которое словно высасывало из тебя все трезвое, рациональное, оставляя лишь голые инстинкты, завернутые в шелк и бархат.

И всем было плевать. Абсолютно. Нас окружала такая же масса тел, отдавшаяся на волю ритма. Парни в мокрых от пота рубашках, с глазами, остекленевшими от желания. Девушки, сбросившие нарочитое высокомерие где-то у бархатного шнура, теперь двигались с той откровенностью, что граничила с вызовом. Они терлись о партнеров, запрокидывали головы, закусывая губы, их руки скользили по спинам, замирали на поясах, опускались ниже. Здесь не было светских львиц и наследников состояний. Здесь были самцы и самки, разгоряченные музыкой, темнотой и близостью.

Меня бесила Анна. Бесила ее ухмылка, ее взгляд сверху вниз, ее уверенность в том, что весь мир – это бутик, где она может примерить и выбросить любую эмоцию. Но в этом бешеном котле моя злость потеряла остроту. Она расплылась, стала частью общего жара. Она была здесь, рядом, и ее тело, гибкое и упругое, отзывалось на дикий ритм, как и мое. Мы не танцевали вместе. Мы танцевали рядом, но наша энергия, заряженная бушующей ненавистью и общим возбуждением от только что случившегося насилия, создавала между нами магнитное поле.

Сначала между нами был метр. Потом полметра. Потом лишь сантиметры, ощущаемые кожей как жар от раскаленного металла. Музыка – какой-то техно-транс с вплетенными в него гипнотическими рунными семплами – не просто звучала. Она владела нами. Она диктовала пульс, с которым колотилось сердце, частоту дыхания, самую амплитуду движений. Я забыл, кто я. Владимир, наследник, маг, скандалист. Я был просто телом. Массой мышц, костей и нервных окончаний, жаждущих продолжения этого безумия.

Моя рука, будто сама по себе, нашла ее талию. Не обняла. Легла. Твердо, властно, пальцы впились в тонкую ткань платья, чувствуя под ней пружинистый изгиб. Она вздрогнула – не от испуга, а от неожиданности, от резкости жеста. Ее глаза в свете очередной вспышки метнулись к моему лицу. В них не было прежнего холодка. Там бушевала та же буря, что и во мне. Вызов. И принятие вызова.

Она не отстранилась. Наоборот. Прижалась ко мне. Всем телом. Так плотно, будто хотела не просто сократить дистанцию, а раствориться, стереть границы, доказать, что может быть наглее, бесстрашнее. Ее спина оказалась под моей ладонью, лопатка упиралась мне в грудь. Ее бедро, в такт удару баса, встретилось с моим. Это уже не было танцем. Это была борьба. Борьба, в которой мы не знали, кто против кого. Может, мы оба – против всего этого шума и ярости. А может, мы – друг против друга, пытаясь выяснить, кто первым сломается, кто отступит, кто признает поражение.

Мы двигались, глядя друг другу в глаза. Не отрываясь. Это был уже не взгляд. Это был туннель, пробитый сквозь шум и свет, прямой канал между двумя очагами ярости и возбуждения. В ее глазах я видел отражение стробоскопов, но за ними – темную, бездонную пустоту, готовую поглотить все. Она видела то же самое во мне. Никаких масок. Никаких игр. Только голая, неприкрытая животность.

Адреналин от драки, который еще не утих, а лишь притаился в мышцах, смешался с новым, густым, сладким и опасным наркотиком. Похоть. Она стерла все. Обиды. Расчет. Даже память о том, что минуту назад я хотел ее стукнуть так же, как тех мажоров. Теперь я хотел другого. Хотел чувствовать, как под моими пальцами дрожит эта же самая кожа. Хотел сломать ее напускную холодность окончательно, не кулаком, а чем-то иным, более интимным и беспощадным.

Все моральные принципы, вся эта шелуха «что прилично», «что принято» в их золотом улье, испарились, сожженные общим пожаром. Мы были частью этого языческого ритуала, где единственным божеством было немедленное, сиюминутное удовлетворение.

Я не заметил, как моя вторая рука вцепилась в ее волосы у затылка. Не нежно. Жестко, почти больно, собирая шелковистые пряди в кулак. Я почувствовал, как ее шея напряглась, как она слегка запрокинула голову, но не в страхе – в ответном вызове. Ее губы, подкрашенные в темно-багровый, приоткрылись. Я услышал, как ее дыхание, ранее ровное, хоть и учащенное, сорвалось на прерывистый, хриплый вздох.

Я притянул ее. Сильнее. Окончательно стирая последнюю дистанцию. Наши тела слились в один изгиб, в одну линию, от лба до колен. Я чувствовал каждую линию ее тела, каждую кость, каждую мышцу, отвечающую на давление моим собственным встречным движением. Жар от нее был нестерпимым, как от печки. От меня, наверное, тоже.

Наши губы встретились.

Это не было поцелуем в том смысле, как его показывают в кино. Не было нежности, вопроса, обещания. Это было столкновение двух стихий. Яростное, жадное, соленое от пота и горьковатое от остатков алкоголя и крови (моей? ее? чужой?). Ее губы ответили с той же силой, с той же неистовой жаждой. Это была борьба. Борьба страсти с последними остатками благоразумия. И страсть побеждала сокрушительно, тотально.

Ее зубы больно коснулись моей нижней губы. Я ответил тем же, чувствуя на языке металлический привкус. Ее руки вцепились мне в плечи, не обнимая, а скорее, пытаясь удержаться, или, наоборот, вонзить в меня когти. Мои пальцы все еще были в ее волосах, направляя, владея. Наш поцелуй был лишен всякой сладости. Он был гневным. Отчаянным. Полным взаимного обвинения и взаимного же оправдания через это самое обвинение. Мы дышали друг в друга, вырывая воздух, как будто пытались задохнуться вместе и найти в этом свое последнее, извращенное удовольствие.

Закрыв глаза, я окончательно потерял связь с внешним миром. Звук музыки превратился в отдаленный гул, свет стробоскопов – в багровые всполохи под веками. Существовало только это: жар ее рта, вкус ее, жесткость ее тела, впившегося в мое, и всепоглощающая, ослепительная ярость этого момента. Мы стояли, сцепившись посреди бушующего моря тел, как два корабля, сошедшихся в битве, где абордаж стал единственно возможной формой близости.

Мы были двумя вихрями, сплетенными в один разрушительный смерч. Наш поцелуй не был проявлением нежности. Это был акт агрессии, взаимного поглощения, попытка заглушить внутренних демонов яростью плоти. Вкус ее губ, горьковатый от дорогой помады и сладковатый от вина, смешался с привкусом моей собственной крови – где-то я снова разбил губу. Но боль была лишь еще одной специей в этом адском коктейле ощущений.

Разум отключился полностью. Остались лишь импульсы, идущие от кожи к мозгу и обратно, короткие, перегретые замыкания. Мы уже не стояли на месте. Наше сцепленное тело, все еще не размыкая губ, начало смещаться. Неосознанно, подчиняясь слепому инстинкту зверя, который тащит добычу в свою берлогу. Мы двигались, спотыкаясь, натыкаясь на других танцующих, которые с пьяным равнодушием или раздражением отшатывались от нашей неистовой пары.

Где-то здесь, в лабиринте «Золотой Пчелы», были номера. Специальные, звуконепроницаемые комнаты для парочек, желающих уединиться среди всеобщего хаоса. Шелковые диваны, зеркала на потолках, магические бра, меняющие свет по настроению. Мы оба знали об этом. Это была часть легенды клуба. Но терпеть, чтобы дойти туда, сил не было. Каждая секунда ожидания была пыткой. Пламя, разожженное между нами, требовало немедленной топки, сейчас, сию секунду, иначе оно спалило бы нас изнутри.

Анна, казалось, понимала это лучше меня. Ее руки, обхватывавшие мою шею, внезапно ослабели. Но прежде чем я успел что-то подумать, она резко подпрыгнула, упруго оттолкнувшись от пола. Ее ноги обвили мои бедра с силой удава, впиваясь мне в спину. Я инстинктивно подхватил ее, мои ладони вцепились ей под ягодицы, удерживая этот внезапный, невероятный груз. Она весила ничто и все сразу. Мы не разомкнули поцелуй. Он стал только яростнее, глубже, отчаяннее, теперь, когда я держал ее на весу, а она полностью отдалась, повиснув на мне.

Я не видел дороги. Зрение застилал туман из адреналина, пота и темноты, разрываемой вспышками света. Я двигался на ощупь, уворачиваясь от мелькающих теней, спиной чувствуя холодные стены, устремляясь туда, где свет стробоскопов казался слабее, а толпа – реже. Мне казалось, я двигаюсь в самую темную часть танцпола, к его задней стене, где-то за баром, где царил полумрак и стояли какие-то забытые бочки с декором и штабеля пустых ящиков.

Им было плевать на всех. Мне – тем более. В этот момент во мне говорил не человек, а чистое, необузданное животное начало. Если бы кто-то встал на моем пути, попытался остановить, сказать хоть слово – я бы, не задумываясь, убил. Руками, зубами, головой. Любым способом. Разум был отключен, осталась лишь слепая, всепоглощающая потребность и ярость, охраняющая ее удовлетворение.

Наконец, спина ударилась о что-то твердое и холодное. Не зеркало, а грубую, слегка шершавую стену. Мы врезались в темный угол, забившийся между стеной и какой-то массивной колонной, обшитой черным бархатом. Сюда не долетали даже клочья света, только отдаленная вибрация басов отдавалась в камне.

Я прижал Анну к этой стене. Сильно. Так, что воздух с хрипом вырвался из ее легких прямо в мой рот. Наши губы на миг разомкнулись. Хватило, чтобы мы оба судорожно, жадно глотнули спертого, пыльного воздуха. И снова сошлись, но теперь уже иначе.

Мои губы соскользнули с ее рта. Они понеслись вниз, по линии упрямого подбородка, по изгибу шеи. Я вдохнул ее запах. Не парфюм, который уже выгорел, а чистый, дикий, соленый запах разгоряченной кожи, пота, возбуждения. Он ударил в мозг, как самый крепкий наркотик. Одной рукой я все еще держал ее, прижимая к стене, другая, действуя сама по себе, резко, почти грубо сжала ее грудь через тонкую ткань платья. Под пальцами я почувствовал жесткий бугорок соска и услышал, как ее дыхание, и без того прерывистое, сорвалось на тихий, глубокий стон.

Она ответила движением бедер, прижавшись к моей уже невыносимой напряженности. Ее руки впились мне в волосы, не лаская, а сжимая, таская голову, направляя мои губы туда, куда хотела она. В ее ответе не было ни капли покорности. Была такая же дикая, агрессивная отдача, соревнование в жадности.

И тогда моя свободная рука, та самая, что только что сжимала ее грудь, метнулась вниз. Не снимая платья. Я просто нашел подол, скользнул ладонью по ее бедру, почувствовал шелк чулок и выше, горячую кожу. И дальше. Под тончайшую паутину кружевных трусиков. Анна вздрогнула всем телом, ее ноги, обвитые вокруг меня, судорожно сжались. Но не чтобы оттолкнуть. Чтобы притянуть ближе.

Мои пальцы нашли то, что искали. Горячую, влажную, готовую плоть. Она обожгла меня. Анна в ответ на прикосновение издала звук – не стон, не крик. Что-то среднее между рычанием и сдавленным всхлипом. Она прижалась к моим губам с новой силой, ее язык был яростен и требователен, ее зубы впились в мою нижнюю губу так, что я снова почувствовал железный вкус крови. Мир сузился до точки. До этого угла, до этой стены, до двух тел, сплавленных в одно неистовое целое. Звуки, свет, время – все перестало существовать. Казалось, вселенная застыла, затаив дыхание, наблюдая за этим актом первобытного саморазрушения.

И в этой точке абсолютного, животного забвения, когда каждое чувство было обострено до предела, а разум полностью отключен, я почувствовал это.

Сначала – холодок. Странный, не вписывающийся в общую палитру жара и влаги. Острый холодок где-то в районе спины, чуть ниже левой лопатки. Он был таким незначительным на фоне бури ощущений, что мозг едва зарегистрировал его.

Потом – проникновение. Четкое, твердое, неумолимое. Будто в раскаленное тело вогнали ледяной гвоздь. Небольшая, но абсолютно чужеродная точка абсолютного холода и… пустоты внутри меня.

Мои губы замерли на ее шее. Рука, ласкавшая ее между ног, перестала двигаться. Мышцы спины инстинктивно сжались вокруг незваного гостя, пытаясь его вытолкнуть, но он уже был внутри. И тогда холодок сменился болью. Не мгновенной, острой, а тлеющей, медленно разворачивающейся, как красное пятно на воде.

И в самый пик этой нарастающей, удивленной боли, когда мир уже начал медленно возвращаться – шум музыки, холод стены под ладонью, тяжесть ее тела, – я услышал голос. Тихий, сиплый, проникновенный, будто исходящий из самой моей черепной коробки.

– Привет тебе от Махмуда.

Три слова. Простых. Четких. Наполненных ледяной, бездонной ненавистью и торжеством.

Время, которое только что застыло, рвануло вперед с чудовищной скоростью.

Боль. Она взорвалась во мне. Не из одной точки, а сразу везде. Из того самого ледяного гвоздя хлынул поток жидкого огня, растекаясь по жилам, сжигая нервы, испепеляя внутренности. Это была не просто боль от раны. Это была боль от вторжения в саму суть. Я чувствовал, как что-то ломается, рвется, гаснет внутри.

Мои руки, державшие Анну, разжались. Она соскользнула по стене на пол, ее глаза, секунду назад затуманенные страстью, были широко раскрыты, в них отражался мой собственный, уже ничего не видящий взгляд. Ее рот был приоткрыт, но ни звука.

Я отшатнулся от стены. Ноги не слушались. Оглянулся через плечо, пытаясь увидеть того, кто это сделал. Но за спиной была лишь темнота и мелькающие вдали огни. Ни души.

Мир начал распадаться на куски. Звуки – музыку, крики, смех – накрыла густая, ватная пелена. Свет стробоскопов превратился в размазанные, бесформенные пятна. Я почувствовал, как влажная теплота быстро растекается по спине, пропитывая рубашку, стекая по позвоночнику. Силы покидали тело с каждой пульсацией этой адской, всепоглощающей боли.

Я попытался сделать шаг, но ноги подкосились. Рухнул на колени, потом навзничь, ударившись затылком о твердый пол. Пыльный, липкий от чего-то сладкого. Взгляд уперся в черный, далекий потолок «Золотой Пчелы», где в такт несуществующей уже для меня музыке мигали светодиодные звезды.

Боль начала отступать. Ее сменила холодная, тяжелая пустота. Она заливала тело изнутри, поднимаясь от ног к животу, к груди. Мне стало холодно. Дико, пронзительно холодно, будто я лежал не в душном клубе, а на зимнем льду.

Краем мутнеющего зрения я увидел Анну. Она стояла на коленях рядом, смотрела на меня. На ее лице не было ни ужаса, ни слез. Было лишь ледяное, абсолютное недоумение. Как будто она видела сломанную игрушку, в которую только что с таким азартом играла.

Из горла клокотал какой-то звук. Возможно, я пытался что-то сказать. Спросить. Проклясть. Но получился лишь булькающий хрип, и теплая, соленая жидкость наполнила рот.

Темнота на краях зрения сомкнулась, поползла к центру, затягивая, как черная вода.

«Я умираю? Уже во второй раз…» – было последним, о чем я подумал….

Закончилась эта книга? Не расстраиваемся. Следом летит вторая.