Текст книги "Только мы вдвоем (ЛП)"

Автор книги: Тейлор Торрес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

19

Прошлое, 17 лет

Папа пододвигает ко мне тарелку обжигающего куриного супа с лапшой.

Я закатываю глаза.

– Ты же знаешь, что я не больна.

Сегодня день прогульщика у выпускников. Единственный день, когда все до единого выпускники в школе отказываются приходить на уроки и вместо этого шляются по городу, участвуя во всяких безумствах. Это считается нашим последним отрывом. Последний раз, когда мы во весь голос кричим о своей юности, прежде чем выпустимся, станем взрослыми гражданами общества и в одночасье будем наделены огромной ответственностью.

Так что сегодня день прогульщика, и папа притворяется, будто я больна, чтобы заглушить свой родительский стыд за то, что разрешил мне прогулять школу.

– Ты больна. Посмотри на себя, принцесса, волосы тусклые, и глаза выглядят уставшими.

– Я всегда так выгляжу, пап.

Он двигает через стол стакан апельсинового сока и бутылочку сиропа от кашля.

– Я оставлю это здесь. А сам уеду на весь день по делам. Когда вернусь сегодня вечером, то, скорее всего, сразу лягу спать и не смогу тебя проведать. Что бы ты ни делала, ни в коем случае не выходи из дома, – говорит он, подмигивая. – И даже не думай тайком сбегать с друзьями, особенно в зоопарк после закрытия, куда кое-кто повадился ходить в этот день каждый год. – теперь он уже вовсю улыбается.

– Ты меня пугаешь, – говорю я, отпивая апельсиновый сок.

Чего я ему не говорю, так это того, что планирую провести весь день в постели. Выпускной класс сильно отличается от предпоследнего. Мы с Брэндоном расстались уже целый год назад. Я больше ни слова ему не сказала после того, что произошло на выпускном, а он и не пытался извиниться. Мы стали чужими так же быстро, как и влюбились. Ну, или по крайней мере, как я думала тогда, что это любовь.

Пусть мы с Кэт заняты как никогда, ту ночь на озере Бонни мы восприняли серьезно. И, к удивлению, Эмброуз тоже. Не скажу, что всё стало точь-в-точь как раньше, да и видела я его нечасто с тех пор, как он поступил в колледж, но когда мы всё же пересекались, нам удавалось перекинуться парой слов и не выпускать при этом когти.

Я перебираю брошюры колледжей, которые Кэт занесла вчера, и внутри у меня пробегает дрожь предвкушения. Мы всё так же твердо намерены вместе переехать в город после выпуска. Когда Кэт написала мне сегодня утром и спросила, не передумала ли я пойти с ней и девчонками из группы поддержки, я ответила, что с радостью проведу этот день в одиночестве, расслабляясь дома. А еще потому, что от одной мысли о всяких шалостях и нарушении правил меня тянет блевать.

Папа уходит из дома, к его лицу всё еще приклеена счастливая улыбка. Я уверена, что день прогульщика приносит ему больше кайфа, чем мне. Я сворачиваюсь калачиком на кровати, и Чеддер проскальзывает под одеяло, чтобы прикусить меня за пальцы ног.

– Ай! – шиплю я.

Его извиняющееся мяуканье звучит фальшиво. Он и дальше будет делать всё, что вздумается. Так типично для котов. Я включаю телевизор и запускаю фильм, который начала смотреть еще утром. «Выходной Ферриса Бьюллера». Подумала, что это символично. На середине фильма веки тяжелеют, и я проваливаюсь в сон, пока Чеддер слизывает крошки от «Доритос» с моей руки.

Я резко просыпаюсь от стука в окно. Взгляд на часы на тумбочке говорит, что уже половина десятого вечера. Вот тебе и безумный день прогульщика.

Тук, тук, тук.

Камешки бьются о стекло, и я тру глаза. Чеддер смотрит на меня с выражением: «И не смотри на меня, я всего лишь кот».

Я кидаю в него подушкой:

– От тебя никакого толку.

Я обуваю тапочки и распахиваю окно. Внизу стоит темный силуэт, который мне толком не разглядеть. Только когда человек скидывает капюшон, каскад сияющих светлых волос выдает ее с потрохами.

– Ты что здесь делаешь? – полушепотом-полукриком спрашиваю я.

Кэт даже не пытается говорить тише:

– Спасаю твою задницу.

Я оглядываюсь, ожидая, что в дверь вот-вот войдет папа, но тут вспоминаю, что сегодня он твердо решил закрыть на всё глаза.

– Разве я в беде?

Кэт отвечает со всей своей дерзостью:

– Ты единственный человек, который сидит в пижаме в день прогульщика, так что я бы сказала «да».

Это что, приглашение из жалости? Я говорила Кэт, что это нормально – иметь других друзей, но, может, она мне не поверила. Подозрительность удерживает меня на месте. Словно почувствовав мои внутренние метания, Кэт раздраженно фыркает:

– Они хотят с тобой познакомиться. Серьезно. А теперь живее, мне холодно.

Дареному коню в зубы не смотрят, так что медлить я не стану.

– Сейчас спущусь.

Когда я подхожу к Кэт, она оглядывает мой наряд и фыркает:

– Во что это ты вырядилась?

Я указываю на полностью черный ансамбль, который выбрала для этой ночи:

– А что с ним не так?

– Да ничего… Просто не знала, что сегодня к нам присоединится суперагент из «Людей в черном».

– Ха. Ха. Я просто подумала, что должна оставаться инкогнито, раз уж нам предстоит участвовать в сомнительных авантюрах.

Кэт смеется, и я наслаждаюсь этим звуком. Он звучит как церковные колокола воскресным утром.

Она указывает на припаркованную у обочины машину. От музыки, пульсирующей в басах, автомобиль буквально содрогается.

– Подожди, – говорю я, хватая её за рукав. – А что… что, если я им не понравлюсь?

Она качает плечами, будто ответ очевиден:

– Значит, они мы обе им не нравимся.

Я улыбаюсь в ответ, и она протягивает мне руку. Я крепко сжимаю её, и одинаковые шрамы на наших ладонях соединяются вместе.

– Готова, Салли?

– Готова, Джилли.

Наша первая остановка – местный бар. Из-за тревоги мои нервы колотит так, будто меня ударили электрошокером, и я уверена, что выгляжу как заложница Кэт.

Когда мы идем к вышибале, Кэт щипает меня за задницу.

– Расслабься.

– Расслабиться? – усмехаюсь я. – Я здесь единственная, кому еще семнадцать. Он меня ни за что не пропустит.

– Вот для этого мы и раздобыли тебе это, – говорит одна из подруг Кэт по группе поддержки. Её зовут Руби. Она классная. Она сказала, что от моего прикида веет вайбом горячей Женщины-кошки. Она протягивает мне фальшивое удостоверение.

– Вы шутите. – Девушка на фото вообще на меня не похожа. Она старше меня как минимум на десять лет, и у неё рыжие волосы, а у меня каштановые. – Эта женщина, – говорю я, прищурившись в темноте, – Холли Гутьеррес, даже близко на мою двоюродную сестру не тянет.

Руби оттягивает ворот блузки, демонстрируя кружевной бюстгальтер под ней, и подмигивает:

– Вышибала не будет особо приглядываться. Поверь мне, его взгляд будет прикован совсем к другому месту.

Остальные две девчонки, Кэндис и Мари, кивают, будто проворачивали такое уже миллион раз. Когда очередь продвигается вперед, Кэт шепчет мне на ухо:

– Мара, если ты не хочешь, мы можем уйти.

Мне невыносима мысль о том, что Кэт придется уйти из-за меня. Она всегда из кожи вон лезет, чтобы мне было комфортно. Но сейчас я начинаю понимать, что порой комфорт тянет тебя назад. Конечно, большую часть времени он кажется теплым и уютным, как свитер ручной вязки. Но рано или поздно мы вырастаем из этого свитера. И нам нужно что-то побольше, чтобы соответствовать тому новому человеку, которым мы должны стать.

Я снимаю черную куртку, оставаясь в одной черной майке на бретельках, которая идеально облегает мою фигуру. Девчонки одобрительно улюлюкают, когда я распускаю свои буйные кудри из высокой прически, а Кэт широко улыбается.

Я обмахиваюсь удостоверением, напуская на себя уверенность, пока сама в неё не поверю, и улыбаюсь Кэт:

– Сегодня вечером я Холли.

Девчонки хором подхватывают этот крик.

В «Даффи» я веселюсь куда сильнее, чем ожидала. Впервые в жизни я чувствую себя свободной. Словно я сбросила оковы вечных сомнений в себе. Это приносит такое облегчение. И пусть у нас всех на руках красуются нарисованные крестики, предупреждающие каждого бармена, что мы еще слишком малы для алкоголя, на танцполе мы отрываемся без каких-либо тормозов.

Сегодня ночь ретро в стиле восьмидесятых, и мы прыгаем вместе в кругу, вовсю подпевая песне «Don’t Stop Believin’» группы Journey. Мы игнорируем любые знаки внимания со стороны парней, которые пытаются втиснуться в нашу маленькую компанию, и подначиваем друг друга кричать им прямо в лицо: «У нас девичник!», когда они подходят. Я смеюсь так сильно, что у меня не один раз газировка пошла носом. А потом смеюсь еще сильнее.

Мы всё еще покатываемся со смеху, вспоминая мужика, который уставился на нас в полном недоумении, когда Кэт отшила его на латыни, когда въезжаем на парковку зоопарка. Там уже стоит несколько машин, а значит, куча выпускников уже пробралась внутрь. Ближе к полуночи мы вприпрыжку направляемся к входу, сцепившись руками под локти, и проходим через дверь, которую придерживает один из наших одноклассников. Марко Райли работает в зоопарке и берет с каждого выпускника по пять долларов за то, что впускает их простым путем. Кэндис говорит, что сложный путь включает в себя проникновение через цокольный этаж, где хранят дохлую рыбу для шоу. Вариант Марко мне нравится куда больше.

Мы протягиваем ему деньги и заходим внутрь. Возле вольера «Мышиное поместье» мы уже доигрываем второй раунд во флип-кап, когда входит Эмброуз с несколькими друзьями, и мое сердце просто замирает.

Я наклоняюсь к Кэт:

– А что твой брат тут делает?

Она качает плечами. Похоже, она и сама не знала, что он здесь будет.

– Без понятия. Может, хочет немного разогреться перед своим днем рождения завтра.

Эмброуз всего на год старше нас, но из-за колледжа он кажется взрослее на целые годы. Бушевавшая когда-то в его глазах буря утихла, сменившись мягким плеском волн о скалы. Жизнь вдали от дома придала его походке особую уверенность и спокойствие. Саши рядом с ним нет, но я не тешу себя иллюзиями. Я знаю, что они всё еще встречаются. Это один из тех фактов, которые я предпочла бы не знать.

Я не забыла, что завтра у Эмброуза день рождения. Я бы никогда не забыла. Но я никак не могу понять, почему он предпочитает провести его здесь, в Спек-Лейк, а не со своими новыми университетскими друзьями в их большом студенческом городке.

Кэт щелкает пальцами перед моим лицом:

– Тебе салфетку дать? А то ты уже слюной меня закапала.

Я толкаю её, и она хихикает.

– Ничего подобного.

Услышав смех сестры, Эмброуз направляется к нам. Я притворяюсь, будто ничего не замечаю, внезапно проявив живой интерес к красному пластиковому стаканчику в своей руке.

– Привет, Мышонок.

Я оборачиваюсь:

– О, привет! – я улыбаюсь, и сделать вид, что мне всё равно, у меня категорически не получается.

– А я тогда кто? – вмешивается Кэт. – Пустое место?

Эмброуз закидывает руку ей на плечо, звонко целует в макушку, а затем шутливо треплет кулаком по голове.

– Прекрати! – в её смехе слышится смесь раздражения и нежности. Она возвращается к игре, оставляя нас с Эмброузом наедине.

Я лихорадочно ищу, что сказать:

– Как учеба?

– Хорошо. Поначалу пришлось привыкать, но, думаю, ко второму курсу я уже во всём освоился.

Рука, в которой я держу стаканчик, дрожит так сильно, что жидкость выплескивается через край, капая мне на туфлю.

Эмброуз осторожно забирает у меня напиток, осушает то, что осталось, и я сглатываю, глядя на то, как его острая челюсть прижимается к моему стаканчику.

– Эм-м… С наступающим днем рождения.

– Спасибо. Придешь завтра на праздник?

– А ты хочешь, чтобы я пришла?

Он делает вид, что задумался, и я хлопаю его по руке. Он смеется:

– Да, хочу.

Меня не приглашали ни на один день рождения Эмброуза с тех пор, как мне исполнилось двенадцать, так что я просто теряюсь и не знаю, как реагировать.

– Ладно, – я широко улыбаюсь. – Тогда я буду.

Друзья зовут его, крича, что им пора уходить. Он берет меня за руку и проводит большим пальцем по моей ладони. Мысль о том, что Кэт может нас увидеть, приводит меня в ужас, но я не смею пошевелиться. Да и не смогла бы, даже если бы захотела.

– До встречи, Мышонок.

В этот раз прозвище звучит вовсе не обидно. Он впервые произносит его так, что мой пульс учащается в предвкушении.

Он уходит, а я снова переключаю внимание на игру.

– Действуй, – шепчет Кэт, протягивая мне маленький белый шарик. Выражение её лица становится серьезным, наполненным чем-то, чего я не могу разобрать, и какая-то часть меня подсказывает, что она имеет в виду вовсе не игру.

На вечеринке Эмброуза больше друзей, чем у меня было за всю мою жизнь. Машины припаркованы бампер к бамперу, они заполонили весь подъездной путь и выплеснулись на улицу, а несколько автомобилей даже колесят по лужайке перед домом. Алима этому точно не обрадуется. Но, полагаю, девятнадцать лет исполняется только раз в жизни.

Наблюдая за прибывающими гостями, я радуюсь, что принарядилась. У меня не было времени купить новое платье, поэтому я надела то, что балансирует на грани приличия из-за недавнего скачка роста. Скачок роста – это в моем случае когда ты вымахала с пяти футов до пяти и четырех дюймов. В команду первого дивизиона меня в ближайшее время точно не возьмут. Я оставила волосы распущенными, радуясь, что у моих кудрей сегодня удачный день, и потратила на макияж чуть больше времени, чем обычно.

Маленькая подарочная коробочка болтается у меня в руке, пока я прокладываю себе путь через толпу людей, околачивающихся у двери. Из невидимых колонок гремит музыка, а в гостиной парочки трутся друг об друга в танце. Я пытаюсь отыскать Кэт, но, так и не найдя её, иду на кухню, чтобы взять что-нибудь попить.

Я только успеваю налить газировку в стакан, как входит Саша. Её орлиный взгляд тут же фокусируется на мне, и она фыркает:

– Вечер становится всё лучше и лучше.

Её голос звучит тяжело из-за уже выпитого алкоголя. Напитков, которые, я уверена, были далеко не газировкой. Мне не хочется устраивать сцену, поэтому я разворачиваюсь, чтобы уйти, но она, покачиваясь, делает шаг вперед и перегораживает дверной проем.

– Куда намылилась?

– Пропусти, Саша.

– Пропусти, Саша, – передразнивает она меня писклявым голосом.

Я протискиваюсь мимо неё, стремясь уйти куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Она спотыкается, когда бежит за мной вдогонку.

– Ты прям святая, блять. Я бы поделилась с тобой стержнем, если б могла.

Я скрещиваю руки на груди.

– Я просто пришла поздравить Эмброуза с днем рождения. Я пойду, ладно?

Я иду дальше по другому коридору, а она следует за мной. Грохот вокруг так и бьет по голове, и я чувствую, как моя закипающая злость доходит до точки кипения. Я пытаюсь сбежать, пока эмоции не взяли надо мной верх, но когда Саша не оставляет меня в покое, я обрушиваю весь свой гнев на неё, давая ему выплеснуться наружу. После стольких лет с меня наконец-то хватит.

– Какого черта ты до меня докопалась?! – кричу я. Саша на мгновение умолкает, ошарашенная моим сорвавшимся на крик голосом, а слова уже сами лавиной сыплются у меня изо рта: – Ты поливаешь меня дерьмом изо дня в день годами. Годами, Саша! Я тебе ничего не сделала. Я просто существовала – и, заметь, не путалась у тебя под ногами. Тебе больше заняться нечем, кроме как тратить время на ненависть ко мне? Потому что мне есть чем. Я о тебе, блять, вообще не думаю!

Моя грудь тяжело вздымается от адреналина. Я готовлюсь к ответному выпаду, но вместо этого её лицо медленно расплывается в ухмылке. Она выглядит… гордой. Она начинает медленно аплодировать, и я напрягаюсь от неловкости.

– Ну наконец-то, блять, – смеется она, залпом допивая остатки своего напитка. – Когда Эмброуз бросил меня, я знала, что это из-за тебя, просто не понимала почему. Знала же, что под всей этой милотой должен скрываться хоть какой-то характер.

– Он… что?

Эмброуз расстался с Сашей? Эта новость буквально обрушивается на меня.

– Вот именно, – она вскидывает волосы. – Он явно выжил из ума.

На этом Саша дает понять, что разговор окончен: она оставляет меня в полном ступоре и направляется в гостиную, где хватает какого-то парня за шею, увлекая его танцевать.

Эмброуз расстался с Сашей из-за меня? Миллион противоречивых эмоций борются внутри меня. Я практически бегу на кухню и вцепляюсь в столешницу, пытаясь перевести дух. Я ставлю подарок для Эмброуза на стол и массирую ладонями виски.

– Мара! – Эмброуз машет мне рукой. Из-за музыки я едва его слышу. Он выглядит потрясающе, и я ненавижу то, как мое сердце безоговорочно сдается ему. Без спроса.

Его улыбка прекрасна, а лицо выглядит открытым как никогда.

– Ты пришла.

– Почему ты не сказал мне, что расстался с Сашей?

Он вздрагивает:

– Кто тебе это сказал?

– Саша. Она сказала, что ты бросил её из-за меня. О чем она говорит, Эмброуз?

Он кричит, чтобы перекричать шум:

– Мы можем уйти туда, где потише, и поговорить об этом?

– Ты годами держал меня на расстоянии, а теперь вдруг бросаешь свою девушку ради меня? Мы только-только восстановили дружбу – и то едва-едва.

– Ты не понимаешь.

– Не говори мне, чего я не понимаю! Я понимаю, что ты был одним из моих лучших друзей во всем мире, а потом в один прекрасный день это перестало для тебя хоть что-то значить. Я понимаю, что ты даже не объяснил, почему оттолкнул меня. До сих пор не объяснил. Твое умение общаться – просто дерьмо, Эмброуз! – мой голос хрипнет от крика.

Он подходит ближе, протягивая руку к моей ладони, но я отстраняюсь прежде, чем он успевает дотронуться.

– Знаю. Пожалуйста. Позволь мне всё объяснить.

– Нет, – говорю я, отступая назад. – У тебя, может, и день рождения, но получить всё и сразу у тебя не выйдет.

20

Настоящее

Дом Ани стоит пустой, за исключением тех дней, когда Эмброуз приходит чинить то, что пострадало от огня. Благодаря соседу, который вовремя вызвал пожарных, ущерб оказался не таким страшным, каким мог бы быть. Но пусть пламя и погасло, его след остался выжжен в каждом из нас.

Когда Лора просит неделю отпуска, потому что Аня и Мэтти переезжают к ней, я советую ей взять две. В её глазах читается сомнение, но я обещаю ей, что ни на шаг не отойду от папы. Раз она мне верит, значит, я всё-таки делаю хоть какие-то успехи.

День за днем я провожу в папиной комнате: даю ему лекарства, какие могу, включаю фильмы на телефоне, свернувшись калачиком рядом с ним. Он всегда был крупным мужчиной, и, несмотря на его состояние, его габариты всё еще способны подарить мне чувство безопасности. Защищенности. И меня больше не раздражает жужжание кислородного аппарата. Напротив, его присутствие стало чем-то привычным. Я рада слышать его каждый день, как и то послание, которое он словно шепчет мне на ухо: «Слушай, как я дышу за него. Он всё еще здесь».

Отсо окончательно обосновался у подножия папиной кровати, и я стараюсь не позволять этому раздувать угли моей тревоги. Я как-то читала, что собаки чувствуют, когда кто-то вот-вот уйдет из этого мира в мир иной. Они становятся нежнее, ластятся и не отходят ни на шаг, зная, что время их человека почти истекло.

Пока идет фильм, я затаскиваю ноутбук на кровать. Когда на следующий день после пожара я отправила запрос на больничный, Хелен позвонила мне буквально через пять минут. Я ни разу не брала больничный с тех пор, как устроилась в компанию, так что её вопрос о том, не замерз ли ад, меня не удивил.

Мы немного поболтали, и я рассказала ей о здоровье папы.

– Ты там уже почти два месяца, – сказала она, и в её голосе проскользнули нотки тревоги.

– Ага.

– Ты оказала агентству огромную услугу, так усердно работая на удаленке, но возьми следующие две недели отпуска. Проведи это время с отцом.

Когда я сказала, что в этом нет необходимости, она проявила непреклонность:

– Я тебя не спрашивала, Мара. Возьми следующие две недели отпуска.

И она повесила трубку.

Неужели всем вокруг, и даже Отсо, выдали таймер обратного отсчета, о котором я не подозреваю? Я не знаю, как измерить, сколько времени осталось папе, но сердце подсказывает, что время у нас еще есть. Не знаю откуда, просто знаю.

Когда собака в фильме начинает лаять, я затыкаю уши, ожидая, что Отсо повторит, как он обычно лает на… да вообще на всё. Но когда мы встречаемся взглядами, он выглядит непривычно серьезным.

Я чешу его за ухом:

– Что такое, малыш?

Он издает тихий скулеж и утыкается мордой в папину ногу.

Мое сердце сжимается:

– Не бойся. Он никуда не уйдет. Пока еще нет.

Кого я пытаюсь в этом убедить – его или себя?

Когда Лора звонит и просит привезти её медицинскую сумку к ней домой, я не колеблюсь. Я прошу миссис Клайн, которая живет чуть дальше по улице, приглядеть за моим папой пару часов, и она более чем рада протянуть руку помощи. Я знаю миссис Клайн с самого детства, но она всегда держалась особняком. Она не то чтобы неприветливая, просто робкая. На её переднем дворе растет банановое дерево, и она всегда предлагала мне банан, когда замечала, что я на него засматриваюсь. Она даже ничего не говорила, просто указывала на дерево. В конце концов я поняла этот намек и стала угощаться сама. Мне нравилось, что она никогда не ждала от меня лишних слов.

Дом Лоры выглядит прямо как со страниц журнала Lake Living. Маленький коттедж стоит у самого озера в окружении цветущих вишен, и я помню, как Лора рассказывала, что родители посадили их еще до смерти её мамы. Сейчас они не цветут, и голые ветви торчат под причудливыми углами, словно персонажи из фильма Тима Бертона, но это их дом. Место, где Лора и Аня выросли. Любили всем сердцем. И теряли по-крупному.

Я стучу в дверь, и она открывается почти сразу же. Мэтти одет в пижаму с динозаврами, на голове у него абсолютный беспорядок.

– Привет, симпатяга. Только проснулся?

Он опускает глаза в пол.

– Нет. Вся моя одежда осталась дома. Тетя Лора говорит, что ей придется купить мне новую, потому что та сгорела.

Черт. Почему я не подумала об этом, прежде чем открывать свой дурацкий рот?

– Ну, одежда вообще переоценена. Я бы тоже лучше ходила в пижаме, как ты. – Я взъерошила ему волосы, но он не улыбается и не смеется, как обычно. Лишать этого ребенка смеха должно быть преступлением.

– Ты к тете Лоре?

– Да.

– Я её позову. – он уходит, понурив плечи.

Спустя мгновение к двери подходит Лора и заключает меня в крепкие, до хруста в костях, объятия.

– Спасибо, – выдыхает она.

Я передаю ей сумку и прячу руки в карманы, не зная, что сказать дальше. К счастью, Лора избавляет меня от этой необходимости:

– Как твой папа?

– Отлично! Мне так кажется. Учитывая обстоятельства. – Я тихонько усмехаюсь. – Отсо уже несколько дней не отходит от его кровати.

Лицо Лоры искажается от тревоги:

– Дней?

Я качаю плечами:

– Ну да, но это же нормально, правда? В смысле, он же любит своего хозяина.

– Хм, – только и говорит она.

Я чешу шею, хотя она и не чешется.

– Ну… мне пора идти. Я оставила миссис Клайн приглядывать за папой, а она, я знаю, не любит надолго уходить из дома.

На самом деле миссис Клайн сказала, чтобы я не торопилась, но я и неловкие паузы – вещи несовместимые.

Лора кивает и смотрит на меня так, словно знает что-то, чего не знаю я. Прежде чем дверь закрывается, чья-то рука резко перехватывает её.

Передо мной стоит Аня. Вид у неё такой, словно она прожила миллион жизней, но всё же лучше, чем на празднике Мэтти. Сама того не замечая, я делаю шаг назад. Думаю, какая-то часть моего подсознания боится снова получить порцию алкоголя в глаза.

Лора предостерегающе поднимает руку:

– Аня…

Та её игнорирует.

– Можно с тобой поговорить?

– Не думаю, что это хорошая идея, – вмешивается Лора.

Аня раздраженно поворачивается к ней:

– Да не собираюсь я ничем в неё плескать. К тому же у тебя в холодильнике всё равно одна вода.

Аня снова смотрит на меня, и в её глазах отчетливо читается вопрос.

Я киваю:

– Да, конечно.

Мы идем к краю причала, и я оглядываюсь назад, надеясь, что Лора наблюдает за нами из окна – так, на всякий случай, если Аня решит меня столкнуть.

Не думаю, что она на это пойдет.

Ладно, может, я всё-таки допускаю мысль, что её рука может случайно соскользнуть и сделать нечто прямо противоположное дружеским объятиям.

Она садится, свесив ноги за край, и я следую её примеру.

Мы сидим, глядя на воду перед собой. Мне не особо хочется смотреть на Аню – вдруг она попытается убить меня взглядом.

Она прочищает горло.

– Я должна перед тобой извиниться. – поворачиваю голову так резко, что аж удивительно, как шею не сломала. Её смешок выходит сухим. – Знаю. Дикость, да? Я и извиняюсь. Обещаю, я трезвая. По крайней мере, сегодня.

Она шутит. Мне смеяться? Нет. Слишком рано.

Я изучаю её взглядом, растерянная и, если честно, немного настороженная.

– За что?

– Потому что ты спасла жизнь моему мальчику. Всё просто. Мы квиты.

Мне хочется напомнить ей, что я никогда ничего плохого ей не делала, но у меня есть стойкое ощущение, что она ведет подсчет моим прошлым грехам. И за это я не могу её винить.

Я киваю:

– Мы квиты.

Мы сидим так какое-то время, ловя ветерок, что танцует в кронах деревьев. Белый флаг, может, и выброшен, но это не значит, что разговор потечет легко.

Я тереблю брелок в руке.

– Можно задать тебе вопрос?

В её взгляде появляется настороженность, но она не говорит «нет».

– Почему именно Джейсон?

Она не торопится с ответом. Сбивает носком одинокую веточку на ступеньке причала и шумно выдыхает.

– Когда Мэтти был младенцем, у него были колики.

Я вскидываю голову:

– Серьезно?

– Вот именно, – она улыбается. – Ни за что не догадаешься по тому, какой он сейчас. – она сглатывает. – Но он плакал и плакал часами напролет. Словно явился на этот свет с единственной целью – плакать. Будто уже тогда что-то понимал про этот жестокий мир, в который его привели, и был в полнейшей ярости. И меня это пугало, потому что я думала, это значит, что он будет как я. Будет чувствовать всё слишком сильно, слишком глубоко, слишком остро и слишком часто.

Я киваю, побуждая её продолжать.

– Этот мир… мир всегда казался мне слишком тяжелым. Я вижу или слышу что-то и не могу просто забыть, как это делают остальные. Мне кажется, я разглядела в тебе то же самое, когда увидела впервые. Это было в твоих глазах.

– Что именно?

Её улыбка полна грусти:

– Всё.

В горле перехватывает, и что-то мягкое накрывает мои пальцы. Аня держит меня за руку. И я позволяю ей это делать.

– В общем, когда умерла наша мама… мир стал еще тяжелее. Задушил меня. Он давил на меня всем своим грузом. Но когда родился Мэтти, я словно увидела всё по-другому. Завязала. Стала замечать не только плохое, но и хорошее. Радость наряду со страданиями. Какое-то время всё так и шло, но потом я снова это почувствовала. Эту тяжесть. Она оглушала. А когда я встретила Джейсона, он сказал, что поможет мне найти тишину. Она жила на дне стеклянной трубки, но да… это была тишина.

Я сжимаю её руку, и она сжимает мою в ответ.

– Я зависима, Мара. Я это знаю. Я просто немного потерялась в этой тишине, которой так отчаянно жаждала. Но в ночь пожара… – ее передергивает. – Кругом была тишина, а вокруг нас полыхало и ревело пламя. Мне нужно снова научиться слушать этот шум. Нужно научиться справляться с этой тяжестью. Ради Мэтти. Я не могу бегать от неё вечно.

Я выдыхаю:

– Я понимаю.

– Знаю, что понимаешь.

Мы болтаем еще немного, прежде чем я ухожу. Через несколько дней Аня ложится в реабилитационный центр, и я предлагаю возить Мэтти навещать её, когда Эмброуз и Лора не смогут, если я сама еще буду в Спек-Лейк. Мы не подруги. И близко нет. Но между людьми, которые любят одних и тех же людей, возникает какая-то особая, ни на что не похожая связь.

Ради Мэтти я очень надеюсь, что Аня поправится.

Я стою перед дверью Эмброуза целых пять минут, раздумывая, стучать или нет. Слова Ани крутятся у меня в голове.

«Ты не можешь бегать вечно».

Такое ощущение, будто кто-то исподтишка ударил меня под дых. Нас с Аней связывает одна нить. Мы бежим. Мы беглянки. Потому что боимся того, насколько тяжелым может оказаться груз наших эмоций. Насколько всепоглощающим. Я позволила маме убедить меня, что эти эмоции – это чересчур. Что со мной что-то не так, что мне просто нужно «стать жестче». Но впервые в жизни я не хочу быть жестче. Я хочу расклеиться, и я хочу сделать это в руках человека, с которым чувствую себя в наибольшей безопасности.

С Эмброузом.

Именно это осознание заставляет меня трижды уверенно постучать в его дверь.

Когда Эмброуз открывает, на нем нет ничего, кроме спортивных штанов, сидящих низко на бедрах; моя кровь начинает бурлить, и мне приходится напоминать себе, зачем я здесь. Его глаза усталые, но когда они встречаются с моими, в них вспыхивает жизнь, они ждут, когда я заговорю.

– Можно войти?

Он отстраняется ровно настолько, чтобы освободить узкий проход, в который я могу проскользнуть. Он смотрит на меня сверху вниз, его веки отяжелели, и я не могу сдержать судорожный вздох, когда мое тело слегка задевает его.

Когда будешь готова признать, чего ты хочешь на самом деле, придешь и найдешь меня.

Я целеустремленно шагаю мимо гостиной, мимо любой части дома, где есть мебель, на которой мы с Эмброузом могли бы сплестись в клубок. Мне нужно сохранить ясную голову, пока я говорю с ним. Я не могу отвлекаться на мысли о том, что он мог бы сделать со мной на диванах и креслах вокруг. О том, чего я сама хочу, чтобы он со мной сделал.

Я соображаю, какая комната могла бы стать нейтральной территорией, и направляюсь прямиком на кухню. Кухни – это совсем не сексуально.

Я опираюсь бедром о мраморную столешницу, и Эмброуз медленно входит следом, глядя на меня так, словно на мне нет заношенной старой футболки от Tommy Bahama с кофейным пятном. Что-то в нем изменилось. Появилось что-то хищное. Будто он больше не собирается скрывать тот факт, что хочет меня. Под кухонным светом я отчетливее вижу рельеф его груди. Ни одна частичка меня не унаследовала маминых художественных талантов, но в этот момент я бы всё отдала, чтобы написать портрет парня передо мной.

Эмброуз поднимает руки, хватаясь за дверной косяк над головой, и его глаза темнеют, когда он спрашивает:

– Уже знаешь, чего хочешь?

В его голосе слышится опасная резкость, напоминающая мне о том, какими мы были раньше. Вот только на этот раз мне хочется пораниться об эту его остроту, а не убегать от неё.

Мой голос срывается на дрожь:

– Я… я просто…

Он сдавленно рычит и отворачивается:

– Иди домой, Мара.

В моей груди вспыхивает злость:

– Не будь мудаком, дай мне минуту!

Он медленно поворачивает голову, насмешливо изогнув бровь.

– У тебя было семь лет.

Мне не следовало приходить. Я в его доме всего пять минут, а мы уже скалим зубы. Это определенно тревожный звоночек.

– Это было ошибкой. Мне пора.

Эмброуз даже не пытается изобразить удивление. Он проносится мимо меня и достает из холодильника пиво.

– Ну давай, Мышонок. Убегай. – он понижает голос на тон: – Тебе, блять, пора рекламный контракт с Nike заключать.