Текст книги "Только мы вдвоем (ЛП)"

Автор книги: Тейлор Торрес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Позади меня хрустит ветка, и я резко оборачиваюсь, выдергивая один наушник. В лесу тихо и безлюдно, слышно лишь приглушенное пение Бон Ивер из зажатого в кулаке наушника. Я одна, но стволы деревьев достаточно толстые, чтобы скрыть даже самого упитанного человека.

– Эй?

Слева раздается еще один хруст, и я подпрыгиваю на месте.

– Бу! – ревет чей-то голос, и чужие руки сжимают мои плечи, пока я кричу.

Кэт отступает назад, заходясь от смеха и хватаясь за бок своего темно-синего пальто.

– Кэт! Ты просто ненормальная. Я чуть не описалась!

Она всё еще смеется, утирая слезу со щеки.

– О, Салли, видела бы ты свое лицо!

Она передразнивает мою реакцию, которой я якобы разразилась, и я шутливо шлепаю её по плечу. Я никогда не могу долго злиться на неё, когда она использует это прозвище из нашего любимого фильма.

– Вы двое закончили?

Высокая фигура в черном пальто шагает вперед, его темные черты лица резко контрастируют с кристально чистым снегом на земле. Эмброуз останавливается в двух футах от меня и, не особо заботясь о деликатности, медленно изучает меня взглядом.

– Что он здесь делает?

Эмброуз весело приподнимает бровь.

– Это я его попросила прийти. Он практически заставил меня умолять. Всё будет как в старые добрые времена! – радуется Кэт, пихая его локтем в бок.

Эмброуз тянется к хоккейным клюшкам у меня под мышками, будто его присутствие здесь – самая обычная вещь.

– Я не мог оставить вас двоих играть здесь в одиночестве. Зная вас, девочки, живой из этого леса выбралась бы только одна.

– Какое благородство, – бормочу я себе под нос.

Только Эмброуз может преподнести совместную прогулку так, будто он жертвует своим временем ради благотворительности.

– Что ты сказала, Мышка?

– Ничего.

Я круто разворачиваюсь на каблуках и направилась к озеру. Когда мы выходим на открытое место, всё мое накопившееся раздражение испаряется. Лед на озере гладкий и нетронутый – доказательство того, что это место остается нашим самым сокровенным секретом. Деревья отражаются в похожей на стекло поверхности, отчего всё вокруг кажется картиной. На соседних деревьях щебечут птицы, а солнце, пробивающееся сквозь ветви, заливает нас осколками света и тепла. Я могла бы остаться в нашем маленьком Эдеме навсегда.

Мы выходим на лед без коньков. Мы никогда их не надеваем. Много лет назад мы поняли, что риск поскользнуться и покататься прямо в ботинках – это огромная часть веселья. Я использую шелковый шарф, подаренный мамой, чтобы убрать волосы от лица. Она без умолку трещала о том, что он дизайнерский и его нельзя носить по пустякам. Так что, естественно, я нацепила его для уличного веселья. Эмброуз наблюдает за мной, пока я приподнимаю кудри с шеи, и я внушаю себе, что уши у меня горят от холода на улице.

– Как решим, кому какая сторона достанется? – спрашивает Кэт.

Левая сторона озера ставит игрока в невыгодное положение из-за подводного склона. Из-за этого лед там слегка неровный, и приходится постоянно следить за равновесием и координацией. Терпеть не могу левую сторону.

Я шевелю мозгами:

– Как насчет «камень, ножницы, бумага»?

Эмброуз ухмыляется:

– Оу, она у нас сентиментальная. Как это мило, а?

Кэт тыкает его под ребра, и он кряхтит.

– Не будь мудаком.

Эмброуз хмурится:

– Кто тебя научил так разговаривать?

Она пожимает плечами:

– Мейтленд.

– И чему еще тебя научил Мейтленд?

Её ухмылка становится озорной:

– О, братец, не думаю, что ты вообще хочешь зна…

Эмброуз затыкает ей рот ладонью, заглушая её смех, пока его лицо заливается краской.

Он резко переводит взгляд на меня:

– Мара. Выбирай что-нибудь другое.

Я безуспешно пытаюсь скрыть смех за кашлем.

– Ладно. Как насчет угадать число от одного до десяти?

Кэт согласно кивает.

– Хорошо, я загадал. Каковы ваши варианты? – спрашивает Эмброуз.

Я выбираю четыре, свое счастливое число, а Кэт называет семь.

– Было шесть. Кэт, тебе достается правая сторона.

Кэт вопит от восторга, а я прищуриваюсь, глядя на Эмброуза. Я вполне допускаю, что он намеренно подстроил всё так, чтобы мне досталась левая сторона, но доказать это никак не могу.

– Не расслабляйся, Мышка, – усмехается он, направляясь к стартовой позиции.

Я бормочу ругательство ему вслед. Ну почему он такой козел?

Мы с Кэт встаем посреди озера, скрестив концы наших хоккейных клюшек. Несмотря на подколы Эмброуза, внутри у меня всё трепещет от предвкушения. Здесь, на льду, мы снова втроем, как в старые времена. Чуть старше. Сильно изменившиеся. Но всё еще только мы втроем. Эмброуз держит шайбу над нашими головами, отсчитывая от пяти. Но прежде чем он успевает произнести «один», со стороны леса раздается голос.

– И что это у нас тут происходит?

Брэндон уже ступает на лед, пока мы все в шоковом молчании уставились на него. Я застываю на месте, когда он останавливается рядом со мной и запечатлевает на моих губах приветственный поцелуй. От его теплых губ мне становится только холоднее.

Ко мне возвращается дар речи:

– Что ты здесь делаешь?

– Я пришел поиграть.

– Я имею в виду, как ты узнал, что я здесь?

Он беспечно пожимает плечами:

– Я пошел за тобой.

Я чувствую себя беззащитной и сгораю от стыда – мне слишком неловко повернуться к Эмброузу и Кэт и увидеть осуждение на их лицах.

Эмброуз говорит сквозь сжатые зубы:

– Нам и так хватает людей.

Я бросаю быстрый взгляд на Кэт – её взгляд один в один повторяет взгляд брата.

Брэндон смеется, но как-то снисходительно:

– Ну, раз уж я здесь, нас теперь четверо. Если моя математика меня не подводит, это значит, что мы легко можем сыграть два на два.

– Давай лучше вернемся ко мне домой, – предлагаю я, дергая его за рукав.

Он не сводит глаз с Эмброуза.

– Да ладно тебе, чувак, – подначивает он. – Посмотри на себя. Неужели тебя может напугать кто-то вроде меня?

Постороннему могло бы показаться, что Брэндон просто шутит, но я отчетливо расслышала вызов в его голосе. Эмброуз тоже его слышит и заглатывает наживку.

– Ладно. Кэт, ты со мной.

Эмброуз отводит Кэт на несколько футов в сторону, чтобы обсудить тактику игры, а я в ужасе уставилась на своего парня.

– Брэндон. Я же говорила тебе, что сегодня провожу время с Кэт.

Он улыбается мне, но его слова – чистый лед:

– Я заскочил к тебе, когда ты как раз уходила. Ты оставила у меня свой экземпляр «Грозового перевала». Я просто хотел посмотреть, куда это ты сматываешься посреди леса. Я даже оставаться не собирался.

Он приближает губы к моему уху, и его шепот звучит злее любого крика:

– Но потом я увидел его. Подозрительно, что моя девушка скрывает от меня, что тусуется с другим парнем, тебе не кажется?

У меня щиплет в носу от этого обвинения.

– Да я вообще не знала, что он придет! Кэт позвала его и мне ничего не сказала. Я бы никогда не стала тебе в таком врать.

– Вы уже готовы или вам отдельный номер снять? – кричит Эмброуз, направляясь обратно к нам.

Их приближающиеся силуэты расплываются передо мной, и я быстро тру глаза. Эмброуз переводит взгляд с меня на Брэндона, его челюсти сжимаются, а Кэт недовольно поджимает губы.

Я хлопаю рукавицами и улыбаюсь:

– Давайте играть! Мы вас в порошок сотрем.

Не проходит и пятнадцати минут, как я понимаю, что поторопилась с выводами. Мы с Брэндоном не сокрушили ничего, кроме собственного достоинства. Счет 10:2 к огромному удовольствию Эмброуза. То, что начиналось как безобидные подколы, быстро переросло в откровенные оскорбления между парнями, и мы с Кэт по очереди закатываем глаза от этой тестостероновой битвы. Эмброуз даже отказывается пользоваться ингалятором, хотя тот ему явно необходим.

Поскольку клюшек всего две, мы с Кэт отдали их парням, а сами заделались защитниками, играя исключительно ногами. Брэндон срывается на меня каждые несколько минут, заявляя, что я постоянно путаюсь под ногами или мешаю ему, в то время как Эмброуз и Кэт скользят по льду легко и слаженно, предугадывая каждое движение друг друга.

Когда счет Кэт и Эмброуза доходит до пятнадцати, я вскидываю руки в знак поражения, окончательно выбившись из сил. Я с радостью признаю их победу, если это значит, что я смогу наконец пойти домой и отогреться в горячей ванне.

– Я сдаюсь! – кричу я. Они стоят меньше чем в двадцати футах от нас, но ветер усилился, и расслышать слова трудно.

Позади меня Брэндон недовольно фыркает, и я оборачиваюсь как раз в тот момент, когда он с нескрываемой яростью кидает клюшку на лед. Из места удара вырывается тихий треск, и крошечные ниточки трещин разбегаются к моим ботинкам. В любой другой ситуации этот едва слышный звук ломающегося льда мог бы показаться красивым зрелищем. Даже завораживающим. Но я прекрасно понимаю, чем это грозит здесь, на этом хрупком участке озера.

– Эй. Не делай так. Это опасно, – говорит Эмброуз, быстро подъезжая к нам. Его голос звучит серьезно и твердо, в нем не осталось и следа от парня, которому на всё плевать.

Брэндон поворачивается к нему:

– Что? Вот это? – он снова бьет клюшкой по льду. Треск громом разносится в воздухе, и этот резкий звук отдается у меня в ушах. Тонкие волокна трещин превращаются в глубокие расселины, и я вскрикиваю.

– Прекрати! – кричит Кэт.

Лицо Брэндона искажается уродливой маской упрямства, делая его неузнаваемым. Со смехом он снова обрушивает клюшку вниз, ни во что не осознавая всю серьезность ситуации. Расселины превращаются в ледяные глыбы, которые вразнобой уходят под воду прямо вокруг наших ног. Всё мое тело умоляет бежать, но страх парализует меня.

– Брэндон, остановись! – кричу я.

– Ты совсем из ума выжил?! – ревет Эмброуз так, что на его шее вздуваются вены.

Брэндон резко останавливается. Его тело расслабляется, и кажется, будто он задвинул того безумного незнакомца, который только что завладел его телом, обратно в закоулки своего сознания.

– Да расслабьтесь вы, – смеется он, швыряя клюшку по льду к ногам Эмброуза. – Я просто прикалывался.

Кэт яростно смотрит на него и уходит прочь. Эмброуз не двигается ни на дюйм, и на секунду мне кажется, что он сейчас врежет Брэндону по лицу. В каком-то смысле мне даже хочется этого. То, что происходит дальше, случается слишком быстро, чтобы я успела это осознать. Это занимает меньше времени, чем требуется, чтобы сказать: «Раз, Миссисипи». Меньше времени, чем мне требуется, чтобы понять: мой последний вдох должен был быть глубоким, потому что он окажется последним.

В один миг я стою на льду с Эмброузом и Брэндоном, а в следующий – меня там уже нет. Ледяная вода ножом вонзается в каждый открытый сантиметр кожи. Мой мозг становится заторможенным, будто его тащат сквозь грязь, пока он пытается осознать происходящее. Первое, что приходит в голову, – это то, как темно под льдом, учитывая, как светло снаружи; мое горло сжимается, сигнализируя мозгу о немедленной потребности в воздухе, пока мое тело бьется в режиме выживания.

Я вытягиваю руки над головой, и меня накрывает волна растерянности и паники, когда они натыкаются на твердое препятствие.

Меня уносит прочь от проруби, в которую я провалилась.

Я хаотично бью руками во тьме, и они швыряют меня в разные стороны в поисках полыньи, но затуманенное зрение не позволяет мне найти выход. Навязчивые мысли полностью вытесняют всё остальное.

«Ты умрешь, – твердят они. – Ты умрешь, ты умрешь, ты умрешь».

Мои ноги обмякают, я заглатываю еще больше воды. Мне больше не кажется, что вокруг так холодно, и я с радостью принимаю тепло, которое зарождается в пальцах ног и поднимается выше. Я помню, как нам рассказывали, что при переохлаждении кровеносные сосуды расширяются – это последняя попытка организма согреть конечности. Я еще раз поднимаю глаза вверх, замечая, как красив этот лед. Солнце достигло своего зенита, заставляя полупрозрачную толщу светиться золотом, и я думаю, что именно так, должно быть, чувствуешь себя, оказавшись запертой внутри снежного шара.

Первое, что я ощущаю, – это тепло. Не то тепло, которое чувствуешь, когда слишком долго не двигался и онемел, – настоящее тепло. Мои ноги укутаны во что-то мягкое и уютное, и от этого комфорта мне хочется снова провалиться в беспамятство.

Затем до меня доносится невнятное бормотание. Голоса тщетно пытаются говорить шепотом и кружат над моей головой, заставляя меня зарыться поглубже в свой кокон. Мышцы протестующе ноют при каждом движении, и я тихонько стону от боли.

– Мара, милая? Ты проснулась?

Папин голос звучит совсем рядом, я чувствую привычный запах кофе от его дыхания. Слова кажутся слишком далекими, чтобы их поймать, и я лишь мычу в ответ.

– Принцесса, мне нужно, чтобы ты села, если можешь. Покажи нам, что ты в порядке.

В его голосе сквозит тревога, поэтому я открываю глаза и медленно заставляю свое тело принять сидячее положение. Взгляд фокусируется на обстановке, и я вижу, кому принадлежали остальные голоса. Кэт и Алима сидят на моей кровати, глядя на меня с одинаковым выражением облегчения на лицах. Папа глубоко выдыхает, и напряжение немного спадает с его плеч.

– Что произошло? – спрашиваю я, протирая глаза.

– Ты провалилась под лед. Тебя унесло от проруби… мы не могли тебя найти. – Кэт кладет свою руку на мою.

Её глаза наполняются слезами, и я сжимаю её руку в своей. Синяки под её глазами совсем потемнели, будто она не спала несколько дней.

– Я помню. Я пыталась найти дорогу назад. Пыталась…

– Тсс, – Алима приглаживает мои волосы. – Не нужно переживать это заново. Теперь ты в безопасности.

– Как я выбралась?

Папа неловко чешет затылок. Я вижу, как тяжело ему говорить обо всем этом.

– Никак бы не выбралась, если бы тот парень не оказался настолько глуп, чтобы прыгнуть вслед за тобой, – говорит он, но его голос звучит почти ласково.

– С Брэндоном всё в порядке? Где он? – в панике спрашиваю я.

– Брэндон?

– Ты сказал, что он прыгнул, чтобы спасти меня. С ним всё хорошо? – я уже начинаю не на шутку пугаться.

У папы так и отвисает челюсть.

– Брэндон ни хрена тебя не спасал. Этот парень впал в ступор в ту же секунду, как ты ушла под воду. Тебя оттуда вытащил Эмброуз.

– Эмброуз? – шепчу я.

– То, как поступил Брэндон, крайне безответственно. Мы просто рады, что Эмброуз оказался рядом и что с тобой всё хорошо, Мара. – голос Алимы звучит мягко, но при упоминании имени Брэндона её челюсти сжимаются.

Я обвожу комнату глазами.

– Где он?

Кэт с матерью переглядываются, обмениваясь знаками, которые я не могу разгадать, и мое сердце начинает бешено колотиться в груди.

– Где Эмброуз? – требую я уже тверже.

Отвечает папа:

– Валяется в постели, как и ты. С ним всё нормально, только подхватил сильный отит.

Игнорируя скованность во всем теле, я выбираюсь из кровати, чтобы натянуть спортивные штаны поверх пижамных шорт. Алима вскидывает руки, как бы говоря: «Воу, полегче».

– Воу-воу-воу. Ты никуда не пойдешь, юная леди.

Я натягиваю худи через голову.

– Мара Хименес Мякинен, марш обратно в постель сию же секунду, – командует папа. Он никогда не называет меня полным именем, и если бы мне не было так больно, я бы рассмеялась. Из его уст оно звучит как-то чуждо.

Кэт вздыхает:

– Я вообще не понимаю, зачем вы двое пытаетесь. Вы же знаете, она всё равно не послушается.

Очевидно, её слова попадают в точку, потому что никто не останавливает меня, когда я выхожу из дома и направляюсь к дому 164 по Уинсом-лейн. Я взлетаю по ступеням через одну, кусая изнутри щеку от боли, и, даже не подумав постучать, вваливаюсь в комнату Эмброуза.

Я быстро закрываю за собой дверь, тяжело дыша от усталости.

– Ты чего выглядишь так, будто от копов убегаешь?

Эмброуз сидит в постели, положив книгу на колено. Он снял линзы, и черные очки обрамляют его зеленые глаза. Сегодня они нежно-зеленые, как мускатная дыня. На нем нет футболки, и я позволяю себе с удовольствием на него поглазеть. В конце концов, я только что чуть не умерла, черт возьми.

– Я всегда знала, что ты придурок, но не думала, что ты самоубийца, – говорю я, опускаясь на свободное место в ногах его кровати. Мой опыт на грани жизни и смерти придал мне изрядную смелость. Эмброуз смотрит на меня с любопытством.

– Не мог же я позволить умереть лучшей подруге моей младшей сестры. Что бы я тогда был за брат?

– Ты мог дать Брэндону спасти меня. Я вообще-то его девушка.

Эмброуз издает короткий, пустой смешок:

– Если бы я предоставил это ему, ты бы сейчас здесь не сидела. – тяжесть этой правды обрушивается на меня. Он прочищает горло и добавляет: – Ну или, может, он бы и спас тебя. Не знаю. Я толком не дал ему шанса – прыгнул сразу же, как только ты провалилась.

Он пытается смягчить мой стыд от того, что собственный парень бросил меня умирать, и это проявление великодушия, которого я никак от него не ожидала.

Я грызу ноготь – моя самая дурная привычка.

– Ты прямо как юный Джордж Бейли. – Эмброуз недоуменно хмурится. – Джордж Бейли. Из «Эта замечательная жизнь». Когда он был ребенком, его младший брат провалился под лед, когда они катались на санках. Джордж прыгнул за ним, спас его и заработал отит. Ты – Джордж. А я – маленький Гарри Бейли, дева в беде, – тараторю я. – Хотя технически он не мог быть девой в беде, он же мальчик. Тот факт, что для выражения «дева в беде» нет мужского аналога, – это такой сексизм, и…

– Почему он это делает? – спрашивает Эмброуз едва слышно, словно самого себя.

– Что?

– Почему Джордж рискует жизнью, чтобы спасти его?

Я пожимаю плечами, проводя большим пальцем по строчке на его стеганом одеяле. А когда поднимаю глаза, то ловлю его взгляд и держусь за него так же, как он держал меня там, подо льдом.

– Потому что он его любит.

14

Настоящее

Я бесцельно бреду по бесконечным белым коридорам, перед глазами всё расплывается, а колени подкашиваются. Я заблудилась в каком-то лабиринте – моими единственными ориентирами служат звуки больничных мониторов и невнятные разговоры врачей.

И тут я снова это слышу. Стон.

Эти звуки принадлежат моему папе, я уверена. Они тихие, но в них столько боли, что они заставляют меня бежать по белым коридорам. Налево. Направо. Налево. Прямо. Я не могу понять, в правильном ли направлении двигаюсь, потому что новые звуки, доносящиеся от папы – полные отчаяния жалобные стоны – эхом отскакивают от стен, будто у них нет одного источника. Будто они раздаются отовсюду.

– Папа? – кричу я.

Эти звуки невыносимы. Словно ножи по ушам.

– Папа, скажи мне, где ты!

Я протягиваю руку, хватаясь за стену, чтобы удержать равновесие, но проваливаюсь сквозь штукатурку. Я кричу, резко выдергивая руку обратно. Ноги подкашиваются, и я опускаюсь на пол на четвереньки. Я снова слышу его, на этот раз громче.

Ползи к нему, если придется.

Мои ладони отдергиваются от ледяного кафеля на полу. Почему он такой холодный? Я ползу быстрее.

– Мара, – умоляет он.

Завернув за очередной угол, я вижу приоткрытую маленькую дверь. Я ползу к ней, не обращая внимания на хруст под коленями. Пол подо мной превратился в лед. Наконец я добираюсь до его палаты, и мой взгляд утыкается в изножье папиной больничной койки. Его жалобные стоны стали какими-то детскими. Будто ему сейчас больше помогло бы утешение матери, а не мое. И всё же я ползу к нему.

Онемевшими руками я хватаюсь за поручень у его головы и приподнимаюсь, совершенно не чувствуя движений. Я нависаю над ним.

– Я здесь, пап, – говорю я, протягивая руки к его ладоням.

Он резко отстраняется от боли. Его жалобные стоны переходят в рыдания. Хрустальные сосульки свисают с кончиков его жестких волос. Его посиневшие губы распухли и потрескались, и я хочу отвернуться, но не могу. Точно так же, как проезжаешь мимо автомобильной аварии: боишься того, что можешь увидеть, но зрелище катастрофы всё равно манит тебя смотреть. По его рукам пробегают крупные мурашки, и я понимаю: если я быстро не согрею его, он умрет.

Я протягиваю к нему руки в последний раз, сжимая его ладони в своих. Он вскрикивает и, собрав последние силы, снова вырывается, и мое сердце ухает вниз.

Меня охватывает отчаяние.

– Почему ты не позволяешь мне помочь тебе?

– Ты не можешь мне помочь. – от его леденящих слов температура падает еще ниже, хотя вокруг и без того жуткий холод. – Ты холодная, Мара, – с болью говорит он. – Такая холодная, что онемела. Тебе нечего мне дать.

Я в ужасе смотрю на него. Не желая сдаваться, я хватаю его за руки и пытаюсь передать ему всё тепло, что есть в моем теле, но чем дольше я его держу, тем холоднее становится в комнате. Я передумываю, пытаюсь разжать пальцы, но не могу. Мои руки намертво сцепились на нем.

Он вскрикивает, когда из моих пальцев начинает сочиться иней, перебираясь на его тело, жадно впитывая его тепло. Я изо всех сил пытаюсь отдернуть руки, пока его плач становится всё громче.

– Прости! – кричу я. – Я пытаюсь отпустить! Прости меня!

Его тело сводит судорогой, и оно тут же обмякает. Маленькое белое облачко пара вырывается у него изо рта, когда он шепчет:

– Тебе нечего мне дать.

Я резко просыпаюсь, больно ударившись локтем о прикроватную лампу. Я ругаюсь и мысленно обещаю себе утром переставить её на комод. Я подношу руку к вороту ночной рубашки, оттягивая насквозь промокшую ткань от груди. Кошмары начались на прошлой неделе и с тех пор не прекращаются. Я и так почти не сплю, а теперь и те жалкие несколько часов, что мне удается выкроить, пошли прахом. Я променяла один кошмар на другой. Я до сих пор помню лицо Лоры, когда она сказала мне, что в состоянии здоровья моего папы появились «новые изменения». Это завуалированное ему становится хуже.

Даже если бы она мне не сказала, я бы и сама всё поняла по звукам, доносящимся из его комнаты. Хрипы слушать невыносимо, а его редкие стоны заставляют меня трусливо сбегать наверх.

Я протягиваю руку в темноте, нащупывая стакан воды, который всегда оставляю себе. Запрокинув голову в предвкушении спасения от сухости во рту, я недовольно кряхчу, понимая, что он пуст.

Я сползаю с кровати и обуваю самые мягкие тапочки – единственные, в которых можно пройти бесшумно и незаметно для Отсо. Расшатанные ступеньки не издают ни звука под моими ногами, и я мысленно посылаю благодарность Богу. На кухне кромешная тьма, но мне не нужен свет, чтобы найти дорогу к холодильнику. Я не архитектор этого дома, но могу безошибочно передвигаться по нему с закрытыми глазами: его планировка стала частью самого моего существа.

Я наполняю стакан до краев водой, мои руки подсвечены полоской света, сочащейся из приоткрытой дверцы холодильника. Два часа ночи, и дом окутан тишиной, которая кажется скорее тягостной, чем успокаивающей.

Я осторожно толкаю дверцу холодильника, закрывая её, и прохожу мимо папиной комнаты, когда слышу это.

Стон.

Я застываю на месте, скованная невидимыми цепями, которые не дают мне сбежать, как обычно, пока стоны продолжаются. Они тихие, но при этом эхом отдаются у меня в черепе, будто их усилили до ста двадцати децибел.

Помоги ему, помоги ему, помоги ему.

Я тянусь к дверной ручке, но застыла в нерешительности. Может, всему виной кошмары, страх или просто недосып, но я готова поклясться, что вижу, как облачко холодного воздуха заволакивает дверную ручку. Я резко отдергиваю руку и отступаю наверх. Пока я укладываюсь обратно в постель, весь этот сон постепенно превращается в размытое пятно в памяти, но одна мысль остается. Крупица правды, которая с неистовой силой переносится из моего подсознания в реальность, материализуясь и обретая собственные кости, плоть и черные, как чернила, когти.

Мне нечего ему дать.

Эмброуз не приходил в дом уже неделю. Я делаю вид, будто единственная причина, по которой я знаю точное количество дней, что мы не виделись, заключается в том, что риелтор звонила мне трижды, чтобы разузнать, как продвигается ремонт, но каждый день, когда мои руки погружаются в землю, я раздумываю, не пойти ли мне через дорогу и не проведать ли его.

Я могла бы сказать ему, что мне нужна помощь в выборе лучшей грунтовки, или спросить, чем отличается шлицевая отвертка от трехлопастной, но гордость не позволяет мне этого сделать. Благодаря целому миру знаний под названием интернет я стала отлично разбираться в домашнем ремонте и не стану притворяться дурочкой, чтобы удовлетворить свое любопытство. Даже ради Эмброуза Кинга.

Поэтому, когда я замечаю на кухонном столе тонкий белый конверт с именем Эмброуза на лицевой стороне, а Лора говорит мне, что это чек для него, я настаиваю на том, чтобы отнести его самой.

– Ты уверена? – спрашивает Лора, и на её лице отчетливо читается нерешительность. – Я планировала заставить его взять деньги. Этот парень ни в какую не соглашается.

– Конечно, – говорю я. – Я всё равно уже ухожу, и мне нужно задать ему вопрос насчет досок на заднем дворе.

Если Лора и поняла, что я блефую, то она достаточно деликатна, чтобы не озвучивать это. Я бегу наверх, чтобы быстро принять душ. Раз уж я собираюсь приврать о том, что мне нужно отлучиться, то с тем же успехом могу сделать кое-какие дела. Я давно собиралась вернуться в питомник Надин и купить еще растений для папиной комнаты. Может, если я окружу его другими живыми созданиями, он не заметит, что мои посещения стали реже. Опять.

Опавшие листья на улице усыпали лужайки, и я намеренно иду прямо по двору Эмброуза вместо подъездной дорожки, чтобы услышать знакомый хруст под ногами. Сколько бы лет тебе ни исполнилось, этот хруст никогда не перестает приносить удовольствие.

Перебирая в одной руке конверт, я стучу в дверь, мысленно репетируя оправдание, почему Лора не смогла занести деньги сама. В последний раз я видела Эмброуза в Старом Клене. Но при свете дня всё внутри меня призывает отступить, забыть о секретах, сокрытых нами в темноте.

Дверь открывается, и моя улыбка становится натянутой, когда я вижу, что это Аня. Она всегда выглядит великолепно без малейших усилий, и сегодня не исключение. И неважно, что темные круги под её глазами кажутся синяками от усталости, а щеки запали, – она всё равно умудряется выглядеть как какая-нибудь супермодель, у которой позади всего лишь поздняя ночь в клубе. Когда у меня появляются темные круги, я выгляжу так, будто едва выжила в драке с Рокки Бальбоа. И то с трудом.

– Да? – холодно спрашивает она.

Я сглатываю.

– Эмброуз дома?

– А похоже, что он здесь?

Моя внутренняя язва так и рвется наружу. Откуда мне знать, если дверь открыла ты? Но сейчас утро вторника. Утром вторника я вполне могу быть выше этого.

– Что ж, когда увидишь его, передай ему, пожалуйста, чтобы заглянул к нам? У меня для него чек.

Я не осмеливаюсь доверить деньги Ане, и она достаточно умна, чтобы не предлагать этого самой. Я поворачиваюсь, чтобы уйти.

– Хочешь подождать внутри, пока он не вернется? Он должен быть через пару минут. – От её приторной улыбки меня бросает в пот.

Ловушка.

Она как сирена, манящая меня в темные, мутные воды, и в моей голове вовсю ревут сигналы тревоги, но я всё равно отвечаю:

– Конечно. – Я полная идиотка.

Мы заходим в гостиную, которая ни капли не похожа на ту, что я помнила. Пока мы усаживаемся на диван – глубокого углового монстра, будто сошедшего со страниц каталога современного дизайна – я оглядываю остальную комнату. Разбросанные повсюду элементы декора выглядят стильно и утонченно. Сексуально. Единственный предмет мебели, который я узнаю, – это старинная тумба под телевизор из тикового дерева. Её полки по-прежнему забиты абсурдным количеством кассет VHS и DVD-дисков, несмотря на то, что в наши дни в мире безраздельно властвуют стриминги. Мой взгляд перемещается к углу нижней полки, где лежит фильм «Практическая магия». Прямо как и всегда.

– Обещай мне, Мар. Обещай, что мы всегда будем сестрами, как Салли и Джилли.

– Обещаю.

– Куда я, туда и ты, верно?

– Куда ты, туда и я, Кэт.

– Итак, – Аня пронзает тишину. – Эмброуз рассказывал, что вы знакомы с самого детства.

Её тон звучит скучающе, но глаза остаются острыми. Хищными.

– Да, – только и говорю я.

– Я видела фотографии. Эмброуз был таким длинным и тощим, когда был в возрасте Мэтти. – при упоминании сына её взгляд смягчается, но тут же снова становится жестким. На её лице играет хитрая ухмылка. – Я бы никогда не подумала, что он вырастет в такого сексуального мужчину. А ты?

Она вовсю размахивает наживкой прямо перед моим носом, подталкивая меня клюнуть.

– А где сегодня Мэтти? – выдыхаю я.

Она переводит внимание на выбившуюся нитку на диванной подушке и говорит:

– Он у друга в гостях.

Я думаю о Лоре, и по какой-то причине, которую я не могу точно определить, мысль о том, что у Ани есть родная сестра, вселяет в меня смутное беспокойство. А тот факт, что это кто-то настолько добрый и самоотверженный, делает всё еще более странным. Я складываю конверт в руке.

– Пожалуй, мне лучше вернуть это Лоре, чтобы она передала Эмброузу. Похоже, она гораздо лучше знает его расписание.

При упоминании имени сестры лицо Ани кривится.

– Тебя подослала Лора? Почему она просто не занесла его сама?

– Я сама предложила. Она в последнее время по уши в делах.

Аня усмехается.

– Весьма в духе Лоры. Она так умело строит из себя мученицу, что ей даже не приходится просить других выполнять её прихоти.

Меня охватывает желание защитить свою новую подругу.

– Лора не такая.

– На меня она производит именно такое впечатление, – говорит она с прежним скучающим видом.

– Странно.

– И почему же?

– Мне казалось, хотя бы её младшая сестра должна признавать её искренность.

Лицо Ани искажается злобой, и мы обе понимаем, что я застала её врасплох. Она не ожидала, что я знаю о ней такие личные подробности, прямо как она обо мне. Это ребячество, но я упиваюсь этой маленькой победой.

Шлюзы её едва сдерживаемого презрения распахиваются настежь.

– Ты же знаешь, что такую трусиху, как ты, никто в этом городе видеть не хочет, да?

Вот оно. Зверь во всей красе. Зачем было заманивать меня в свое логово, если можно было просто оторвать мне голову прямо у дверей? Её слова больно жалят, но я не стану с ней спорить. Я трусиха. Трусиха, которая бросила родной город и всех в нем, когда не смогла посмотреть в глаза последствиям собственных поступков.

– Я хочу убраться отсюда ничуть не меньше, чем ты хочешь избавиться от меня, Аня.

От моего признания она вздрагивает. Ей, должно быть, и в голову не приходило, что я могу ненавидеть себя сильнее, чем все остальные вокруг. Входная дверь открывается, и её челюсть сжимается в защитном порыве.

– Он смирился с тем, что произошло. Не утягивай его обратно в то прошлое, он и так себя достаточно винил.

Мое горло перехватывает.

– Он винил себя?

Эмброуз выходит из-за угла и застывает как вкопанный, видя, как мы с Аней сидим друг напротив друга. Мои руки дрожат, и я прячу их под бедра, надавливая всем весом достаточно сильно, чтобы сосредоточиться на боли, а не на словах Ани.