Текст книги "Только мы вдвоем (ЛП)"
Автор книги: Тейлор Торрес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)
3
Прошлое, 10 лет
Мальчик молча смотрит на нас в ответ, давая понять, что не заговорит первым. Я переминаюсь с ноги на ногу, разглядывая его. Он выше меня, но детская припухлость на щеках наводит на мысль, что он моего возраста или что-то вроде этого. Волосы цвета полуночи спадают беспорядочной копной на его голове, и я задаюсь вопросом, слышал ли он вообще когда-нибудь о расческе. Он выглядит обычным и неприметным, пока не поймаешь его взгляд. Их мшистый цвет, обрамленный густыми черными ресницами, ярко выделяется на фоне всей остальной его внешности. Они острые и пугающие, но я не могу отвести взгляд. Эти глаза устремляются на меня с любопытством, и моя спина напрягается под этим вниманием. Мой отец прочищает горло.
– Привет. Меня зовут Соломон Мякинен, а это моя дочь Мара. Мы живем напротив, – говорит он, указывая большим пальцем назад за себя. – Мы видели, как ваша семья переезжает и захотели познакомиться. Думаю, вы с Марой можете быть в одном классе. Уверен, у вас обоих много общего.
Его улыбка натянутая, и очевидно, что он пытается познакомить меня с этим пацаном в надежде, что тот станет моим другом. Я бледнею от его отчаяния.
От молчания мальчика мне становится не по себе, но тут он наклоняет голову, глядя на меня.
– Ты любишь животных?
Я пожимаю плечами, кивая подбородком на кота у себя на руках.
– Я люблю кошек. Это Чеддер.
Его брови хмурятся.
– Чеддер? Зачем называть кота Чеддером?
– Потому что мою двоюродную сестру зовут Бри, так что это имя уже было занято.
Отсутствие реакции с его стороны означает, что он либо не понял мою шутку, либо просто не посчитал её смешной. Ставлю на второе, и мой отец прочищает горло уже второй раз за три минуты. Все идет просто отлично.
– Твои родители дома, сынок?
– Да, секунду. Мам! – зовет он в дом.
Спустя минуту миниатюрная женщина заполняет собой дверной проем. Широкая улыбка на её лице сразу же располагает меня к себе. Хиджаб на ней переливается множеством оттенков синего, из-за чего кажется, будто её лицо покоится в объятиях океана. Она красива. Сын пошел в неё своей теплой кожей, но если его глаза – приковывающие внимание и пронзительные, то карий цвет её глаз – теплый и приветливый.
Пока мой отец повторяет приветствия и говорит о вещах, о которых обычно говорят взрослые, я снова бросаю взгляд на мальчика и обнаруживаю, что он уже изучает меня. Вместо того чтобы отвернуться, я выдерживаю его взгляд, гадая, кто первым отведет глаза. Он словно чувствует брошенную мною перчатку, потому что слегка разворачивает корпус, вставая более ровно напротив меня, и едва заметно прищуривается. Мы стоим так, не моргая, пока его мама не обращается ко мне.
– Мара, через полчаса я везу Эмброуза и его младшую сестру в зоопарк. Не хотите ли вы с отцом присоединиться к нам? Мы были бы очень рады.
Я неохотно признаю поражение и перевожу взгляд на добрую женщину перед собой. Если её предложение продиктовано жалостью, я этого не замечаю. Её улыбка заставляет меня поверить, что она действительно хочет, чтобы мы поехали, и вот так мы с папой оказываемся в нашем стареньком хэтчбеке по пути в зоопарк, следуя за машиной семьи Кинг.
Мы едем с опущенными стеклами, и я утыкаюсь лицом в сгиб локтя, вглядываясь в знакомый городок, который знаю всю свою жизнь. Спек-Лейк – город настолько крошечный, что напоминает не более чем пятнышко на карте. Если моргнуть слишком быстро, можно проехать его насквозь и даже не заметить. Когда в детстве я спросила папу, почему вокруг так мало детей, он ответил, что это потому, что Спек-Лейк – это городок для пенсионеров.
Мои родители переехали сюда в 90-х, потому что в то время здесь было много новых возможностей для работы. Мой отец возглавлял строительную бригаду, которая реконструировала объекты под нужды пожилых людей, а художественное образование моей мамы сделало её очень востребованной в досуговом центре. Они влюбились в эту семейную атмосферу и сплоченную общину и решили пустить корни. Но когда масштабная реконструкция города недавно подошла к концу, строительной компании моего отца больше не над чем было работать, а вскоре после этого интересы досугового центра сместились в сторону от уроков рисования. Месяц спустя моя мама уехала в Париж.
Я знаю все об этом городе и о тех десяти ребятах, с которыми делила один класс с самого детского сада. В Спек-Лейк ничего никогда не меняется, и непонятно, почему наши новые соседи захотели здесь жить. Если не считать самих озер, все остальное теряет всякий интерес после первого же посещения. Наш единственный кинотеатр каждое воскресенье крутит одни и те же пять классических фильмов, а местная библиотека больше похожа не на библиотеку, а на гостиную, забитую подержанными книгами, отданными из соседнего городка. Даже зоопарк, который считается самым крупным заведением в городе, достаточно мал, чтобы обойти его менее чем за два часа.
Справедливости ради, у Спек-Лейк есть и свои особые достоинства. Меньше детей означает, что тех немногих, кто здесь живет, балует каждый старик в городе. Календарь общественных мероприятий всегда забит до отказа, и едва ли проходит неделя без приглашения на чей-нибудь конкурс выпечки или соседский праздник. Все в городе стоят друг за друга горой, и это стало еще более очевидным, когда моя мама уехала в Париж. Наш холодильник ломился от запеканок и других блюд, которые нам по очереди приносили соседи. Можно было подумать, что кто-то умер, но на самом деле все просто хотели убедиться, что у моего отца есть всё необходимое, чтобы позаботиться о десятилетней девочке.
– Миссис Кинг кажется милой, правда?
– Наверное.
Я краем уха слышала, как миссис Кинг говорила моему папе, что её муж вернется домой сегодня попозже, но у меня все равно возникает покалывающее чувство тревоги от того, что мой папа вообще упоминает о существовании другой женщины. Даже если она добрая.
– Она рассказывала мне, что её муж, Робби, планирует открыть самую первую футбольную программу в твоей школе. Я удивлен, что у них набралось достаточно желающих, чтобы запустить её, но, по-моему, это здорово. У нас никогда не было ничего такого, где бы вы, дети, могли активно проводить время. Может, тебе стоит попробовать пройти отбор?
Я знаю, что он делает. Это то же самое, что он делает с тех пор, как моя мама села в тот самолет и предпочла круассаны своей единственной дочери. Он пытается втянуть меня во все что угодно, лишь бы вытащить меня из моей хандры. И у него, должно быть, заканчиваются идеи, потому что мы оба знаем, насколько я неуклюжая.
Мне следует прикладывать больше усилий, чтобы развеять его страхи. Из-за седых волос он начинает походить на тех пенсионеров, на которых раньше работал.
Я подаюсь вперед на своем сиденье.
– Да, думаю, я могла бы дать отбору шанс. Жаль, что он не открывает команду по регби, а то ты мог бы сам меня тренировать.
– Это у французов, принцесса. – Он смеется, используя сентиментальное прозвище – единственное ласковое слово, которое он выучил на испанском.
У нас есть дежурная шутка: я упоминаю традиции других стран и ошибочно приписываю их его финскому происхождению.
Я вижу, как его плечи заметно расслабляются. Когда мы сворачиваем на гравийную парковку, которую я видела миллион раз, кое-что проникает в мои мысли.
Что Эмброуз думает о футболе?
Для субботы в зоопарке полно народу. И под «полно народу» я имею в виду, что здесь больше пяти семей. Здание в форме колизея недавно отремонтировали, оно выглядит привлекательно, и меня наполняет гордость от знания того, что мой папа приложил руку к его строительству. Миссис Кинг, которая настаивает, чтобы я звала её Алимой, идет впереди нас, чтобы взять билеты. Когда она возвращается, то обнимает меня за плечо и нежно прижимает к себе, словно знает меня дольше, чем полчаса, и внезапно поездка кажется уже не такой плохой. Мы продвигаемся по павильонам, и моя первоначальная нерешительность по поводу семьи Кинг улетучивается.
Эмброуз уходит в своем направлении, чтобы наблюдать за животными с небольшим блокнотом и карандашом, которые он достал из кармана, в то время как я тихо следую за его младшей сестрой – как я узнала, моей ровесницей. Я непринужденно стою рядом с ней и разглядываю любое животное, на которое она смотрит, но она постоянно в движении. Я не могу понять, то ли ей слишком неинтересно, чтобы читать информационные таблички, то ли она настолько увлечена, что пытается узнать как можно больше о как можно большем количестве животных и как можно быстрее. Когда она отходит от барьера, понаблюдав за капуцином всего несколько секунд, я бросаю попытки ходить за ней хвостиком и остаюсь на месте. Прохладные, тонкие пальцы обвивают мое запястье.
– Ты разве не идешь?
У неё ослепительная улыбка. Она не ждет ответа и тащит нас обеих к гигантскому аквариуму в центре кирпичной стены. Он до краев заполнен медузами.
Я подумываю спросить её, какое животное ей пока больше всего нравится, но у меня такое ощущение, что даже она сама не знает ответа, поэтому я просто смотрю на медуз, гадая, похожи ли их мягкие головы на ощупь на желе.
– Тебе стоит как-нибудь прийти ко мне домой поиграть, – говорит она, ведя пальцем по стеклу вслед за медузой. – У тебя есть «Карманная принцесса»? Та, что только что вышла, не из старых. Старых всегда можно узнать, потому что у них вылезают волосы, если слишком часто их причесывать. Эмброуз случайно переехал одну из моих новых «Карманных принцесс» своим скейтом, и мама пыталась заменить её так, чтобы я не заметила, но я поняла это, когда расчесала ей волосы. У меня есть целое дополнение «Деревня», если захочешь принести свою.
Её искренняя улыбка подтверждает, что она не пытается хвастаться своими вещами. «Карманные принцессы» недавно взлетели на пик популярности, и у большинства девочек моего возраста есть одна или штук пять, но из-за увольнения моих родителей я даже не стала просить о ней.
Она словно понимает причину моей нерешительности, потому что её глаза смотрят мягко, когда она говорит:
– Тебе стоит просто играть моими, ну, знаешь, чтобы твои не потерялись у меня дома. Мама убьет меня, если кто-то потеряет что-то у нас дома.
Она предлагает мне выход из положения, и моя грудь расширяется от благодарности. Дети нашего возраста редко спасают друг друга от неловкости. Она меняет тему, указывая на своего брата, который стоит слева от нас. Он поглощен своим потрепанным блокнотом.
Что же ты находишь такого завораживающего, что тебе нужно увековечить это на бумаге?
– Эмброузу всего одиннадцать, но он ведет себя так, будто гораздо старше, – говорит она, закатывая глаза.
Я хихикаю и прямо в этот момент решаю, что хочу быть её подругой. Её волосы пшеничного цвета светятся вокруг лица. Она совсем не похожа на маму или брата, так что, должно быть, пошла в папу.
– Смотри! Пингвины!
Она уносится прочь прежде, чем я успеваю попросить её напомнить, как её зовут. Я тихонько слежу за движениями Эмброуза, пока он не останавливается перед стеклянным вольером для птиц. Я подхожу и заглядываю внутрь, желая узнать, что привлекло его внимание. За стеклянными стенами порхают с ветки на ветку сотни птиц. Некоторые пьют из подвесных поилок, другие замысловато вьют самодельные гнезда из разбросанных прутьев и веток, которыми усыпан пол вольера. Это хаотичное смешение красок проносится перед глазами, и эта картина напоминает мне радугу, скачущую слева направо. Они кажутся такими непохожими друг на друга, что я начинаю переживать, не станут ли некоторые из них мишенью из-за того, что не вписываются в общую массу. Я наблюдаю за пушистой желтой птичкой размером с мой кулак, которая в одиночестве держится в углу, и мне с трудом удается отыскать других, похожих на неё.
– Почему ты выглядишь грустной? – Эмброуз снова наблюдает за мной с тем самым любопытством во взгляде.
– Я не грустная.
Он выжидающе смотрит, неудовлетворенный моим ответом, и у меня возникает навязчивое ощущение, что он не отведет глаз, пока я не скажу что-то более правдивое. Я вздыхаю.
– Мне просто интересно, чувствует ли какая-нибудь из этих птиц себя не в своей тарелке. Ну, знаешь, задирают ли их когда-нибудь другие птицы из-за того, что они выглядят слишком иначе. – я снова перевожу внимание на желтый пушистый комок, он по-прежнему сидит обособленно в своем углу, пока Эмброуз с тщательным вниманием обдумывает мое беспокойство.
– Взаимовыручка часто встречается между птицами разных видов. Некоторые птицы поменьше строят свои гнезда рядом с более крупными птицами, потому что знают, что так они будут лучше защищены от хищников. Кое-кто из них вместе ищет пищу, даже несмотря на то, что они выглядят по-разному. – он чешет подбородок, и это делает его на несколько лет старше. – Думаю, они знают, что тебе нужны друзья, которые хороши в том, в чем ты сам полный ноль. Животные гораздо больше похожи на людей, чем мы думаем.
Для человека, который кажется настолько уверенным в себе, я удивляюсь, когда замечаю намек на румянец, проступающий на его щеках.
Неужели он думает, что я посчитаю его странным из-за того, что он так много знает о животных? На меня он производит совершенно противоположное впечатление. Я полностью очарована. Мне хочется остаться здесь навечно и слушать все, абсолютно все, что он скажет. Но пока что я просто слегка улыбаюсь ему.
Между нами растягивается неловкое молчание, и я подумываю о том, не пойти ли поискать папу.
– Тихо, – говорит Эмброуз. Мои брови недоуменно хмурятся, а он ухмыляется, отчего у меня все переворачивается внутри. – Это игра. Я говорю слово, а ты говоришь любое слово, которое приходит тебе в голову в ответ на него. Давай попробуем. Тихо.
– Эм… разговор? – шепчу я.
– Шепот.
– Секрет.
Он ухмыляется.
– Лучшие друзья.
Я хмурюсь.
– Что не так?
– Как-то трудно придумать другое слово. У меня нет лучших друзей, – говорю я, переминаясь с ноги на ногу.
Эмброуз снова поворачивается к вольеру и улыбается про себя, словно ему известен какой-то секрет. Он вырывает чистый лист из своего блокнота, достает из кармана запасной карандаш и протягивает их мне.
– Пока что.
4
Настоящее
Требуется миллион телефонных звонков в различные службы такси, прежде чем я наконец нахожу машину, которая довезет меня из Бангора в Спек-Лейк. Я чуть не охренела, когда в четвертой компании, куда я позвонила, заявили, что они вообще никогда не слышали об этом городе. Водитель, который меня забрал, заставил меня раскошелиться на солидные чаевые еще до того, как мы тронулись в путь, а я не постеснялась швырнуть свой багаж в его багажник со всей дури. Следующие два часа пролетают незаметно, пока я работаю над сайтом многообещающего фитнес-бренда. Когда мы пересекаем черту города, я выглядываю в окно, опешив от того, как сильно изменился город.
Изменился – это еще слабо сказано. Он совершенно неузнаваем.
Мы притормаживаем у знака «Стоп» возле «Питомника Надин», и теперь это не более чем полуразрушенный склад, заросший плющом. «Питомник Надин» когда-то был главным местом для всего, что связано с растениями, и он до сих пор занимает особое место в моем сердце, ведь именно в этом питомнике я купила свой первый суккулент. Я назвала его Джерри. Джерри умер неделю спустя, потому что я была убеждена, что суккуленты не нуждаются в воде, но, тем не менее, у нас остались теплые воспоминания. Покойся с миром, Джерри.
– Мисс! Это здесь? – кричит мужчина.
Его навыки общения с клиентами – полное дерьмо, и теперь я знаю, почему он потребовал чаевые вперед.
Мы повернули на Уинсом-Лейн – улицу, дорогу к которой я смогла бы найти даже во сне. На нашей тупиковой улочке тише, чем я помню, но, наверное, это логично, учитывая, что трое детей, которые вдыхали в него жизнь, теперь разъехались.
Я вздыхаю.
– Да. Это здесь.
– Какой дом? – нетерпеливо спрашивает он. Я и забыла, как трудно разглядеть номера на домах в этих краях, а GPS отключился у него еще десять минут назад.
– Вон тот маленький желтый, прямо там, – я показываю пальцем.
– Похож на лимонный леденец.
Я наклоняю голову, разглядывая его.
– Хм. Пожалуй, да.
Когда на протяжении этих лет я вызывала в памяти образ дома, он выглядел унылым и тусклым. Он не казался таким приветливым, как сейчас, но воспоминания имеют тенденцию приукрашивать правду. Дом выделяется на улице своей огибающей его верандой и ставнями цвета морской волны, и до меня вдруг доходит, что папа, должно быть, заплатил кому-то, чтобы освежить дом ради повышения его рыночной стоимости.
В груди все сжимается.
Мне этот дом никто никогда не предлагал, но это говорит больше обо мне, чем о нем.
– Ты выходить собираешься или как?
– Да. Извините, – бормочу я, показывая ему средний палец рукой, опущенной вдоль туловища.
Я выхожу из машины, стараясь смотреть только вперед. Мне не нужно смотреть через дорогу, чтобы вспомнить, как выглядит их дом, потому что это последний образ, который я вижу каждую ночь. Именно это заставляет меня искать сон на дне бутылки со спиртным.
Кожу на затылке покалывает, словно за мной наблюдают, и я бы поставила что угодно на то, что это мистер и миссис Кинг гадают, что заставило блудную дочь принять решение вернуться домой. Когда-то они любили меня как родную, но те дни давно прошли.
Я жестом прошу водителя открыть багажник и вытаскиваю свои чемоданы, волоча их за собой. Он даже не предлагает помочь. Опять же, мне, блядь, обидно за чаевые. Я просовываю пачку наличных в его приоткрытое окно и смотрю, как он с пробуксовкой съезжает с подъездной дорожки, словно боится, что чем дольше он здесь пробудет, тем сильнее застрянет в этом городе-призраке.
Только стоя перед дверью, пахнущей свежим слоем лака, я понимаю, что у меня нет ключа. У меня нет ключа от собственного дома, потому что я не думала, что он мне когда-нибудь снова понадобится. Я стучу в дверь, тихо ругаясь про себя. То, что меня приходится впускать в собственный дом, удручает. В качестве последней надежды я принимаюсь осматривать веранду в поисках садового гнома, под которым обычно прячется запасной ключ, как вдруг дверь открывается. Женщина в бледно-розовом медицинском костюме, усыпанном маленькими сердечками, улыбается мне.
– Ты, должно быть, Мара! – она притягивает меня к себе для объятий прежде, чем у меня появляется шанс ответить.
– Да. Спасибо, что открыли. Я и забыла, что у меня нет ключа.
– Без проблем, милая. Заходи. – она открывает дверь достаточно широко, чтобы я могла проскользнуть мимо неё, и меня тут же сбивает с толку запах. Пахнет чистотой, но такой, которая напоминает о больнице. Как от дезинфицирующих средств и пластиковых чехлов для матрасов. Тревога дергает за мои нервы.
Я осматриваю стены вокруг себя и замечаю, что единственные оставшиеся фотографии – это фотографии со мной, моим папой и друзьями моего детства. Яркие картины и керамика моей мамы, которыми раньше был увешан весь коридор, уступили место более современным предметам в скандинавском стиле.
Проходя в гостиную, я оказываюсь застигнута врасплох царапаньем когтей по паркету, и прежде чем я успеваю это осознать, я уже лежу распростертая на спине. Что-то вылизывает каждый дюйм моего лица языком, который на ощупь напоминает мочалку «Брилло», и я задыхаюсь, с трудом пытаясь глотнуть воздуха.
– Отсо, нет! Слезь, мальчик! – визжит Лора, наклоняясь, чтобы оттащить собаку от моего лица.
Гарвард я не заканчивала, но это не собака. Это существо, с которым предпочтешь не встречаться в лесу. Своего рода йети. Поразительно, как миниатюрное телосложение Лоры позволяет удерживать этого зверя.
Я поспешно поднимаюсь на колени.
– Это ваша собака? – передняя часть моей футболки выглядит так, словно её окунули в ведро с водой.
– Отсо? Абсолютно нет. Нет, этот парень принадлежит твоему папе, – она смеется, забавленная тем, что я могла такое подумать.
Я снова оглядываю «собаку», потрясенная тем, что он еще не превратил одну из моих конечностей в игрушку для того, чтобы грызть. Сенбернар возвышался надо мной, когда прыгнул на задние лапы, и его вес никак не может быть меньше двухсот пятидесяти фунтов. Когда я встречаюсь с ним взглядом, его глаза говорят мне, что он хочет снова страстно облизать мое лицо.
Подумай еще раз, чудовище.
С каких это пор моему папе нравятся собаки? Эта новость поражает меня. Когда я попросила собаку на свое тринадцатилетие, он сказал мне, что я не буду счастлива в жизни, если мне придется мыть чью-то задницу, кроме собственной. Чисто из принципа я решаю невзлюбить пса перед собой. Я разглаживаю свои помятые брюки, пока Лора утаскивает его в другую комнату, быстро закрывая за собой дверь.
– Отсо, значит? Интересное имя.
– Оно означает «медведь».
Мой смешок выходит сухим.
– Как подходяще.
– Идем, оставь чемоданы на секунду, я отведу тебя к папе. – она уже поворачивает за угол.
Я почти забыла, зачем я здесь. Мой папа где-то в этом доме, умирает, и сейчас я увижу его впервые с тех пор, как ему поставили диагноз.
Лора останавливается перед гостевой спальней, и я задерживаю дыхание, пока она мягко стучит, прежде чем открыть дверь. Она жестом приглашает меня войти, и я переступаю порог комнаты, где раньше хранились праздничные украшения и беговая дорожка, которой мой папа пользовался от силы недели две. Я сразу же представляю его бегущим, и этот образ совершенно не вяжется с тем мужчиной, которого я вижу сейчас. Мой папа – неподвижная фигура на маленькой кровати, расположенной лицом к открытому окну так, чтобы солнечный свет освещал его лицо. Золотистое сияние не способно скрыть его мертвенную бледность, и он выглядит более худым, чем когда я видела его в последний раз, – его глаза глубоко запали, словно налитые тяжестью. Мои нервы кричат о том, чтобы я отвернулась, но меня каким-то нездоровым образом завораживают его торчащие скулы. Он спит, но если бы Лора не стояла рядом со мной, я бы подумала, что он уже скончался. Мягкая рука касается моего плеча.
– Я и не знала, что он заснет так быстро после обеда. Хочешь посидеть с ним? Мне нужно сбегать в магазин и купить кое-что для дома, – шепчет она.
Она уже достает желтый листок из блокнота, сплошь покрытый неразборчивыми каракулями. Мой взгляд перемещается на единственный стул, стоящий у изголовья его кровати, и в моей голове бьют тревожные колокола. Мысль о том, чтобы сидеть с ним наедине, каждые несколько секунд гадая, дышит ли он еще, заставляет меня желать вернуться в самолет и подгонять пилота мчаться обратно в Нью-Йорк.
– Знаете что, давайте я схожу за вас в магазин, – говорю я, протягивая руку к списку.
– О, милая, тебе вовсе не обязательно…
– Правда, мне совсем не трудно. Будет полезно размять ноги после перелета, да и мне в любом случае нужно кое-что купить. Я видела ключи от папиной машины на кухонной стойке, так что я быстро смотаюсь.
Я засовываю список в карман и практически выбегаю из комнаты, спотыкаясь на ходу, прежде чем Лора успевает отклонить мое предложение. Я выхватываю ключи из вазочки и выезжаю на дорогу в рекордные сроки. И именно из-за этой спешки я не замечаю черный Jeep Wrangler, одновременно выезжающий от дома 164 по Уинсом-Лейн.
Я припарковалась у супермаркета «Хенсенс Супер», не торопясь выходить из машины, чтобы эта поездка продлилась как можно дольше. Я мысленно ругаю себя. Если я не могу видеть отца, пока он спит, как я буду стоять рядом с ним, когда ему станет хуже?
Я выхожу из машины и хватаю брошенную тележку для покупок возле капота, после чего направляюсь в магазин. Удивительно, что такой маленький продуктовый магазин, как «Хенсенс», все еще держится на плаву, учитывая состояние других малых предприятий в городе. Я изучаю отделы один за другим, осматривая каждый товар на полках, хотя в списке Лоры всего пять пунктов. Я цепляюсь за мысль, что могу наткнуться на что-то, что покажется ей полезным. Кто-то назвал бы это отрицанием. Я называю это принятием желаемого за действительное.
Мимо меня проходит мать с малышом, сидящим в передней части её тележки, и я дружелюбно улыбаюсь. Маленькая девочка болтает ножками, наполняя проход безудержным хихиканьем. Мир еще не причинил ей боли и мне хочется умолять её мать уберечь её от того, что ждет впереди. Женщина наклоняется, чтобы взять пакет муки с нижней полки, и маленькая девочка пользуется возможностью, чтобы схватить пачку печенья и бросить её в тележку позади себя. Она ловит мой взгляд, пряча озорной смешок за ладошкой, и я утыкаюсь подбородком в плечо, чтобы заглушить смех. Когда её мать поворачивается обратно, она замечает прибавление в их тележке.
Она усмехается мне.
– Дети, – говорит она, щекоча дочку за бока. – У вас есть?
У меня вырывается смешок.
– Дети? Боже, нет. Я зарабатываю недостаточно, чтобы оплатить психотерапию, которая им понадобится.
Она хмурится. Я съеживаюсь.
– Приятных покупок, – говорю я, прежде чем сбежать в соседний проход.
Я покачиваю головой в такт песне из 90-х, звучащей над головой, благодарная за возможность отвлечься, пока читаю и перечитываю список ингредиентов на банке песто. Кто знал, что в песто есть кедровые орехи? Я протягиваю руку к полке выше, внезапно заинтересовавшись настоящим составом айоли.
– Мышка?
Баночка айоли выскальзывает из моих рук, укатываясь на боку, а волоски на моих руках встают дыбом. Голос незнаком, но во всем мире есть только один человек, который меня так называет. Горло перехватывает, и я стою неподвижно. Как будто замерев, я смогу стать невидимой.
– Мара. – Он уже ближе, и мое тело отзывается гулом, пробуждаясь от звука его голоса.
Я чувствую одновременно и облегчение, и разочарование от того, что он перешел на мое настоящее имя. Смирившись с тем, что моя попытка стать невидимой ни капли не сработала, я до побеления пальцев сжимаю банку песто, все еще зажатую в руках, и поворачиваюсь к мальчику, которого оставила семь лет назад.
Вот только он больше не мальчик.
Совсем не мальчик.
Внимательный взгляд Эмброуза Кинга обжигает меня, пока я без зазрения совести разглядываю его с ног до головы. В последний раз, когда я его видела, он был привлекательным, но все еще юным. Этот Эмброуз больше не просто привлекателен.
Он убийственно хорош.
И хотя я только за самобичевание, такого удара я не ожидала. Его возвышающаяся фигура отбрасывает тень на все мои пять футов и четыре дюйма, и мои глаза жадно пожирают его облик, пробегая по каждому дюйму его тела, заново выжигая его в моей памяти. Мускулы на его загорелой руке вздуваются, когда он сжимает ручку своей тележки.
Мой Эмброуз.
Мой золотой мальчик.
Не твой, Мара. Больше не твой.
Я наконец позволяю себе встретиться с ним взглядом, и его зеленые глаза поражают меня мгновенным пониманием.
Еще один удар.
Это те же самые глаза, которые я всегда любила, но они повзрослели. В них сквозит намек на печаль и, если я не ошибаюсь, оттенок сожаления. Он скрещивает руки на груди, терпеливо ожидая, когда заговорит притихшая маленькая мышка.
– Эмброуз… – выдыхаю я. – Привет.
– Что ты здесь делаешь, Мара?
– Да так, знаешь. В гости приехала.
Моя маска непринужденности трещит по швам от дрожащего голоса.
– Нет, не знаю, – отрезает он. – Я не видел тебя семь лет.
Что ж, перейдем сразу к делу.
У меня горят уши, горят глаза… всё. Всё горит. Эмброуз Кинг – это мое пекло. Так было всегда. Мои ноги сами по себе начинают пятиться назад.
– Послушай, я не могу остаться и разговаривать. Я тороплюсь, и мне нужно отвезти все эти вещи папе. – я жестикулирую перед собой, но когда я разворачиваю свою тележку, Эмброуз повторяет мое движение, преграждая мне путь к бегству.
– И это всё? – процеживает он сквозь зубы. – Ты просто снова уедешь?
Он не просто зол, он в ярости. Я с прикованным вниманием наблюдаю, как его пальцы сжимаются, и он проводит рукой по лицу, тяжело выдыхая.
– Послушай. Мы можем просто поговорить? У меня так много вопросов. Где ты была… с тобой все в порядке?
Он делает шаг ко мне, и внезапно оказывается в моем личном пространстве, между нашими телами остаются считанные дюймы. Каждой клеточкой своего тела я тянусь к нему, настолько сильно, что я ловлю себя на том, что поддаюсь навстречу.
НЕТ.
Я резко отшатываюсь вместе со своей тележкой, и та врезается в стол с пирамидой из бейглов. Они тут же начинают скатываться на пол, и я бросаюсь их ловить, неловко сгребая в охапку.
– Нет, Эмброуз. Не думаю, что это хорошая идея, – пищу я, лихорадочно пытаясь поправить витрину, пока мы не привлекли к себе еще больше внимания.
Эмброуз хватает меня за запястье, останавливая.
– Забудь ты про эти гребаные бейглы, Мара. – его дыхание касается моего лица, и я замечаю, как его взгляд опускается на мои губы. Бейглы с мягким шлепком падают из моих рук на пол. – Это из-за того, что случилось с Кэт? – спрашивает он, тяжело дыша, и при упоминании её имени у меня леденеет кровь. Стоит ему заметить, как изменился мой настрой, его голос смягчается. – Мара… если ты уехала из-за того, что произошло…
– Нет, – говорю я с большей силой, чем собиралась, и его глаза округляются от моего тона. – Нет нужды ворошить прошлое. Все это осталось позади. Я больше ни о чем таком не думаю.
Ложь.
– Я живу дальше, я счастлива, и надеюсь, что ты тоже счастлив, правда. Я уже не тот человек, каким была семь лет назад. Нам не о чем говорить. Вообще не о чем. Так что, пожалуйста… пожалуйста, просто оставь меня в покое.
Дело в том, что Эмброузу не нужно повторять дважды. Он уважает личные границы, и если сказать ему оставить тебя в покое, он именно так и поступит. Действительно ли я этого хочу? Маленькая часть меня – та, что еще на что-то надеется и чего-то желает, – велит забрать свои слова обратно, но я подавляю её.
Эмброуз сдержанно кивает.
– Береги себя, Мара.
Удары. Повсюду удары, и я истекаю кровью.
Звук его удаляющихся шагов тонет в музыке, под которую я пританцовывала еще пять минут назад, и теперь я знаю, каково это – когда человек, которого ты любишь, уходит от тебя.
Я тащу свои налитые тяжестью конечности к кассе самообслуживания, прихватывая по пути три бутылки вина. И для той, кто зовется мышкой, я до чертиков не люблю тишину, которая меня окутывает.
