Текст книги "Его Сиятельство Вовчик. Часть 1 (СИ)"

Автор книги: Тимур Машуков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 20

Глава 20

– Ваше Сиятельство, – подошел ко мне высокий, крепко сложенный мужик с полковничьими погонами и служебным рвением в глазах. – Позвольте представиться: барон Алексей Филиппович Извольский, глава Тайной Канцелярии города Новоархангельска.

– Почему прибыли так поздно, барон? – устало посмотрел я на него.

Тот замер, не зная, как реагировать. С одной стороны, он целый полковник и глава значимого ведомства, с другой – я-то сиятельный княжич и близкий родственник императора. Желание жить и сохранить за собой место в итоге оказалось сильней гордости, поэтому он решил не выделываться и не давить авторитетом на сопляка, то есть, на меня.

– Боюсь, ваш сигнал принял сообщник нападавших. К счастью, у нас есть дублирующие службы экстренной помощи, но пока разобрались во всем, потеряли время. Виновный, понимая, что его раскрыли, застрелился.

– Плохо работаете, Алексей Филиппович. Впрочем, не мне вас судить. Вы что-то хотели?

– Ваше оружие…

– Забирайте. Я так понимаю, это улики, да?

Я снял бронежилет, положил рядом «Корд». Артефактный нож и не подумал отдавать – хер ему по всей морде. Что с боем взято, то свято. А этот мусор не жалко.

– Когда нас отправят в Тамбов?

– Не извольте беспокоиться. Вас и вашу сестру сопровожу лично.

– Если ее потеряете по дороге, с меня большая благодарность, – но, увидев, как вылупились у него глаза от удивления, махнул рукой. – Там с нами еще девочка Лена…

– Ее мать уже нашли. Жива, но без сознания. Сильно головой ударилась при падении. Скоро придет в себя.

– Хорошо. Я думал, она погибла. Когда едем?

– Через полчаса, если позволите. Мне тут еще…

– Как скажете, барон, – перебил я его. – Работайте. Если нужны будут показания, я готов.

– Не смел даже надеяться на это, – просиял он. – Вот в машине и поговорим. Я так понимаю, вы тут многих спасли. Обещаю, отражу это в рапорте со всем тщанием.

– Оставьте, Алексей Филиппович. Любой поступил так же. Вон, лучше охране премии дайте – они приняли и выдержали основной удар.

В общем, Лену увели, Катя побрела в сторону вагонов, надеясь найти свою одежду. С ней направилась и Софа – наши чемоданы надо было вытаскивать. Она, конечно, намекнула, что мою поклажу таскать не нанималась, но получила в ответ ушат презрения, который я вылил на нее. Мол, я ее тоже не должен был спасать. Особенно после ее выходки.

Софа бессильно скрипнула зубами, в кои-то веки признав мою правоту, и пошла сама.

Если честно, сам я идти тупо не мог – очередной откат настиг меня, да так сильно, что тело начала бить крупная дрожь. Я лег на землю, уставившись в небо в надежде, что это скоро пройдет. Потому как в таком состоянии я ни разу не воин и даже не ходок.

Вернулась сестра быстро – наш перевернутый вагон не сильно пострадал. Пристроилась рядом, сев на чемодан – мой, кстати. Свой она аккуратно поставила возле себя.

– Сеть плохо ловит. Не могу до наших дозвониться, – сообщила, не глядя на меня.

– Предсказуемо, – кивнул я. – Посмотри вокруг – поля, да леса. Откуда связи быть?

– Ты хреново выглядишь, – мисс очевидность соизволила взглянуть на меня. Ей явно хотелось поболтать.

– Знаешь, для человека, которого сначала чуть не задушили, потом обстучали всеми частями тела о вагон, а после много раз стреляли, думаю, я выгляжу просто отлично. Кстати, об этом – держись от меня подальше, София. Я серьезно говорю, без шуток. Если между нами и были хотя бы намеки на родственные отношения, то теперь даже их нет. Ты мне с этого момента абсолютно чужая.

– Ох, ну прости, не сдержалась. Не надо так остро все воспри…

– Я сказал, ты надеюсь услышала, – перебил я ее. – И не забывай, я Романов по крови, а ты всего лишь по фамилии. Поэтому знай свое место и не докучай мне более. Впрочем, у тебя и не получится – ты ж, дура, сама себе проблем создала, поехав со мной, но ничего толком не узнав про бабушку. Тебя ждет сюрприз.

Увидев машущего нам полковника, я встал и, подхватив чемодан с колесиками, пошел к нему.

Следом возмущенно пыхтела София – знаю я ее натуру. Думаете, она все поняла и сделала выводы? Как бы не так! Еще больше озлобилась. Давно не получала по жопе, вот и расслабилась. Ничего, скоро осознает, что мир не вертится вокруг ее задницы.

– Возьмите меня с собой, –догнала нас запыхавшаяся Катя. – Вы же в Тамбов едете?

– Боюсь, простолюдинам не место… – начал полковник.

– Я баронесса Никитина Екатерина Петровна. Так что никаких проблем.

– Что ж, если Их Сиятельства не возражают…

– Не возражают. Поехали уже.

Бестолковый треп начал меня раздражать, приступы, кажется, стали чаще. Меня кидало то в жар, то в холод, голова то взрывалась от кучи мыслей, проносящихся так быстро, что я не успевал их понять, то становилась абсолютно пустой. И этот шарик внутри – по ощущениям, он стал больше. Приеду к бабушке, надо обратиться к лекарям.

Салон бронированного лимузина «Ягуар-М» пах кожей, дорогим табаком и холодным оружием. Запах власти, запах безопасности, купленной ценой полной потери иллюзий.

Я сидел на глубоком заднем диване, вжавшись в угол, и смотрел в затемнённое стекло, за которым мелькал унылый, покалеченный пейзаж – подбитые снарядами берёзы, обгорелые скелеты ферм, редкие покосившиеся столбы с оборванными проводами. Дорога на Тамбов.

Напротив меня, в другом углу, застыла София. Она сидела прямо, не прислоняясь к спинке, её руки лежали на коленях, пальцы сплелись в тугой, белый от напряжения узел. Её взгляд был устремлён куда-то в пространство, но я знал – она видит всё. Видит, как я стараюсь не смотреть на Катю, сидящую между нами.

Катя, она же – баронесса Екатерина Петровна Никитина. Девушка была из старинного, хоть и не самого могущественного, но уважаемого магического рода. И сейчас, отогревшись и придя в себя, она уже не выглядела той затравленной, почти безумной девушкой из-под обломков. Сейчас рядом с нами была сдержанная, бледная, но собранная аристократка.

На ней был простой тёмно-синий плащ, выданный кем-то из спасателей, но сидела баронесса в нём с такой естественной грацией, что плащ казался придворной мантией.

Мы ехали втроём в этой герметичной капсуле роскоши. Впереди, за перегородкой из бронестекла, сидел полковник местного отделения Тайной Канцелярии – Алексей Филиппович Извольский. Его можно было видеть в зеркало заднего вида – мужчина лет пятидесяти с жёстким лицом и умными, уставшими глазами. Он не оборачивался, но я чувствовал его внимание, словно мягкие щупальца, ощупывающие нас.

По обе стороны от нас, иногда чуть отставая, иногда обгоняя, двигались два чёрных внедорожника с затемнёнными стёклами – спецназ Канцелярии.

В сопровождении была и ещё одна неприметная серая машина, от которой веяло слабым, но явственным магическим холодком – там были маги-следопыты и, возможно, боевые заклинатели. Охрана.

Тишина в салоне была густой, как кисель. Только мягкий шорох шин по разбитой дороге, да едва слышный гул двигателя.

Моё тело ныло, каждый синяк, каждая царапина напоминала о себе пульсирующей болью. Но хуже была боль внутренняя – та самая, глухая, отупляющая усталость души, которая наступает, когда адреналин окончательно сгорает, оставляя после себя лишь пепел и пустоту.

Именно эту пустоту я и пытался заполнить, уставившись в окно. Но в стекле, как в чёрном зеркале, отражалась Катя. Её профиль, тонкий, с прямым, гордым носом и пушистыми тёмными ресницами. Её руки, сложенные на коленях, – изящные, с длинными пальцами, на одном из которых теперь снова красовался фамильный перстень с тёмным сапфиром, найденный в её вещах.

Она была так близко, что я чувствовал исходящее от неё тепло сквозь ткань плаща, улавливал лёгкий, едва уловимый аромат – не духов, а просто чистой кожи, смешанный с запахом шампуня из полевого душа.

После вони смерти, гари и крови этот запах был пьянящим, головокружительным. Он будил во мне не желание, нет. Что-то более простое и более сложное одновременно. Потребность в чём-то живом, целом, неиспорченном. Потребность прикоснуться. Убедиться, что я ещё жив. Что она жива.

Я поймал себя на том, что мой взгляд скользит по линии её шеи, к вырезу плаща, где виднелась бледная, чистая кожа ключицы. Я быстро отвёл глаза, чувствуя, как по щекам разливается горячий стыд. Не время. Не место. Да и не ко мне это всё. Я – Вовчик. Сын, которого терпят. Выживший по ошибке. Недоразумение.

София, как будто уловив мои мысли или просто движение взгляда, слегка повернула голову. Её синие глаза, холодные и бездонные, как озёра на вершине горы, встретились с моими в отражении стекла. В них не было ни ярости, ни ненависти. Было… удовлетворённое презрение. Она видела. Видела мою слабость, мою усталость, мою неловкую, постыдную реакцию на соседку. И это её радовало. Я отвернулся первым.

Тишину нарушил тихий, но настойчивый гудок встроенного в подлокотник коммуникатора. Полковник Извольский, не оборачиваясь, нажал кнопку.

– Говорите.

– Восстановлена часть сотовых вышек на нашем маршруте. Есть неустойчивая связь. Можете попробовать.

– Спасибо, – откликнулся полковник и, повернувшись к перегородке, которая стала полупрозрачной, кивнул нам. – У вас есть возможность сделать экстренные звонки. Пользуйтесь, пока связь есть.

Первой двинулась София. Её пальцы, быстрые и точные, набрали номер по памяти, даже не глядя на клавиатуру. Она приложила трубку к уху, её лицо оставалось каменным. Ждала.

Я же медленно, будто сквозь воду, достал магофон. В голове была одна мысль – бабушка. Княгиня Зотова Александра Михайловна. Её поместье в Тамбове и было нашей формальной целью. Не отец. Ни за что. Но бабушка…

Бабушка была другой. Суровой, старой, непреклонной, как утёс, но в её строгости была какая-то дикая, честная справедливость. И она меня, в отличие от отца, не считала окончательным провалом.

Я набрал номер её личной линии. Долгие гудки. Потом щелчок.

– Алло? – голос был знакомым до боли – низким, хрипловатым от возраста и бесконечных сигарет, но полным невероятной, стальной энергии.

– Ба… Александра Михайловна, – поправился я, помня, что она не любила сантименты по телефону. – Это Вовчик.

Краткая пауза.

– Жив? – спросила она без предисловий.

– Жив.

– Ранен?

– Не серьёзно.

– Кто с тобой?

– София. И… ещё одна девушка, баронесса Никитина. Мы в машине полковника Извольского. Едем к вам.

Ещё пауза, более долгая. Я слышал, как на том конце шуршат бумаги, щёлкает зажигалка.

– Дай-ка ему трубку. Этому полковнику.

Я протянул магофон через перегородку. Извольский взял его с вежливым, но настороженным кивком.

– Полковник Извольский у аппарата.

Я не слышал, что говорила бабушка. Но я видел, как меняется лицо полковника. Сначала оно было просто внимательным. Потом на лбу обозначилась легкая морщина. Потом брови поползли вверх. И наконец, по его щекам, прежде землистым, разлилась странная, нездоровая бледность. Его пальцы, державшие трубку, слегка сжались.

– Так точно, Ваше Сиятельство, – проговорил он, и в его ровном, командном голосе проскользнула неуверенность, почти робость. – Будет исполнено. Мы сделаем всё возможное… Да… Конечно… Я лично…

Он слушал ещё минуту, лишь изредка вставляя «понимаю» и «конечно». Потом осторожно, почти благоговейно, отключился, вернув трубку мне. Повернулся к водителю, и его голос стал резким, как удар кнута:

– Прибавить скорость. Максимально безопасную. Плевать на ямы.

Лимузин рывком ускорился. Внедорожники охраны, заворчав моторами, подтянулись ближе.

Извольский обернулся к нам, и его взгляд на миг задержался на мне. В нём было что-то новое – не просто служебное внимание, а щемящий, почти животный страх, смешанный с любопытством.

Княгиня Зотова только что одним разговором вписала меня в список людей, которых этому полковнику бояться выгоднее, чем не бояться. Впрочем, моя фамилия говорила сама за себя. Но до императора далеко, а княгиня – вот она, здесь. И репутация у нее была… Скажем так, очень не однозначная.

Я ничего не сказал. Просто взял трубку обратно и положил на место. Звонить отцу я не собирался. Пусть горит оно синим пламенем. Я отрезал себя от него в тот миг, когда он в последний раз назвал меня «бесполезным балластом». Больше никаких разговоров. Никаких объяснений. Я ехал к бабушке, и это было единственное, что имело значение.

Но София уже закончила свой звонок. Она положила трубку и, не меняя выражения лица, сказала в пространство, но явно для меня:

– Отец хочет поговорить с тобой.

В салоне стало тихо. Даже Катя перестала смотреть в окно и повернула голову. Я почувствовал, как всё внутри меня сжалось в один тугой, болезненный комок. Я медленно покачал головой.

– Нет.

– Он настаивает, – её голос был ровным, но в нём звенела сталь. Она получала удовольствие.

– Мне всё равно.

Магофон в её руке снова запищал. Она взглянула на экран и, не сказав больше ни слова, протянула трубку мне. На дисплее светился номер, который я знал наизусть и который ненавидел всеми фибрами души.

Я не взял. Смотрел на эту чёрную пластиковую коробку, как на ядовитую змею. Гудки продолжались, настойчивые, требовательные.

– Возьми, Вовчик, – тихо, но с непреклонностью гильотины, сказала София. – Не заставляй меня настаивать.

Это была угроза. Тихая, в рамках приличия, но абсолютная. Она могла устроить сцену. Могла сказать что-то, что поставит в неловкое положение и меня, и полковника, и Катю. Она бы сделала это с холодным, расчётливым удовольствием. Сволочь. Как же я ее ненавижу!

Сжав зубы так, что заболела челюсть, я взял трубку. Поднёс к уху. Не сказал ничего.

– Владимир? – голос в трубке был низким, бархатным, полным той самой, привычной, непоколебимой власти, что способна согнуть мир под себя. Великий Канцлер. Мой отец. Не сынок, не родной – Владимир. В жопу такого отца.

Я молчал.

– Владимир, ты меня слышишь? София всё рассказала. Ты жив. Это хорошо. Но ситуация… чудовищна. Немедленно докладывай, что произошло. Детально. Я уже связался с главой Тайной Канцелярии региона. Эти бездельники…

Я не выдержал. Перебил его. Голос мой прозвучал хрипло, плоским, безжизненным тоном:

– Всё, что необходимо, ты узнаешь из официального рапорта полковника Извольского. Мне больше нечего добавить. Я все ему рассказал.

На той стороне воцарилась мёртвая тишина. Я представлял его лицо в этот момент: лёгкое изумление, постепенно сменяющееся ледяной яростью. Его никогда никто не перебивал. Тем более, я.

– Ты… – он начал, и в его голосе впервые за много лет прозвучало нечто, кроме раздражения или презрения. Что-то вроде изумлённой ярости. – Ты понимаешь, с кем разговариваешь, щенок⁈

– Понимаю, – сказал я и положил трубку. Просто положил. Разъединил связь.

В салоне стало так тихо, что слышно было, как у Кати перехватило дыхание. Даже София слегка приоткрыла рот от удивления, но тут же снова надела свою маску.

Полковник Извольский впереди замер, его плечи напряглись. Он только что стал свидетелем того, как парень отказывает в разговоре самому Великому Канцлеру. Для человека его положения это было сродни наблюдению за актом самоубийства.

Трубка тут же запищала снова. София посмотрела на экран и, без тени улыбки, сказала:

– Он перезванивает. Будет очень, очень зол.

– Выключи, – тихо сказал я. – Или выбрось. Можешь выброситься вместе с ней. Мне всё равно.

Она не стала спорить. Просто нажала кнопку отклонения вызова и отключила звук. Но я знал, что теперь началось. Отец не стерпит такого. Особенно от меня. Он будет рвать и метать. Он обрушит весь свой гнев, всё своё влияние на местное отделение Канцелярии, на полковника Извольского, на всех, кто был рядом. Он будет требовать отчётов, наказаний, голов. Он устроит такой разбор полётов, что мало не покажется никому. Потому что его сын, его никчёмный отпрыск, посмел его проигнорировать. Это был вызов. Немыслимый, дерзкий, идиотский вызов.

И знаете что? Мне было всё равно. Пусть ломает. Пусть громит. Я был слишком уставшим, слишком выгоревшим изнутри, чтобы бояться даже его. Всё, чего я хотел сейчас, – это доехать. До бабушкиного поместья, до тихой комнаты, до кровати, где можно рухнуть и не думать ни о чём. Ни о взрывах, ни о трупах, ни о пальцах на своём горле, ни о холодных глазах сестры, ни о тёплом плече баронессы рядом, от которого исходил такой душераздирающий, такой живой, такой запретный покой.

Под монотонный, убаюкивающий шорох колёс, под сдержанное бормотание девушек – Катя тихо расспрашивала Софию о чём-то бытовом, а та односложно отвечала, – мои веки стали невыносимо тяжёлыми. Боль в теле отступила, превратившись в далёкий, глухой гул. Сознание начало плыть, цепляясь за последние якоря – запах кожи салона, тёплое пятно от Катиного плеча в полуметре от меня, мерцание фар машин сопровождения в темноте за окном.

Я не боролся с этим. Отпустил. И погрузился в тревожную, беспокойную, но всё же желанную дрему, пока лимузин, ведомый теперь уже смертельно напуганным полковником, нёсся по разбитой дороге вглубь тамбовской ночи, увозя нас от одного кошмара – и, возможно, прямо навстречу другому…

Глава 21

Глава 21

Тамбов встретил нас молчаливой, настороженной тьмой. Город, казалось, затаился, прячась за своими стенами и баррикадами, которые мы лишь мельком видели в свете ярких фар.

На въезде вместо поста жандармов или солдат стояли другие фигуры. Они были не в камуфляже и не в чёрной броне Канцелярии. Эти стояли неподвижно, как изваяния, в длинных, тёмно-серых плащах с высокими стоячими воротниками, скрывающими лица. На груди у каждого – вышитый серебряной нитью герб: вздыбленный единорог, пронзённый мечом. Гвардия рода Зотовых. Личная охрана бабушки.

Наш лимузин тормознул. Полковник Извольский вышел, чтобы поговорить с их командиром – высоким, сухощавым мужчиной с лицом, изрезанным шрамами, и с холодными, как у хищной птицы, глазами. Разговор был коротким. Извольский кивал, отдавая какие-то бумаги, и по его спине было видно – он рад избавиться от нас. Мы стали слишком горячим грузом, особенно после звонка бабушки и моего демарша с отцом.

Я вылез из машины, и ночной воздух ударил в лицо – холодный, сырой, пахнущий дымом и опавшей листвой. Ноги едва держали. Головокружение накатило новой, более сильной волной. Мир поплыл, края зрения затянулись серой, мерцающей пеленой. Я опёрся на дверцу.

Катя вышла следом. Она подошла ко мне, её лицо в свете фар было бледным и озабоченным.

– Владимир Федорович… – начала она, но слова застряли у неё в горле.

Она посмотрела на меня, и в её глазах, помимо благодарности, было что-то ещё – тревога и какое-то новое, пристальное внимание. Девушка протянула руку, будто желая коснуться моего предплечья, но остановилась, смущённая присутствием гвардейцев и Софии, которая наблюдала за этой сценой с ледяным, ничего не выражающим лицом.

– Спасибо. За всё. Без тебя я… – она снова замолчала, сглотнула. – Надеюсь, с вами все будет хорошо.

Я кивнул, не в силах вымолвить что-то связное. Голова раскалывалась. В горле стоял ком. Всё, чего я хотел – это чтобы всё это закончилось.

– Будьте здоровы, баронесса, – сухо произнесла София, делая шаг вперёд и вставая между нами.

Её жест был едва уловимым, но абсолютно чётким – она обозначала границу. Катя отступила на шаг, её лицо стало закрытым, вежливым.

– И вы тоже, София Михайловна.

Она ещё раз кивнула и, повернувшись, пошла обратно к лимузину Извольского, который должен был доставить её в город, к своим. Её силуэт растворился в темноте салона.

– В машины, – скомандовал гвардеец со шрамом, не повышая голоса.

Его люди уже открывали двери двух чёрных, матовых внедорожников с тонированными стёклами.

Дорога до поместья превратилась в бредовый, распадающийся на отдельные кадры кошмар.

Я сидел на заднем сиденье, прислонившись головой к холодному стеклу, и чувствовал, как моё тело предательски меняется. Озноб, который тряс меня с момента крушения, сменился липким, внутренним жаром. Он поднимался из самой глубины, из живота, и разливался по венам, будто вместо крови по ним текла расплавленная лава. Каждый сустав ныл и горел. В висках стучало с такой силой, что я слышал этот стук, как удары молота по наковальне, заглушавшие рокот двигателя.

София сидела рядом, смотря прямо перед собой. Но я чувствовал её взгляд на себе. Боковым зрением я видел, как её пальцы сжимают и разжимают край платья. Она заметила. Поняла, что со мной творится что-то не то.

– Ускориться, – вдруг чётко, без эмоций, велела она водителю. – С ним что-то не так.

Водитель, один из гвардейцев, быстро обернулся, кивнул и нажал на газ. Машина рванула вперёд, и пейзаж за окном превратился в смазанную полосу темноты.

Больше я не помнил дорогу. Сознание то уходило, то возвращалось короткими, яркими, но бессвязными вспышками. Я видел ворота – высокие, кованые, с тем же единорогом. Видел аллею старых лип, мелькавших, как спицы колеса. Видел освещённые окна громадного, мрачного особняка в стиле неоготики, с островерхими крышами и стрельчатыми окнами – родовое гнездо Зотовых, «Вороново». Всё это воспринималось как декорации к чужому спектаклю.

Машина не доехала до парадных дверей. Резко остановилась на гравийной площадке у бокового входа. Двери распахнулись. Холодный воздух снова ударил в лицо, но теперь он не освежал, а обжигал лёгкие.

Я попытался вылезти сам, но ноги подкосились. Кто-то сильный и безликий подхватил меня под мышки. Голоса вокруг звучали приглушённо, как из-под толстого слоя ваты: «Аккуратнее… Носилки!.. Где лекари?..»

Меня переложили на что-то жёсткое. Носилки. Потолок с лепниной поплыл над головой, закружился. Я видел ярко освещённый вход, потом полумрак длинного коридора, пахнущий воском, старым деревом и… травами. Резкий, горький, знакомый запах целебных и магических трав.

Боль стала всеобъемлющей. Она была не в конкретном месте. Она присутствовала везде. В каждой клетке. Пульсировала, росла, накатывала волнами. Сквозь этот болевой шум начали пробиваться другие звуки. Не настоящие. Внутренние.

Шёпот.

Сначала тихий, едва уловимый, будто кто-то шепчет на устаревшем, забытом языке в соседней комнате. Потом громче. Не один голос, а множество. Десятки, сотни шёпчущих, бормочущих, поющих что-то на незнакомом наречии голосов. Они звучали у меня в голове, заполняя всё пространство мысли.

Я не мог разобрать слов, но интонации были разными: одни – печальные и протяжные, другие – злые, шипящие, третьи – бесстрастные, как диктовка. Это были не галлюцинации в привычном смысле. Скорее похоже на то, как если бы я внезапно начал слышать эхо всех слов, когда-либо произнесённых в этих стенах, или шёпот самой земли, камней, деревьев вокруг поместья.

И внутри, в центре груди, там, где должно быть сердце, формировалось нечто. Не боль, а ОЩУЩЕНИЕ. Огромный, плотный, невероятно тяжёлый шар из сжатой, дикой, неконтролируемой энергии. Он пульсировал в такт моему сердечному ритму, но с каждым ударом становился больше, горячее, нестерпимее. Он рвался наружу.

Мне казалось, ещё немного – и моя грудная клетка не выдержит, разойдётся по швам, и из меня вырвется… что-то. Что-то, что уничтожит всё вокруг и меня в первую очередь.

Меня несли вглубь дома, потом, по ощущениям, куда-то вниз. Свет сменился на приглушённый, идущий от магических светильников, закреплённых на стенах.

Иногда мелькали лица – суровые, сосредоточенные лица лекарей в тёмно-зелёных одеждах. Они о чем-то переговаривались, руки их светились диагностическими чарами, но прикосновения были как уколы раскалёнными иглами.

И сквозь весь этот хаос боли, шёпота и нарастающей внутренней бури, я услышал Его. Голос. Не шёпот, а РЁВ. Рёв, перекрывший всё.

– ДЕРЖИСЬ, ВНУК!

Это был голос бабушки. Александры Михайловны. Но не тот, что я слышал по телефону. Это был голос, вложивший в себя всю силу её воли, всю мощь её собственного недюжинного магического дара. Он пробился сквозь стены, сквозь боль, сквозь бред, как луч прожектора сквозь туман.

Затем появилась и она сама. Её стройная фигура в чёрном, строгом платье возникла в конце коридора, куда меня несли. Она шла навстречу быстрым, не по годам энергичным шагом. Её лицо, благодаря магии и усилиям современной медицины сохранившее красоту, было искажено не страхом, а яростной, хищной решимостью. Её глаза, маленькие, острые, как у совы, горели холодным серым пламенем.

– ТВОЁ ТЕЛО ПЕРЕСТРАИВАЕТСЯ! – её слова врезались в сознание, как гвозди. – ТЫ СТАНОВИШЬСЯ НА СТАДИЮ ПРЕОДОЛЕНИЯ!

Преодоление. Термин, который я знал лишь в теории, и к которому должен стремиться любой ставший на путь одаренного. Критический, смертельно опасный порог в развитии мага. Момент, когда латентный, спящий дар, пробудившись от мощнейшего стресса – часто околосмертного опыта – начинает перестраивать тело и душу носителя, чтобы выйти на новый уровень.

До инициации – редчайший случай, выжить во время которого шансов практически нет. Эти «счастливчики» сгорают. Сходят с ума. Лопаются, как перезрелые плоды. Если это происходит до того, как ты стал магом.

– ТЫ ПРОШЁЛ ЕЁ БЕЗ ПОМОЩИ АРТЕФАКТОВ! – продолжала орать бабушка, поравнявшись с носилками и неотрывно глядя на меня. Её взгляд был как физический удар. – БЕЗ ПОМОЩИ НАСТАВНИКА! СКВОЗЬ СМЕРТЬ И БОЛЬ! И ТОЛЬКО ОТ ТЕБЯ ЗАВИСИТ, КАКОЙ СИЛЫ МАГОМ ТЫ СТАНЕШЬ!

Её слова не утешали. Они вселяли чистый, животный ужас. От меня зависело? Я же ничего не контролировал! Во мне взрывалась вселенная боли, и я был просто её эпицентром!

– БОРИСЬ! – закричала она в самое мое лицо, и слюна брызнула с её губ. – НЕ ДАЙ СЕБЕ СДОХНУТЬ! СОБЕРИ ВОЛЮ В КУЛАК И ВОЗЬМИ ПОД КОНТРОЛЬ ТО, ЧТО ТЕБЕ ДАНО! ИНАЧЕ ТЫ УМРЁШЬ! Я НЕ ДОПУЩУ, ЧТОБЫ МОЙ ВНУК ИЗДОХ, КАК ПОСЛЕДНЯЯ СОБАКА! БОРИСЬ! ПОКАЖИ, ЧТО ТЫ ДОСТОИН НАШЕЙ ФАМИЛИИ!!!

И последний крик, прозвучавший уже когда меня заносили в какую-то круглую, прохладную комнату с каменными стенами, был самым страшным:

– ТЫ – РОМАНОВ. НО ТЫ И ЗОТОВ! ТЫ ВЫЖИВЕШЬ!

Дверь захлопнулась. Шум, голоса, её крик – всё это осталось снаружи. Внутри был только я, каменный стол в центре, тусклый свет и тот всепоглощающий, пульсирующий ад внутри меня.

«Сдохнуть». Да, больше всего на свете сейчас хотелось именно этого. Чтобы все прекратилось. Чтобы изнуряющая боль, раздражающий шёпот, этот разрывающий меня изнутри шар – всё это, наконец, стихло, исчезло. Смерть казалась милосердным избавлением.

Но её слова… «Ты – Зотов». Проклятие. Приговор. Или надежда?

Я сжал зубы так, что хрустнула эмаль. Из горла вырвался не крик, а животный, рычащий стон. Я попытался отрешиться. Не от боли – это было невозможно. А от всего остального. От страха. От усталости. От желания сдаться. Я представил свою волю не как абстракцию, а как физический объект. Холодный, стальной шар. Шар, который нужно вогнать в тот самый, горячий, бушующий сгусток энергии в груди.

Я пытался дышать, но дыхание срывалось. Я пытался сосредоточиться на чём-то внешнем – на холодной поверхности камня под спиной, на запахе сырости и полыни в воздухе, на слабом мерцании светящегося мха в щелях между плитами. Но внутренняя буря была сильнее.

Шар энергии внутри пульсировал, рос, его границы расползались, угрожая поглотить всё. Шёпот в голове становился навязчивым, превращался в гул, в пронзительный визг. Я чувствовал, как по коже ползут мурашки, но на самом деле это были крошечные разряды магии, прорывающиеся наружу.

«Борись». Бабушкин голос звучал теперь уже внутри меня, настойчиво повторяя её приказ.

Я собрал всё. Всю злость на отца. Весь страх от крушения. Всю ярость от пальцев Софии на своей шее. Всю боль от потерянных в том аду людей. Всю странную, тёплую нежность к Нике, которую пока боялся признать. Всю ненависть к собственной слабости. Я сгрёб это в один ком, в тот самый «кулак» воли.

И с тихим, внутренним рёвом, который не смог вырваться наружу из-за крепко сжатых челюстей, я ударил. Не физически. А так, как чувствовал. Направил всю эту сконцентрированную массу отчаяния, гнева и желания жить и мстить прямо в центр бушующего хаоса внутри себя.

На миг показалось, что стало тише. Шёпот отступил. Пульсация замерла. Потом последовал ответ.

Волна энергии, вдесятеро мощнее прежней, вырвалась навстречу. Она сожгла все мои жалкие построения воли, как папиросную бумагу. Боль вернулась, стократ умноженная. В ушах зазвенело так, что я оглох. В глазах потемнело.

Но я не отпустил. Снова упрямо собрал обломки своей воли. И снова ударил. И снова. Это была не битва. Глупое, отчаянное, самоубийственное долбление головой в непробиваемую стену. Но я продолжал. Потому что альтернатива была одна – сдохнуть. А бабушка сказала – нет. Я – Зотов. Мы не сдыхаем просто так.

Я не знал, сколько прошло времени. Секунды? Часы? Я существовал в узкой щели между волнами агонии. Но постепенно, с каждым новым, отчаянным усилием, я начал замечать… Еще не контроль. Нет. Но некую точку опоры. Краешек того самого бушующего шара, который, казалось, начал… поддаваться. Немного. Ничтожно мало. Но он перестал быть абсолютно чужим. В его хаотичном движении появилась едва уловимая ритмичность. Мой ритм. Ритм моего сердца, которое, вопреки всему, всё ещё билось.

Это был лишь первый, крошечный шаг. До победы, до обретения контроля, до «становления магом» было ещё бесконечно далеко. Но это был шаг. Шаг в сторону от смерти.

И я, стиснув зубы, истекая потом и кровью из-под ломающихся ногтей, намертво впившихся в камень, сделал его. А потом начал готовиться к следующему.

– ВСЕ ВОН!!! – услышал я крик. – Активировать щиты, личные и охранные! Заблокировать помещение! Сейчас он вспыхнет!!!

Вспыхну – это значит сгорю, что ли? Нет, мы так не договаривались! Я герой, а герои не умирают, лежа на полу в луже собственных отходов. Им положено уходить в закат, обнимая, как минимум, пару красоток! Хотя, даже согласен на одну – я не привередливый.

Ну, теорию, как это вообще происходит с правильными одаренными, я знал – заходишь в изолированное помещение, кладешь руки на «Распознаватель». Он начинает накачивать тебя эфиром под контролем опытного мага. И бум – ты тоже маг. Это, конечно, если есть предрасположенность к этому, а тело готово. А если нет – твой пепел быстро всосут бытовые артефакты очистки.

Так что инициация – это всегда риск, пусть и небольшой. Проверить, есть ли в тебе сила, несложно, и только идиоты надеются на авось.

В моем случае никакого контроля, естественно, не было – мое тело само решило все за меня. А может, просто посчитало, что ему на хрен не сдалась такая вот суровая жизнь, и поэтому лучше помереть. И мое сопротивление воспринималось им как личное оскорбление. Оно давило, желая покоя, а я давил, желая жить.

Почти не слушающимися руками я достал из кольца флакон с зельем активации, забранным у Левчика. Оно должно было мне помочь. Сделав вид, что вытащил его из кармана, я засунул пузырек в рот и сжал челюсти. Плевать на стекло – оно органическое, магическое и вполне съедобное.