Текст книги "Только мы вдвоем (ЛП)"
Автор книги: Тейлор Торрес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)
Я неловко улыбаюсь Эмброузу, чувствуя себя ребенком, которого вот-вот отчитают.
– Что ты делаешь?
– Что ты имеешь в виду?
– Я имею в виду, что ты творишь, Мара? Ты, по сути, послала меня на хер, а теперь хочешь провести день со мной и Мэтти? Ты ведешь себя чертовски непонятно.
Я выдыхаю.
– Ты прав. Прости… я поступаю несправедливо.
Эмброуз бурчит в знак согласия, но не двигается с места. В глубине души я знаю, что мне не следует проводить с ним время. Я сказала ему, чего хочу, и он уважил мое решение. С моей стороны несправедливо играть в «горячо-холодно». Но если быть честной с самой собой, мне одиноко. Работа отнимает лишь малую часть моего времени, Талли слишком далеко, чтобы отвлекать меня, а Лора начинает что-то подозревать из-за нескончаемых запасов алкоголя в холодильнике.
Если я смогу получить хотя бы один день, чтобы убежать от мыслей, которые пробуждает мое одиночество, я с радостью накажу себя изоляцией до конца своего пребывания здесь. Словно заметив мою внутреннюю борьбу, Эмброуз без слов отворачивается от дома и, стиснув челюсти, жестом велит мне идти за ним. Я устремляюсь вперед, пока он не передумал, и мой шнурок цепляется за деревяшку, торчащую из ступеньки, из-за чего я лечу лицом вперед. Его рука резко выбрасывается вперед и обхватывает мою талию, спасая меня от падения лицом на бетон. Эмброуз крепко держит меня в своих объятиях, его мятное дыхание касается моей щеки. Он резко отпускает меня и продолжает идти к машине, сжимая и разжимая ладонь, словно прикосновение ко мне обожгло его.
С горящими от смущения ушами я предлагаю Мэтти сесть впереди. Он в восторге, пока Эмброуз не сообщает нам, что шестилетние ездят в бустерах, и мне снова напоминают, как мало я знаю о детях. Эмброуз едет в тишине, исполняя любую заявку Мэтти на песни, включая зубодробительный мотивчик про акуленка.
Когда мы наконец добираемся до зоопарка, меня утешает то, что он ни капли не изменился. Он словно застыл в состоянии застоя, а время кружило вокруг, так и не затянув его в свою орбиту. Больше всего меня шокирует парковка. На ней больше машин, чем, как я думала, вообще есть в Спек-Лейк. Как зоопарк стал популярнее, в то время как остальная часть города пришла в упадок? Мы встаем в очередь, и прежде чем я успеваю достать кошелек, Эмброуз протягивает мне эксклюзивный браслет «все включено».
– Оу. Тебе не обязательно было платить за меня, – говорю я.
– Я и не платил.
Ладно.
Мэтти дергает меня за подол кофты.
– Эмброуз всегда водит нас сюда бесплатно, потому что это его зоопарк!
Я предполагаю, что Мэтти имеет в виду какой-то гостевой пропуск для сотрудников, поэтому не придаю этому особого значения. Мы начинаем с выставки земноводных, после чего доходим до вольеров с птицами. Мэтти бежит к птицам и достает из кармана крошечный блокнот. Меня накрывает дежавю и сердце щемит от желания вернуться в те времена, когда этим маленьким мальчиком был Эмброуз, чьи глаза точно так же загорались восторгом.
Эмброуз кивком зовет меня к небольшому столику для пикника в стороне, и я иду за ним. Он достает термос и наполняет крышку до краев.
– Кофе?
– Да, пожалуйста. – он двигает крышку ко мне, сам предпочитая пить прямо из термоса.
Мы пьем в тишине, наблюдая за тем, как Мэтти наблюдает за животными. Это не самое комфортное молчание, которое я когда-либо испытывала, но оно и не тягостное.
– Ему повезло с тобой, – говорю я, покачивая кофе в чашке.
Глаза Эмброуза остаются прикованы к Мэтти, как и подобает ответственному взрослому.
– Можно и так подумать. Но на самом деле повезло мне. До Мэтти я просто плыл по течению. Поел, поработал, поспал – и по новой. Он напомнил мне, что нам нужны люди. Отношения.
Чертик на моем плече подталкивает меня полюбопытствовать.
– Ну, о лучшем отце он и просить не мог. Уверена, его мама думает так же.
Эмброуз смотрит на меня с выражением, которое я не могу разгадать.
– Мэтти не мой сын.
– Оу. Наверное, отчим…
– Нет. – он качает головой. – Мэтти не мой сын и точка. Я его старший брат.
Когда мое лицо выражает полное недоумение, он поясняет:
– Старший брат – в смысле из клуба «Старшие братья». Я вступил туда три года назад и меня закрепили за Мэтти. У него дома не все гладко, поэтому я часто забираю его к себе, когда не занят на работе.
Чем больше я обдумываю слова Эмброуза, тем больше всё обретает смысл. Эмброуз всегда был лучшим старшим братом для Кэт. Мэтти не мог и желать кого-то лучше, кто бы присматривал за ним.
– Я видела ту женщину у твоего дома. Думаю, я решила… я решила, что вы все вместе.
Его кадык дергается, когда он делает глоток кофе.
– Ты видела его маму. Мы были вместе какое-то время, но все усложнилось. Что-то постоянно вставало на пути.
– Что? – спрашиваю я не подумав.
Глаза Эмброуза впиваются в меня.
– Не задавай вопросов, ответ на которые ты уже знаешь.
Я не должна испытывать облегчение, но испытываю. Мое жалкое сердце цепляется за тот факт, что Эмброуз больше не связан с женщиной, которую легко можно было бы принять за модель Victoria's Secret. Мне хочется расспросить поподробнее об их ситуации, но я вовремя останавливаюсь.
– Так значит, ты здесь работаешь, да? – говорю я, переводя разговор на более легкую тему. – Я бы сказала, что удивлена, но это было бы ложью. В детстве ты бы жил здесь, если бы мог.
Эмброуз доливает мне кофе.
– Я владею этим местом.
– Повтори? Мне кажется, я ослышалась.
– Зоопарк. Он мой. Я его купил.
– Ты купил… зоопарк. Когда ты, блять, купил зоопарк?
– Следи за языком. Это семейное заведение, – говорит он, но уголок его рта едва заметно приподнимается. – Когда я окончил колледж со степенью в бизнесе, я не знал, что с ней делать. Ты же знаешь моего отца, он всегда требовал от нас практичности. Когда я вернулся домой, зоопарк шел ко дну, как и многие другие предприятия в городе, и я не мог этого допустить. Слишком много воспоминаний. Так что я рискнул и взял кредит, чтобы выкупить его. У этого места всегда была отличная основа, ему просто требовался современный маркетинг.
– Эмброуз, это потрясающе! – восторженно говорю я. – Твоя семья, должно быть, так гордится тобой.
– Да, мне хотелось бы так думать.
Мы еще немного болтаем ни о чем – о нашей работе. Безопасная тема. Я рассказываю ему, чем занималась по работе все эти годы, и мы входим в привычный ритм, как будто прошлого вообще не существует за нашим крошечным столиком для пикника. Мне хочется остаться здесь навсегда.
По дороге домой мы едем с открытыми окнами, позволяя прохладному вечернему воздуху целовать наши лица. Мэтти отключился сзади и даже мои веки уже становятся тяжелыми. Моя усталость берет свое, несмотря на кофе, который я выпила в зоопарке. Эмброуз постукивает пальцами по рулю, напевая песню, которую я никак не могу вспомнить, и когда мы заворачиваем на его подъездную дорожку, я замечаю маму Мэтти, поднимающуюся с бордюра. Пока Эмброуз несет спящего Мэтти из машины, она бросается к нему, её лицо сморщено от раздражения.
– Я могла бы забрать его сегодня. Это было действительно дерьмово с твоей стороны – не разрешить мне поехать, Эмброуз. – её глаза перелетают на меня. – Но я вижу, что её-то ты пригласил без всяких проблем, – шипит она.
Голос Эмброуза звучит тихо, но сурово. – Мы оба прекрасно знаем, почему тебя там сегодня не было. Не прикидывайся дурой, Аня.
Аня? Имя кажется знакомым, но я не могу вспомнить, откуда его знаю.
– Ой, да пошел ты, козел. Можешь перестать притворяться его отцом. Отдай его мне, – огрызается она.
Эмброуз прищуривается на нее в темноте, замечая что-то, чего я не вижу оттуда, где стою. Его голос смягчается, когда он говорит:
– Аня… ты плохо выглядишь. Почему бы тебе не зайти внутрь?
– Отдай его мне!
Она дергает обмякшее тело Мэтти, забирая его в свои руки. Эмброуз выглядит так, будто хочет возразить, но она права. Он не отец Мэтти, и он мало что может сделать, чтобы помешать ей забрать его. Независимо от обстоятельств. На её лбу выступают капли пота, и, какой бы красивой она ни была, Эмброуз прав. Она выглядит плохо. Она отворачивается и уходит, топая к своему дому по соседству. Напряжение сковывает плечи Эмброуза, и я вижу, что его раздражает то, что я стала свидетельницей чего-то настолько личного после столь долгого отсутствия. Он захлопывает дверцу машины и бьет кулаком по капоту.
– Эмброуз, – начинаю я.
– Иди домой, Мара.
Он поворачивается на пятках и исчезает в своем доме. И только когда я поворачиваю ключ в замке своей входной двери, до меня доходит, что я столкнулась лицом к лицу с младшей сестрой Лоры.
9
Прошлое, 13 лет
Я избегала зеркал две недели, до сегодняшнего дня. Какой-то чужак-пришелец смотрит на меня в ответ из зеркала. Когда мама удерживала меня в плену на телефоне – против моей воли, хочу заметить, – чтобы обсудить, что происходит, когда тело юной леди проходит через «изменения», я ожидала совсем не этого. Я похожа на гусеницу, которая забралась в кокон для трансформации, но вместо того, чтобы превратиться в бабочку, так и осталась пугающим существом посреди этого процесса.
Я резко вытянулась, хотя это мало о чем говорит, потому что, пусть мои руки и ноги выглядят длинными, как у паука, я всё еще низкого роста. Кудри на моей голове потеряли свое детское очарование, и теперь они выглядят дикими и чересчур массивными на фоне моих вышеупомянутых паучьих рук. Новые изменения на моей груди – хуже всего. В то время как Кэт повезло с грудью, которой завидовала даже Мэйси Лэнг, мне досталась пара муравейников. Достаточно больших, чтобы требовать подросткового лифчика, но достаточно маленьких, чтобы надо мной из-за этого самого лифчика издевались.
Я подавляю воспоминание о том, как мама позвонила папе и сообщила, что ему нужно взять меня и купить мой первый лифчик. Он воспринял эту миссию спокойно, его финская стойкость избавила от малейшего намека на неловкость или смущение. Его уверенность только усугубляла мой дискомфорт. Ничто в мире не могло подготовить меня к тому, что мой собственный отец знает об изменениях женского тела больше, чем я. И хотя я уверена, что однажды оценю его глубокие исследования и родительскую инициативность, этот день еще очень далеко.
Ему пришлось практически тащить меня в отдел нижнего белья в универмаге.
– Мара, нам нужно снять с тебя мерки, чтобы узнать размер чашечки.
Я простонала, закрывая уши руками.
– Пап. Ради всего святого, пожалуйста, не говори «размер чашечки».
– О, принцесса. Тебе не должно быть стыдно за свое тело. Теперь ты женщина. Я знаю, что ты бы предпочла, чтобы здесь была твоя мама, но мы ведь справимся с этим вместе, правда?
Он был неправ. Моя мама сделала бы этот опыт в десять раз хуже. Я огляделась по сторонам, прежде чем наконец уступить. – Ладно. Но давай побыстрее, пожалуйста.
Я еще раз изучаю свое отражение в зеркале во весь рост, после чего в поражении вскидываю руки. Сколько бы я здесь ни стояла, прямо в эту секунду ничего не изменится. Я делаю то единственное, что, по словам Кэт, всегда помогает ей в дни, когда она чувствует себя некрасивой. Я улыбаюсь себе. Широкой улыбкой скажи-сыр-для-камеры. Я игнорирую железяки и резинки, стягивающие мои зубы, и улыбка немного поднимает мне настроение. Я подхожу к кровати и натягиваю через голову свое любимое худи. Я отказываюсь проводить перед зеркалом еще хоть секунду. В жизни есть вещи поважнее.
Я забираю свой велосипед из гаража и еду к Кэт. Я могла бы дойти пешком, но в последнее время мы часто гоняем к круглосуточному магазину, когда она стоит у меня на подножках. У Кэт есть собственный велосипед и он в миллион раз лучше моего, но она говорит, что чувствует себя в большей безопасности, когда я еду впереди. Наверное, потому, что она на завтрак глотает таблетки безрассудства и пытается выделывать на своем велике трюки, которые заканчиваются для неё всевозможными травмами.
Я слезаю с велика, качу его по подъездной дорожке и вижу Эмброуза и его друзей, которые околачиваются рядом, копаясь в старом квадроцикле. Понятия не имею, когда Эмброуз увлекся квадроциклами, но это не то чтобы сюрприз. С тех пор как он пошел в старшую школу, он изменился. Исчез мальчик, который без тени смущения тусовался со своей младшей сестрой и её лучшей подругой. Теперь его не застать без самых популярных ребят из их класса, приклеенных к его боку. «Счастливая четверка» – так их все называют.
Джексон Хили – самый юный и самый отъявленный бабник в Спек-Лейк. Джексон никогда из кожи вон не лезет, чтобы меня игнорировать, но четко дает понять, что не заинтересован тратить слишком много слов на восьмиклассницу. Шейла Маркс сидит у Джексона на коленях. Она переехала в Спек-Лейк в этом году, но у неё такое лицо, которое без колебаний втянуло её в самый желанный круг общения. Она высокая, и у неё длинные руки и ноги, как и у меня, но если мои выглядят неуклюжими, то её кажутся готовыми для того, чтобы пройтись по подиуму. Её темная кожа сияет под солнцем, и она постоянно называет себя следующей Наоми Кэмпбелл, хотя никто из нас понятия не имеет, кто это такая.
Рядом с ней сидит девушка, которая умудрилась держаться к Эмброузу ближе, чем одежда на его теле. Саша Бейкер, девушка Эмброуза – мой личный мучитель. Я не уверена, кто предложил ей эту работу, но она относится к ней очень серьезно. Если бы за подобные вещи давали награды, она получила бы звание «Работник года». Её каштановые волосы и мягкие ореховые глаза заставляют её выглядеть милой и дружелюбной, пока она не откроет рот.
Эмброуз стоит ко мне спиной, пока она разглядывает меня с чистым презрением. – О, смотри, Эмброуз. Твоя сталкерша пришла.
Эмброуз поворачивается, удивленный моим появлением, хотя я прихожу сюда как по часам. Он не заступается за меня, снова переключая внимание на болты квадроцикла. Джексон замечает, как краска заливает мое лицо, и одаряет меня скромной дозой жалости.
– Как дела, Мякинен?
– Я просто жду Кэт, – бормочу я.
Шейла хихикает Джексону в шею.
– Вот так сюрприз. Послушай, Марта, а у тебя вообще есть другие друзья? Это как-то неправильно, что ты заставляешь Кэт постоянно тусоваться с тобой.
Если бы жар моего лица мог разжечь огонь, мы бы все уже полыхали на этой подъездной дорожке.
– Я не заставляю её ничего делать. – от этого обвинения у меня щиплет в глазax.
Саша надувает нижнюю губу.
– Ой, да ладно тебе, заставляешь.
Входная дверь открывается, и раздаются быстрые шаги. Кэт забрасывает руку мне на плечо, и от её улыбки я едва не забываю о том, какую сцену мне только что пришлось вытерпеть.
– Готова ехать? – спрашивает она, запыхавшись.
Я киваю головой, не доверяя собственному голосу. Обычно я умею держать себя в руках, но если Кэт услышит мой голос, я сорвусь. Внезапно в памяти всплывают слова мамы, когда она назвала меня чересчур чувствительной, и в моем мозгу словно щелкает переключатель. Я хороню свои эмоции глубоко под горой кирпичей.
Саша прочищает горло.
– Кэт, знаешь, ты могла бы потусоваться сегодня с нами. Говорят, чтобы животное перестало ходить за тобой по пятам, нужно просто его игнорировать.
Все смеются, кроме Эмброуза, но его молчание ранит меня ничуть не меньше.
Саша прищуривается, глядя на меня.
– Потому что ты именно такое животное, Мара. Мышка. Ходишь за этой бедной девочкой хвостом, будто она бесплатный сыр в мышеловке.
Слезы готовы хлынуть из глаз, пока я буравлю взглядом затылок Эмброуза, и я знаю, что он это чувствует, потому что его спина становится прямой как струна. Неужели он рассказал друзьям, что называет меня мышкой? Неужели ласковое прозвище стало солью какой-то жестокой шутки для своих? Раньше я его обожала, но сейчас, из Сашиного рта, оно звучит искаженно и уродливо.
– Что случилось? – фыркает она. – Язык проглотила?
Шейла заходится хриплым смехом, словно никогда в жизни не слышала ничего смешнее. Даже Джексон посмеивается над этим ехидным каламбуром.
Кэт делает шаг вперед, задумчиво прижимая палец к подбородку.
– Знаешь, я уже слышала это раньше. Ну, про «игнорируй животное, если хочешь, чтобы оно ушло». Но это, должно быть, не работает, потому что я пытаюсь игнорировать тебя с самого первого дня нашего знакомства, Саша.
Лицо Саши становится белым как полотно.
– А если тебе интересно, что ты за животное, можешь спросить у кого угодно. Ты сука[2]2
Лана Либрис ♡
[Закрыть].
Саша и Шейла одновременно ахают, а Кэт хватает меня за руку и тащит к велосипеду. Она встает на мои подножки, и мы едва успеваем доехать до первого знака «Стоп», как обе заходимся в приступе смеха.
– Когда я умру, похороните меня с шоколадом.
Мы с Кэт сидим на бордюре у круглосуточного магазина, лакомясь еженедельными сладостями, которые покупаем на сэкономленные на обедах деньги. Я уже прикончила свой «Твикс», а вот Кэт смакует каждый кусочек своего огромного «Сникерса».
– Это я точно смогу устроить, – говорю я.
– Но только «Сникерс». Если ты решишь меня надуть и подкинешь какой-нибудь «КитКат», я вернусь с того света и буду преследовать тебя.
Я усмехаюсь.
– Я бы не посмела обманывать твоего призрака.
Она заглатывает кусок «Сникерса», и крошки падают ей на подбородок.
– А как бы ты хотела, чтобы всё было, когда ты умрешь? – бормочет она с набитым ртом.
Я хмурю брови.
– В каком смысле? Не думаю, что от меня тут много зависит.
– Ну, например, что ты хочешь надеть? Где хочешь быть похороненной? Под какую песню мы должны станцевать в твою честь?
Я тереблю шнурки, задумавшись.
– Не знаю. Я никогда об этом не думала. А ты?
Кэт весело фыркает.
– Еще бы. Я хочу быть в лавандовом платье. Как то, из «Величайшего приключения Холли». Хочу, чтобы меня похоронили под огромным деревом. Самым большим деревом на свете. Чтобы все могли прийти и отдохнуть подо мной, – говорит она, и на её лице появляется нежная улыбка. – О, а песня, без вариантов, – «Shake A Tail Feather».
Я смотрю на нее с широко открытыми глазами.
– С какой стати ты хочешь, чтобы эту песню включили на твоих похоронах?
– Потому что никто не сможет грустить под эту песню.
– Но Кэт… это же похороны. Они и должны быть грустными.
Она на секунду задумывается.
– Нет. – она качает головой. – Когда я умру, я не хочу, чтобы люди утопали в своей грусти. Я хочу, чтобы они вспоминали всё самое хорошее. Хочу, чтобы они помнили, что я дарила им смех. Заставляла их танцевать.
Прежде чем я успеваю возразить, Кэт запихивает обертку от «Сникерса» в карман и вскакивает прямо передо мной. Она стаскивает меня с бордюра и начинает крутить бедрами, приседая.
Я не могу сдержать хихиканье, вырывающееся из горла.
– Что ты делаешь?
– Я заставляю тебя танцевать! Вот такой ты меня и запомнишь!
Она продолжает тянуть меня за руки, мотая головой взад-вперед под несуществующую музыку. Будь на её месте кто-то другой, я бы сгорела со стыда. Но когда ты рядом с Кэт, её уверенность заражает тебя. Она будто закрывает тебя своей непоколебимостью, и ты за компанию тоже становишься смелее. Мы танцуем вместе прямо посреди парковки – неуклюже и без тени смущения. Люди, выходящие из магазина, провожают нас настороженными взглядами, но мы танцуем, пока ноги не заноют. А потом танцуем еще немного.
Мы не торопясь идем обратно в свой район. Я качу велосипед рядом, слишком уставшая, чтобы ехать на нем с Кэт сзади.
– Как думаешь, почему Эмброуз с ними тусуется? – шепчу я.
Мне не нужно ничего объяснять. Кэт всегда понимает ход моих мыслей.
Она вздыхает.
– Не знаю. Он в последнее время сам не свой. Постоянно злится.
Я задумываюсь об этом. Он и правда изменился, но я списывала это на то, что он перешел в старшую школу. Но Кэт знает Эмброуза как свои пять пальцев, и иногда кажется, будто это она здесь старшая.
– Не пойми меня неправильно, – продолжает она. – Он ведет себя как полный придурок. Но мне кажется, на нем висит какой-то тяжелый груз. Он просто не хочет говорить мне, что это. Мне даже немного его жаль.
Я пинаю камешек с дороги.
– Хотелось бы, чтобы всё вернулось к тому, как было раньше. Взрослеть – это отстой.
Кэт согласно угукает, и какое-то время мы идем молча.
– Кажется, мои родители разводятся.
Я застываю на месте.
– Что?
Она уже шмыгает носом, сдерживая слезы.
– Они постоянно ругаются. Думают, мы ничего не слышим, но стены-то тонкие. Я хочу спросить об этом маму, но, наверное, мне не хочется знать правду. По крайней мере, сейчас я могу притворяться, будто ничего не происходит.
Я слишком хорошо понимаю, о чем она, и мое сердце разрывается за неё. Мне хочется оградить Кэт от всего того ужаса, который развод приносит в семью.
– Мне кажется, именно поэтому Эмброуз так отдалился. Будто он знает то, чего не знаю я. Он со мной почти не разговаривает больше.
Её шмыганье перерастает в полноценное рыдание, и я бросаю велосипед прямо на землю, обнимая её. Я глажу её по спине.
– Мне так жаль, Кэт. Я даже не знаю, что сказать.
Она вытирает рукавом сопли под носом.
– Почему люди отказываются от тех, кого любят?
Её вопрос потрясает меня до глубины души.
– Я не знаю. Хотелось бы, чтобы ответ был, но я не уверена, что он вообще существует.
– Обещай мне кое-что.
– Всё что угодно.
– Обещай, что мы никогда не оставим друг друга. Что бы ни случилось, сколько бы мы ни ругались по пути… мы никогда не бросим друг друга.
Я тянусь к её руке, переплетая свой мизинец с её хрупким мизинцем.
– Обещаю.
В ту ночь мы сворачиваемся калачиком на мягком диване в комнате отдыха у Кэт. Диван такой глубокий, что мы можем вытянуться во весь рост, и всё равно остается полно места для крепости из подушек и одеял. Мы устраиваем вечер кино, и Кэт включает наш любимый фильм – Практическая магия. Раньше мы берегли его для Хэллоуина, но в какой-то момент он стал нашим фильмом для душевного комфорта. Нам очень близка история о двух сестрах, которые готовы на всё ради друг друга. Ну и там есть магия, так что тут всё понятно. Миска с попкорном размером больше, чем наши головы, примостилась между нами, а на ногах у нас то, что мы прозвали нашими «Грустными носками». Это пара пушистых носков, сплошь покрытых щенками и рожками мороженого. Когда они на тебе, грустить становится чертовски трудно.
– Не верится, что у меня нет таких волос, как у Николь Кидман в этом фильме.
Я усмехаюсь.
– Только из этого фильма?
Она усиленно кивает.
– Да. Её волосы в этом фильме – это нечто. Просто культовые.
Я не спорю. Действительно, культовые.
– И вообще, почему роль Николь досталась тебе? Может, я тоже хочу быть ею.
Кэт насмешливо похлопывает меня по ноге и взвизгивает, когда я шлепаю её по руке.
– Да ладно тебе, ты же знаешь, что сама больше похожа на героиню Сандры Буллок!
Я ахаю.
– Это еще почему, потому что я скучная?
– Она не скучная. Она ответственная и преданная. И отдай нашей девочке должное, у неё в этом фильме тоже отпадные волосы.
Я ворчу просто так, за компанию, но в словах Кэт есть доля правды. Она похожа на взбалмошную, помешанную на парнях героиню, в то время как я больше напоминаю сестру, которая следует правилам и держит свое сердце под замком за железными воротами.
– Кэт, ты не видела мою теннисную ракетку? – спрашивает зашедший в комнату Эмброуз.
Он останавливается у края дивана. Его плечи напрягаются, ему явно не по себе при виде меня. Что я такого сделала, что он так сильно меня невзлюбил?
– Она у меня в комнате, рядом со шкафом.
Эмброуз прищуривается.
– Почему моя ракетка в твоей комнате?
Кэт ничуть не задевает раздражение в его голосе.
– У меня был концерт. Я использовала её вместо микрофона.
– Я даже спрашивать не буду. – он тяжело вздыхает и взбегает по лестнице.
Когда в ту ночь я возвращаюсь домой, папа сидит на кухне, погруженный в стопку книг, и я сжимаю его плечо.
– Привет, пап.
Он сдвигает очки на кончик носа и приобнимает меня за плечи. Теплый и надежный. Это мой папа.
– Мара, что ради всего святого случилось с твоей рукой? – ахает он.
Я разворачиваюсь всем телом, пряча от его взгляда руку, обмотанную белой марлей и пластырем, и ложь дается мне легко.
– Мы с Кэт танцевали у магазина и немного увлеклись. Я споткнулась и упала на камни, ничего страшного.
Его взгляд смягчается.
– Ты унаследовала мою неуклюжесть, принцесса.
Я присаживаюсь на стул рядом с ним.
– Это уж точно. Что на ужин?
– Вообще-то, сначала я хочу кое о чем с тобой поговорить.
Я замираю, уловив неуверенность в его голосе.
– Ладно…
– Я сказал твоей маме, что было бы лучше, если бы она сама поговорила с тобой об этом, но она уверяет, что каждый раз, когда она тебе звонит, связь обрывается. Думает, что-то не так с нашим городским телефоном, – говорит он, приподнимая бровь.
Я прикусываю язык, отказываясь признавать, что бросала трубку чаще, чем могу сосчитать. Меня вполне устраивает, что она списывает всё на плохой сигнал, а не на то раздражение, которое вызывает у меня её голос.
– Как странно. Может, нам стоит проверить телефон?
На его лице появляется скептическое выражение.
– Как я уже сказал, у твоей мамы есть новость, которой она просила меня с тобой поделиться.
– Дай угадаю. Она открывает очередной бизнес. На этот раз – рисование и выпечка хлеба. Или, дай-ка подумать, она переехала на другую квартиру, потому что прежняя недостаточно её вдохновляла. Или, может, она…
– Она выходит замуж, милая.
Единственное, что я слышу – это наше с папой дыхание. Я пытаюсь понять, какие эмоции меня переполняют. Мне не грустно. Я не злюсь. Если быть честной с самой собой, я даже не удивлена. Я вообще ничего не чувствую.
Папа кладет свою ладонь на мою, в его глазах теплится надежда.
– Что ты сейчас чувствуешь?
Я поджимаю губы.
– Ничего не чувствую, пап. Если она хочет выйти замуж, пускай выходит.
Он не выглядит убежденным.
Я сжимаю его руку и улыбаюсь, чтобы показать, что со мной всё в порядке.
– Со мной всё хорошо. Спасибо, что рассказал. Я пойду наверх, переоденусь. Позовешь меня, когда ужин будет готов?
Он слегка кивает, в его глазах затаилась тревога. Думаю, он ждет, что я заплачу, но, как говорила моя мама, когда мне было шесть лет, слезами ничего не изменишь. Я выхожу из кухни, пока он не принялся дальше меня анализировать. Я поняла, что разочарование – это побочный продукт ожиданий. Я больше ничего не жду от матери, так что она больше не способна выбить меня из колеи. Людей не изменить, теперь я это знаю. И я больше не стану забивать себе голову тем, чтобы умолять кого-то остаться. Умолять их захотеть моего возвращения. Буду ценить то, что получаю от тех, кто готов этим делиться.
Мысли переключаются на Эмброуза. У Кингов хватает своих проблем, в которых им нужно разобраться. Мне хочется отнестись к этому с пониманием, но какая-то часть меня обижается на него и на его решение оттолкнуть меня в самый разгар своих переживаний, в то время как Кэт в своей беде, наоборот, тянется ко мне. Его поступки больше не заденут мои чувства. Если он не хочет дружить – так тому и быть.
Я падаю лицом в кровать, мечтая проспать до своего двадцатилетия. Не верится, что взрослая жизнь бывает такой тяжелой. Когда-нибудь мы с Кэт вместе уедем из Спек-Лейк. Мы уже обсуждали места, куда мечтаем отправиться. Кэт твердо нацелилась на Калифорнию из-за нескончаемого солнца и парней-серферов, но я всегда привожу доводы в пользу Нью-Йорка. Она сказала, что подумает над этим, когда я поманила её перспективой каждые выходные ходить на бродвейские шоу.
Я держу над лицом фоторамку, стоявшую на тумбочке. Мы с Кэт и Эмброузом смотрим в объектив, прижавшись друг к другу так тесно, что непонятно, где заканчивается один и начинается другой. Это фото с прошлого Хэллоуина, когда Эмброуз в последнюю секунду удивил нас, присоединившись к нашему групповому костюму. Вспышка камеры размыла задний план, но если хорошенько присмотреться, можно разглядеть Сашу Бейкер, которая дуется в сторонке. Сейчас ей не о чем беспокоиться, ведь Эмброуз в её руках, но этот снимок… он только мой. Навеки запечатленный момент. То, что уже не изменится, что бы ни случилось впереди.
Кэт ярко улыбается в камеру, показывая свой фирменный знак из двух пальцев. Это одна из причин, почему это фото мое любимое, но кое-что еще заставило меня продержать именно этот снимок у кровати весь последний год. Я провожу пальцами по рамке. Мы с Эмброузом тоже показываем знаки «мир» – тогда мы так поддразнивали Кэт. Наши улыбки такие же яркие, вот только смотрим мы не в объектив.
Мы улыбаемся друг другу.
