Текст книги "Счастливчики (ЛП)"

Автор книги: Тиффани Райз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

– Привет, Дикон, – сказала Эллисон.

Он сдвинул очки на нос, чтобы посмотреть на нее, прежде чем снова поднять их и продолжить чтение.

– Привет, сестренка, – сказал он.

– Что ты читаешь? – спросила она.

– Книгу, которую я взял в библиотеке этим утром, – сказал он. – Называется "Цветы на чердаке". Читала когда-нибудь? – Он посмотрел на нее и улыбнулся так же маниакально, как и Джокер. Эллисон свирепо посмотрела на него.

– Ооо… – сказал он, подернув плечами. – У тебя смертельный взгляд. Даже лучше, чем у Торы.

– Роланд мне не брат. Я ему не сестра. Мы не цветы, и мы не на чердаке, – сказала Эллисон.

– Точно, но Цветы в домике на Пляже звучит не так вызывающе, – сказал он и бросил книгу через плечо, где та приземлилась на пол, а страницы согнулись. В ней умер книголюб. – Странная у тебя походка, нет?

– Это очень грубый вопрос.

– Он уже много лет не трахался. К тому же, в нем шесть футов роста двадцать фунтов веса. Я бы ненавидел этого огромного бегемота, если бы он не был моим братом. Я не могу нарушить правило 180 градусов (прим. пер. Пра́вило ста восьми́десяти гра́дусов (на профессиональном жаргоне – «восьмёрка») – одно из правил в кинематографе и на телевидении, гласящее, что при монтаже сцен, в которых два персонажа общаются друг с другом, на склеиваемых монтажных кадрах камера во время съёмки не должна пересекать воображаемую линию взаимодействия этих лиц[1]. Другими словами, точка съёмки и крупность плана могут меняться, но направление взгляда актёров на протяжении всей сцены должно сохраняться. На соседних планах, где актёры сняты крупно, их взгляды должны быть направлены навстречу друг другу и в те же стороны, что и на общих планах), когда на мне ботинки. Возможно, мне нужны ботинки побольше. – Он вытянул ногу, демонстрируя свои мотоциклетные ботинки.

– Я в порядке, – сказала она. – Спасибо, что спросил.

– Повеселилась вчера вечером? – спросил он, убирая ноги, чтобы она могла сесть на стул. – Он определенно повеселился. Все утро ухмылялся, как идиот. Что несколько странно для больницы, но, эй, Нерон дурачился во время чумы.

– Дикон?

– Да?

– Я ненавижу тебя.

– Ой… Я тоже тебя люблю. – Дикон протянул руку, схватил ее и усадил к себе на колени. Что еще хуже, он начал раскачивать ее взад и вперед. – Наша девочка совсем взрослая.

– Так много ненависти. Жгучая, жгучая ненависть.

– Будь счастлива, пупсик, – сказал Дикон. – У тебя есть хороший монах, чтобы не ложиться спать после отбоя, чтобы заняться чем-то более веселым, чем молитва. Наверное, ты чудотворец.

– Роланд предупреждал меня об этом, – сказала Эллисон, вздыхая. – Я имею в виду тебя. Он предупреждал меня насчет тебя. Ему стоило предупредить меня посильнее.

– Ты должна позволить мне насладиться этим. Если бы у мужчин была девственная плева, она бы появилась.

– Можешь убрать солнцезащитный крем с носа? – спросила она. – Он испачкал мне на рубашку.

– С тобой не весело. – Он столкнул ее от колен и вытер с помощью уголка пляжного полотенца солнцезащитный крем. Внезапно ее поразило, насколько красив был мужчина, которым вырос Дикон. Не классически красив, подумала она, но красив. Как и многие люди на Западном побережье, он имел некоторое азиатское происхождение, которое благословило его высокими скулами, изящными темными глазами и густыми ресницами, сажными как пепел. Поразительный человек. Если кто-то оденет его в костюм Тома Форда и отправит в бега, он станет следующей лучшей мужской моделью Америки.

– Ты тоже красивая, – сказал он.

Она прищурилась.

– Как ты узнал, что я считаю тебя красивым?

– Полагаю, все так думают. – Он подмигнул ей.

– Ты представляешь собой угрозу, – сказала она, потирая лоб. Дикона было так легко полюбить, и все же ей хотелось придушить его. Но с любовью. Но придушить. С любовью.

– Эллисон, детка, – сказал он абсолютно серьезно. – Все в порядке. В этом нет ничего особенного. Люди занимаются сексом. Это нормально.

– Спасибо.

– Я имею в виду, ненормально заниматься сексом со старшим братом, который к тому же оказывается монахом, но кто хочет быть нормальным? Не думаю.

– Ты почти помог. Почти. Почти рядом и в то же время так далеко.

Дикон рассмеялся милым смехом.

– Я знаю, что он не твой старший брат, – сказал Дикон. – Я дразнюсь, потому что я люблю. Рад, что ты вернулась. А ты?

– Была, пока не начались непотребные вопросы по поводу прошлой ночи.

– Ну, если тебе станет от этого легче, то можешь задавать мне любые непотребные вопросы, – сказал он. – У меня нет секретов.

– Почему чердак заперт?

– Кроме этого.

Она снова посмотрела на него.

– Что тебе нужно на чердаке? – спросил он.

– Роланд сказал, что нашел одну из моих старых книг на чердаке. Я подумала, что кое-какие вещи могут быть наверху, – сказала она, надеясь, что он купится.

– Папа держит там медицинское оборудование и какие-то документы. Я покажу тебе, если хочешь посмотреть. Но ты об этом пожалеешь.

– Пожалею?

– Клянусь, ты пожалеешь. Я не шучу, сестренка. Все еще хочешь пойти?

– Сейчас больше, чем когда-либо.

– Моя девочка, – сказал Дикон. Он встал, и она обнаружила, что он стал почти таким же высоким, как Роланд. У нее на мгновение закружилась голова, когда она поняла, что в последний раз, когда видела его, они были одного роста.

Она последовала за ним в дом по двум лестничным пролетам.

– Что ж, – сказал он, – Я должен сказать тебе правду.

– О чем? – спросила Эллисон. Они вошли в кабинет доктора Капелло, где Дикон начал рыться в ящиках стола, пока не нашел ключ с пластиковой биркой.

– Почему я приехал встретиться с тобой.

– Так почему же? – Она тут же пожалела, что спросила.

– Роланд. Ты. Ты и Роланд.

– На самом деле нет никаких меня и Роланда. Мы провели вместе одну ночь. Мы пока не планировали свадьбу.

– Тора и я не хотим, чтобы его ранили. Я люблю этого парня, – сказал Дикон. – Я не могу не защищать его. Он… у него не так много опыта с женщинами.

– Я не планировала прошлую ночь.

– Уверен, что нет, – сказал он, отпирая дверь на чердак. – Я имею в виду, что если бы ты планировала переспать с кем-то из своих бывших братьев и сестер, то это был бы я, не так ли?

– Не Тора?

– О…, – сказал он. – Мне нравится ход твоих мыслей.

Он открыл дверь и потянулся к выключателю. Дикон сразу же направился вверх, а Эллисон осталась у подножия лестницы.

– Ты идешь или собираешься стоять там и пялиться на мою задницу весь день? – спросил Дикон, оглядываясь на нее через плечо. Он стоял наверху лестницы, держась за перила с обеих сторон. Двенадцать деревянных ступеней между ними. Она посчитала. Достаточно толчка, и любой может сломать себе шею на этой крутой узкой лестнице.

– Я пыталась кое-что вспомнить, – сказала она. – И посмотреть на твою задницу.

Она пошутила, чтобы скрыть свою нервозность, но Дикон заметил.

Дикон обернулся и посмотрел ей в лицо.

– Это был не я, – сказал он.

– Что?

– Кто бы ни столкнул тебя с лестницы, это был не я. И вообще, ты упала не с чердачной лестницы, – сказал Дикон. – Ты упала с лестницы третьего этажа. Я знаю, потому что мы с Торой вбежали в дом и увидели тебя на площадке второго этажа с папой, склонившимся над тобой. Такой день не забудешь. Ты не забудешь тот день, когда впервые увидел, что твой отец напуган до смерти.

Эллисон не могла говорить. Дикон заговорил за нее.

– Роланд сказал нам, что ты думаешь, будто кто-то мог толкнуть тебя нарочно, поэтому твоя тетя и приехала за тобой, – сказал Дикон. – Если ты думаешь, что так оно и было, то я тебе верю. Но это были не я и не Тора.

– Ты бы сказал, не правда ли? – сказала она. – Я имею в виду, если бы ты это сделал. – Роланд был единственным Капелло, рядом с которым она чувствовала себя в полной безопасности. Его не было дома в тот день, когда она упала. Он не имеет к этому никакого отношения.

– Хороший вопрос, – сказал Дикон.

– Это меня не утешает, – сказала она.

– Сожалею. Я слишком честен, как мне кажется.

– Я могу доверять тебе? – спросила Эллисон.

– Надеюсь. Но, в случае если нет…

Дикон засунул руку в карман и кое-что вытащил. И бросил ей. Она поймала, с трудом, но поймала.

– Баллончик? Ты носишь с собой баллончик? – спросила Эллисон.

Он пожал плечами.

– Перцовый. Для тебя. Знаешь, тут полно психов. Ну, что, теперь поднимешься?

И она поднялась.

Все еще держа баллончик в руке.

Чердак пах пылью, накопленной годами, но этот запах был приятным, успокаивающим, как запах старых книг. Повсюду стояли коробки, на многих из них стояли инициалы Р.К. Роланд, должно быть, оставил здесь все свои вещи, когда ушел в монастырь. Еще там были старые деревянные картотечные шкафы, сундуки и ящики без опознавательных знаков, запечатанные слоями скотча.

– Видишь? – спросил он. – Со мной ты в безопасности. Давай. Я покажу тебе фрик-шоу.

– Фрик-шоу? – спросила Эллисон, сжимая в кармане перцовый баллончик.

Дикон указал на что-то. Все, что Эллисон увидела, была большая белая простыня, накинутая на то, что она приняла за огромную стопку коробок.

– Мы убрали все из офиса отца после того, как он ушел на пенсию, и поставили все здесь. Включая его "коллекцию". Дикон отодвинул занавеску и Эллисон удивленно уставилась на три шкафа из темного дерева со стеклянными дверцами. Она посмотрела на Дикона, который ничего не ответил, а лишь махнул рукой, будто говоря "ты сама просила, вот, получай". Она наклонилась и заглянула в шкаф через стекло. Внутри на полках из полночного темно-синего вельвета лежали различные металлические предметы странных, завораживающих гротескных форм. Они не блестели, их не полировали, и они не сияли. Старые потускневшие предметы, на некоторых из них была ржавчина, но, если присмотреться, это была вовсе не ржавчина.

– Что это, черт возьми? – спросила Эллисон, заинтригованная и напуганная этой мрачной экспозицией.

– А что делаешь ты, когда у тебя слишком много денег, слишком много свободного времени и не так много здравого смысла?

– Не знаю, – ответила она.

– Это костяной ключ, – сказал Дикон, указывая на стальной предмет в форме буквы F и около десяти дюймов в длину. – Не спрашивай меня, для чего нужно выворачивать кости, но вот, для чего он. А вот эта штука рядом, похожая на штопор, в действительности трепан.

– Что-что?

– Трепан? Это, хм, штука для проделывания дыр в черепе.

– О, это отвратительно, – сказала она, морщась.

– Я знаю, да. А этот, тем не менее, этот самый лучший, – сказал Дикон, указывая на предмет, похожий на деревянную крутящуюся булавку с круглым наконечником и разъединенному по центру.

– Что это за штука?

– Догадайся, – сказал он.

– Только, пожалуйста, не говори, что это деревянный фаллоимитатор.

– Близко. Это расширитель, – сказал он, улыбаясь.

– Деревянный?

– Он был отшлифован и очищен.

– Ты что, шутишь?

Дикон безумно ухмыльнулся.

– У него еще есть аппликатор из пиявки.

– О, Боже мой. – Эллисон закрыла рот руками и рассмеялась от отвращения и ужаса.

– Я не шутил про фрик-шоу, – сказал Дикон.

– Доктор Капелло коллекционирует такие вещи? Случайно? Специально? Никто его не заставляет?

– Перед тобой медицинская история. – Дикон махнул рукой, указывая на шкафы. – По-сумасшедшему огромная чертова медицинская история. Тут у нас ножницы для удаления миндалин. Набор щипцов, размером с твои руки. А, да, этот малыш позолоченный прибор для поднятия века. Тебя еще не вырвало?

– Ножницы для удаления миндалин?

– Чик-чик, – сказал Дикон.

– Да, меня сейчас вырвет.

– Я же говорил, что ты об этом пожалеешь, – сказал Дикон.

– Мне нужно присесть, – сказала Эллисон, подшучивая. В конце концов, Дикон ее предупреждал. Каким бы отвратительным ни было зрелище, это было довольно захватывающе. Завораживающе.

Дикон открыл крышку сундука и достал оттуда старое одеяло, бросил его на пол и уселся, скрестив ноги. Эллисон уселась рядом с ним.

– Папа странный, – сказал Дикон.

– Не знала.

Дикон рассмеялся.

– Вини во всем его бабку с дедом, – сказал он.

– Злого Виктора и сумасшедшую Дейзи?

– Да уж. Папа нашел кучу вещей своих бабушки и дедушки здесь, на чердаке, когда вернулся в первый раз. Включая кое-что из того, что они использовали на ней. В том числе… – Дикон подполз к одному из шкафов и указал на предмет внутри. – Этот ледоруб.

– Ледоруб?

– Через нос в лобную долю, – сказал Дикон. – Но он не помог. Предполагалось, что он сделает ее менее капризной. Вместо этого она впадала в бессознательное состояние.

Эллисон содрогнулась при виде тонкого металлического стержня с заостренным концом. Она не могла перестать думать о том, как это когда-то было засунуто в мозг страдающей женщины.

– Этого не было в статье, которую я прочла, – сказала Эллисон.

– Та, что висит на стене у отца? Поверь мне, в этой статье много чего нет, – сказал Дикон, закатывая глаза. – Но, знаешь, как говорят, не позволяй фактам вставать на пути. Женщина в бессознательном состоянии задушена до смерти своим мужем в качестве акта сострадания – как-то уж слишком для меня. Колонка новостей твоей дружелюбной местной газетенки.

– Он задушил ее до смерти? – спросила Эллисон.

– Голыми руками, – сказал Дикон. – А потом вышиб себе мозги пистолетом. Забавная история, правда?

– И доктор Капелло решил сохранить все медицинское оборудование, которое осталось после нее? – спросила Эллисон. – Думаю, я бы все это выбросила.

– Это часть семейной истории, – сказал Дикон. – К тому же коллекционировать антиквариат – все равно что делать татуировки. Ты обещаешь себе, что ты сделаешь маленькую и простую, а год спустя… – Дикон вытянул руки, чтобы показать свои тату, стилизованные под китайских черных драконов, которые обвивали его спину через плечи и спускались вниз по рукам.

– На твои татуировки гораздо приятнее смотреть, чем на гигантский деревянный расширитель с аппликатором из пиявки.

– Это самое приятное, что ты когда-либо говорила мне, – сказал Дикон.

– Я буду думать об этом гигантском деревянном расширителе на смертном одре.

– Хм… как ты собираешься умереть, сестренка?

– Да, прямо тут, – сказала она, – заблевавшись до смерти.

– Бедняжка Эллисон, – сказал он. – Я же предупреждал тебя.

– Я в порядке. Напугана, но в порядке.

– Есть еще кое-что, что он держит взаперти.

– Не хочу на это смотреть.

– Даже на его коллекцию пил для ампутации во время Гражданской войны? – спросил Дикон. – На некоторых из них до сих пор засохшая кровь конфедератов. У него даже есть старый электрошокер Дейзи. Круто выглядит…

– Я в порядке, но лучше не надо.

Дикон рассмеялся, и она улыбнулась ему.

– Рада снова видеть тебя, Дик, – сказала она.

Он прищурился и кивнул ей.

– Тебя так давно не было, – сказал он.

– У меня были на то причины.

– Роланд вкратце изложил мне суть дела. Я не буду лгать – понятия не имею, что произошло в тот день, когда ты упала или кто это сделал. Но я знаю одно – я не имею к этому никакого отношения, как и Роланд с Торой.

– Уверен?

– Сложно забыть день, когда твоя сестра чуть не умерла, – сказал Дикон. – Я помню тот день так, как люди помнят, где они были, когда застрелили Кеннеди. Роланд был на работе. А Тора и я были на улице, когда услышали, как папа зовет на помощь. Если бы она что-то знала, то сказала бы мне. Она мне обо всем рассказывает.

– Обо всем?

Он снова кивнул.

– Знаешь, мы работаем вместе.

– Чем вы занимаетесь?

– У нас магазин на пляже Кларк-Бич. Я рисую на стекле, а Тор руководит бизнесом.

– Ты художник? Серьезно?

– Совершенно. Студия называется "Стеклянный Дракон", наш дом вдали от дома. Можешь прийти, посмотреть, как я работаю, если хочешь.

– С удовольствием. Погоди… – Эллисон кое-что вспомнила. – В моей комнате на потолке висит стеклянный дракон. Это твоя работа?

– Моя.

– Он прекрасен. Я подумала, что это антиквариат.

– Это все сделал я.

– И где ты этому научился?

– В Шанхае живут мои двоюродные бабушка и дедушка – родственники моей мамы, – сказал Дикон. – Они оба работают в большом музее стекла. После окончания школы мне нужно было уезжать, но колледж не для меня. Я поехал туда, и они научили меня делать скульптуры из стекла. Я вернулся пару лет назад, и папа помог мне открыть магазин.

– Очень круто, – сказала Эллисон, находясь под впечатлением. – Твой отец, должно быть, очень гордится тобой.

– Он гордится, – сказал Дикон. – Всеми нами.

– Даже Роландом? Он сказал, что папе не понравилось, что тот ушел в монастырь.

– Это так, хотя он знает, что Роланд там счастлив. Он горд, что Роланд вырос таким, несмотря на монастырь. Клянусь, когда папа впервые заболел, мне пришло в голову, что он притворяется, насколько трудно было заставить Роланда вернуться домой. Он не притворялся. Хотел бы я, чтобы он притворялся, но… – Он снова пожал плечами.

– Почему папе так не нравится, что Роланд в монастыре?

– Он гуманист. Все религии являются культом для него. А католические монахи? Боже мой, можно подумать, что Ро присоединился к талибам. Наука – это папина религия. Он считает, что религия вредна для человечества. Это заставляет людей думать, что какой-то большой парень в небе решит все их проблемы. Папа отвез нас в монастырь, потому что у них были хорошие летние концерты. Вот и все. Никто из нас никогда не мечтал, что Роланд там останется.

– У вас есть какие-нибудь соображения, почему он это сделал? Это выглядит так радикально, – сказала Эллисон.

Дикон надул щеки воздухом, а затем сильно выдохнул.

– Возможно, он скажет, что его позвали, что бы это ни значило, – сказал Дикон. – Тор и я думаем, что это из-за Рейчел. Папа тоже, хотя он не сказал бы это вслух.

– Рейчел?

– Она была сестрой Ро, – сказал Дикон. – Биологической сестрой.

Эллисон была ошеломлена.

– Что? Я понятия не имела, что у него есть биологическая сестра.

– Не удивлен. Он никогда не говорит о ней. Никто не говорит о ней.

– Никто?

– Никто, – сказал Дикон, кивая. – Серьезно, я узнал о ней только случайно. Когда вернулся из Китая, я пришел сюда и начал рыться в коробках, ища свои вещи. Наткнулся на одну из коробок Роланда. Нашел фото маленькой девочки. Сначала я думал, что это ты, пока не пригляделся.

– Я?

– Прямые каштановые волосы, карие глаза, щель в зубах.

– Как я.

– Я перевернул картинку и на ней было написано: Роланд, 8 лет, Рейчел, 5 лет. Это напугало меня. Я отнес это папе. Он сказал, что Рейчел и Роланд были первыми двумя детьми, которых он воспитывал.

– Этого также не было в статье, – сказала Эллисон.

– Эта статья – пустое место, – сказал Дикон. – Они пытались привлечь больше людей к приемным родителям. Разговор о мертвом ребенке на самом деле не привлечет людей к программе.

– Мертвый ребенок? Что с ней случилось?

– Это довольно ужасно, – сказал Дикон, морщась. – Они с Роландом играли на пляже, Роланд закопал ее в песок. Песок провалился внутрь, и она задохнулась насмерть.

Эллисон потеряла дар речи.

– К сожалению, такое случается, – продолжил Дикон. – По крайней мере раз в летние месяцы мы узнаем о ребенке, который погиб или чуть не погиб на пляже, – продолжил Дикон. – Песок двигается, открываются щели, и ты проваливаешься. Папа говорит, что Роланд всегда винил себя. Он велел мне положить фотографию туда, где я ее нашел, и притвориться, что я ее не видел, ради Роланда. Так я и сделал.

Маленькая девочка, умирающая под присмотром Роланда. Все это звучало так пугающе знакомо. Она все еще чувствовала, как бешено колотится сердце Роланда, когда он взял ее на руки и вынес из воды.

– Я просто… Я не знала, – наконец сказала Эллисон.

– В любом случае, папа не считает, что Роланду стоит винить себя в том, что произошло с Рейчел. И он не думает, что Роланд должен наказывать себя.

– И папа думает о монастыре именно так?

– Возможно, он прав, – сказал Дикон. – Знаешь, как они называют маленькие комнаты, в которых спят монахи? Кельи. Синоним слова камера.

– Боже, бедный Роланд, – сказала Эллисон.

– Он искупает свою католическую вину в Костко, – сказал Дикон.

– Знаешь, а это имеет смысл, – сказала Эллисон, показывая на него. Все потихоньку вставало на свои места. – Когда папа приехал и забрал меня из приюта, в котором я находилась, леди, которая заведовала этим местом, мисс Уитни, сказала обо мне, что я на кого-то похожа. И когда я впервые встретила Роланда, доктор Капелло пристально смотрел на нас, будто он… Не знаю. Будто он хотел убедиться, что у Роланда все в порядке.

– Папа любит чинить сломанных детей, – сказал Дикон. – Когда я сюда приехал, я был очень огорчен, потому что… – Дикон замолчал – из-за того, что мой кот снова был дома.

– А что с ним?

– Он умер, – произнес Дикон безжизненным тоном. – И папа принес Брайена. Папа сделал бы для нас все. Заменил мертвого кота…

– Заменил мертвую младшую сестренку? – спросила Эллисон, дрожа, несмотря на душный жар чердака.

– Папа бы сделал это, – сказал Дикон. – Помогает сломленным детям – вот что он делает. Или пытается сделать. В любом случае, папа будет в восторге, когда узнает, что вы с Роландом поладили.

– Не надо его волновать, – сказала Эллисон. – Скоро я уеду.

– Конечно, – сказал Дикон. – Папа сделает все возможное, чтобы ты осталась. Если это значит вытащить Роланда из его тюремной камеры, он сделает все, что угодно.

– Ты хочешь, чтобы я осталась? – спросила она. Если бы он солгал ей, если бы он знал что-то о ее падении или телефонном звонке, то наверняка не хотел, чтобы она оставалась здесь. Она внимательно на него посмотрела в поисках признаков вины, но ничего не заметила.

– Остаться? – спросил Дикон. – Я бы хотел, чтобы ты никогда не уезжала. – Он казался искренним, по-настоящему искренним, впервые с тех пор, как появился на веранде.

– Мне следовало вернуться раньше, – сказала она. – Сейчас уже слишком поздно, понимаешь?

– Никогда не поздно. Дерьмо, – сказал Дикон, вскакивая на ноги.

– Что? – Эллисон огляделась вокруг. Захрустел гравий. Где-то вдалеке хлопнула дверца машины.

– Мы не должны быть здесь, наверху, – сказал Дикон, ухмыляясь, как маленький мальчик, которого застали с рукой в банке с печеньем. – Папа перенес свои медицинские документы сюда, так что технически это запрещено. По крайней мере, мы притворяемся, что это запрещено, пока мы втроем не захотим здесь покурить.

– Покурить?

– Не сигареты, – сказал он и подмигнул ей.

Эллисон последовала за Диконом вниз по лестнице и наблюдала, как он кладет ключи обратно в ящик стола отца, второй снизу. Когда она снова увидела фотографии на столе, она кое-что вспомнила.

– Эй, а кто такой Антонио?

– Кто? – спросил Дикон.

– Я видела его фотографию, – объяснила она. – Когда я смотрела все наши фотографии. Антонио Руссо? Это имя знакомо? Ему было девять лет, он жил здесь до меня.

– О да, – сказал Дикон, нахмурив лоб. – Антонио. Тони, я думаю, он уехал. Я думаю, он остался на неделю. У него было много проблем с поведением, поэтому ему пришлось устроиться на новое место. Пошли. Я не могу дождаться, чтобы увидеть лицо отца, когда он увидит тебя.

Энтузиазм Дикона казался искренним, но и его замешательство, когда она упомянула имя Антонио Руссо. Неужели он действительно забыл одного из своих приемных братьев? Возможно. У нее были друзья в начальной школе, имена которых она больше не помнила. И это было давно. Возможно, Роланд помнил об Антонио больше.

Эллисон и Дикон вышли на площадку. Эллисон остановилась наверху, посмотрела вниз и почувствовала, как ее душа парит, как воздушный шар.

– Солнце сияло изо всех сил, – спел кто-то теплым нежным голосом снизу. – И было странно, потому что была…

– Середина ночи, – сказала Эллисон.

Он стоял у подножия лестницы, улыбался ей и ждал. В его глазах она увидела тот же самый старый добрый и сияющий свет, который она помнила с первого дня, когда увидела его.

Она начала спускаться по лестнице, сначала медленно, а затем быстрее, пока она практически не упала вниз. Когда она достигла последней ступени, доктор Капелло распахнул объятья, и она пошла к нему. Когда она оказалась там, погруженная в его тепло, она забыла, что прошло тринадцать лет с тех пор, как ее забрали из этого дома, тринадцать лет с тех пор, как она видела этого человека, тринадцать лет с тех пор, как она называла это место домом. Она даже забыла, что он больше не был ее отцом, поэтому, когда она снова заговорила, она сказала то, что говорила тысячу раз раньше.

– Привет, папа.

Глава 14

Как только доктор Капелло оказался в ее объятиях, она тут же пожалела о том, что так сильно его обняла. Его плечи были худыми и костлявыми, острыми, как столовые приборы из нержавеющей стали, завернутые в бумажную салфетку. От него пахло больницей, чистящими средствами и лекарствами. Она начала отпускать его, и он прошептал:

– Еще нет, куколка. Я так долго этого ждал. – И она прижалась к нему, ради них обоих, потому что она тоже очень долго этого ждала.

– Скучала по тебе, – прошептала Эллисон.

– Скучал по тебе еще больше, – сказал он.

Она высвободилась из его объятий, чтобы взглянуть на него, на этого человека, который должен был стать ее отцом, если бы мир был таким, каким его желал видеть ребенок, а не мир глазами взрослых с их правилами и прихотями. Он выглядел почти таким же, каким она его помнила, только в его худшей версии. Волосы, которые Эллисон помнила каштановыми с проседью, теперь были седыми с каштановыми прожилками. Его загорелая кожа приобрела желтоватый оттенок, а коричневая борода стала белой, как снег. Только глаза остались нетронутыми временем. Яркие карие глаза, полные озорства и радости, точно такие, какими она их помнила.

– Так хорошо, что ты снова дома, – сказал он.

Он погладил ее по лицу, и она улыбнулась, счастливая, как ребенок.

Как она любила этого милого старика… как она скучала по нему. Она скучала его усам у себя на щеке. Она скучала по тому, как он гладил ее по спине, когда обнимал, сильно и нежно. Она не могла припомнить ни одного момента, когда он выходил из себя или повышал голос в гневе. Если он кричал, то только: «Будьте осторожны, дети! Смотрите друг за другом!», когда они бежали из дома к воде. И они были осторожны, потому что любили его и никогда не хотели причинить ему боль. О, Дикон говорил с набитым ртом. Роланд забыл свою домашнюю работу. Тора устраивала беспорядки. Эллисон терпеть не могла принимать ванну и плакала, когда кто-нибудь бросал на нее сердитый взгляд. Несмотря на все это, они были счастливой семьей, хотя и немного несоответствующей, и разношерстной, и все благодаря этому прекрасному мужчине, который дарил лучшие объятия в мире.

– Посмотри на себя, – сказал он, качая головой и улыбаясь. – Ты была милым ребенком, но теперь ты просто потрясающая.

– Прекрати. Ты говоришь это, как папа.

– Клянусь, видя, как ты спускаешься по этим ступенькам, дает мне надежду на лишние шесть месяцев жизни.

– Тогда я вернусь наверх и спущусь еще раз, – сказала она.

– Хотел бы я, чтобы это сработало, – сказал он.

– Удивлен?

– Тебе повезло, что у меня не случился сердечный приступ, когда мой старший рассказал мне, что ты здесь, – сказал он, качая головой. – Никогда. Мне и не снилось… Надеялся, да, но никогда не мечтал.

– Я мечтала, – сказала она. – Но никогда не надеялась.

Он снова поцеловал ее в щечку.

– Ты надолго? – спросил он.

– Сегодня мне надо ехать, – сказала она. – Но торопиться некуда.

Ему, похоже, не понравился ее ответ, но и спорить с ней он не стал.

– Уже плавала? – спросил он.

– Плавала? Вода ледяная.

– Раньше вас было не остановить.

– Мы плавали летом. Стоит ли мне напомнить тебе, что сегодня первое октября?

– Хм… а как насчет того, чтобы побродить? – спросил он. – Ты пойдешь со мной?

– Ты вернулся из больницы всего две секунды назад, – сказала она, глядя через его плечо на Роланда, который выходил из кухни. Роланд стоял в дверном проеме, тихо улыбаясь им обоим. Это была их первая встреча с прошлой ночи. На нем была та же одежда, что и вчера, за исключением того, что он сменил желто-черную фланелевую рубашку на красно-черную. Ей так много хотелось сказать ему, но все это могло подождать. Придется подождать.

– Он пытается уговорить тебя купаться без одежды? – спросил Роланд.

– Это в моем списке желаний, – сказал доктор Капелло.

– Ну так создай новый список, – сказал Роланд.

– Ты действительно думаешь, что нам следует пойти на пляж? – спросила его Эллисон.

– Я устал и умираю, но я еще не мертв. И тебе лучше поверить, что я проведу на пляже столько времени, сколько смогу, прежде чем уйти. С тобой или без тебя, куколка, – сказал он.

Он произнес это таким будничным тоном, будто усталость была для него такой же проблемой, как и его смерть.

– Хорошо, – сказала Эллисон. – Если Роланд одобряет, то пошли. Но только побродить. Одежду не снимать.

– В одну из таких ночей, когда вы все отвернетесь… – сказал он, когда Роланд помог ему надеть легкую куртку.

– Я бы предпочел, чтобы мы проводили с тобой как можно больше времени, – сказал Роланд. – Если ты не возражаешь.

– Нет, – сказал он. – Я не возражаю. Я останусь в одежде. Но только ради тебя. И Эллисон. И всех, у кого есть глаза.

– Спасибо. Я ценю это, – сказал Роланд. – А теперь вы двое идите и повеселитесь. Эллисон, не упусти его.

Доктор Капелло громко вздохнул, словно океанский бриз.

– Сколько тебе сейчас лет, Эллисон? – спросил он, пока они шли к выходу.

– Двадцать пять.

– Оставайся такой же, детка. Никогда, никогда не взрослей.

Доктор Капелло определенно выглядел старше и казался больным, но Эллисон никак не могла осознать тот ужасный факт, что он умирал и умирал очень быстро. Он шел медленно, но уверенно. Прилив закончился и влажный чистый песок был плотно утрамбован, отчего идти было легко.

– Как тут красиво, – сказал доктор Капелло, едва они дошли до кромки воды. В этот день погода была ветреной и прохладной, но солнце уже вышло, и вода была ярко-голубой.

– Идеально, – сказала она. – Ты часто тут бываешь?

– При каждом удобном случае, – сказал он. – Десять лет назад, когда я был здесь в такой же погожий денек, я сказал себе, – Винс, ты сделал достаточно. Ты сделал то, чем можно гордиться. Ты помог стольким детям, сколько смог. Пора заканчивать и наслаждаться семьей. – В тот же месяц я бросил работу. Может быть, мне следовало уйти раньше.

– Я читала статью на стене в твоем кабинете. Ты помог многим детям.

– Я пытался, – сказал он. – Я определенно пытался. С некоторыми не получилось. Преуспел с другими больше, чем мог себе представить. С остальными я сделал все, что мог.

– Никто не может требовать от врача большего, – сказала она.

– Ты могла, – сказал он. – Разве не так?

Она напряглась и пожала плечами. Она не ожидала, что они так скоро начнут этот разговор или вообще его начнут.

– Ты сделал со мной все, что мог, – сказала она.

– Я не справился, куколка. Мы оба это знаем. Ты бы уже давно приехала меня навестить, если бы было по-другому. Все в порядке. Ты можешь сказать об этом. Я ношу вину с собой каждый день.