Текст книги "Только мы вдвоем (ЛП)"
Автор книги: Тейлор Торрес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)
– Не называй меня…
Мой взгляд цепляется за что-то слева от его головы. Эту деталь легко не заметить, но она там. Прикреплена к уголку дверцы холодильника. Я смотрю в изумлении, потрясенная тем, что она до сих пор в идеальном состоянии после стольких лет.
– Откуда это у тебя? – Я указываю пальцем.
Эмброуз выглядит растерянным, но, проследив за моим взглядом, тихонько вздыхает. Я протягиваю пальцы, чтобы коснуться витражного стекла на магните.
Эмброуз подходит ближе к холодильнику, на его лице смесь нежности и стремления защитить. Словно я собираюсь забрать его обратно или разбить на миллион мелких осколков.
– Когда ты ушла той ночью, я увидел его на столешнице. А когда открыл, сразу понял, от кого он.
Размером он не больше плоской ракушки. И это всего лишь магнит. Но витражное стекло делает его похожим на старинную реликвию. Я купила его для Эмброуза, когда навещала маму в Париже и забрела в крошечный книжный магазинчик. Кому-то другому это показалось бы случайным подарком, но для нас двоих в нем был смысл. Маленький мышонок смотрит на меня в ответ, его глазки сделаны из рубинового и лазурного стекла. Мы тогда только-только снова начали нормально общаться, но мне хотелось, чтобы у него осталась маленькая частичка меня. Даже если никто другой не понимал её значения. Даже если эта частичка меня была в форме обычного магнитика на холодильнике.
Ком в горле становится тяжелым, а на глаза наворачиваются слезы.
– Ты хранил его всё это время?
Эмброуз легонько тянет за выбившуюся прядь возле моего уха, и его голос звучит хрипло, когда он говорит:
– Конечно, хранил. Это всё, что у меня от тебя осталось.
На этот раз первый шаг делаю я.
Я бросаюсь к Эмброузу, наслаждаясь звуком столкнувшихся друг о друга зубов. Я тут же забираю назад все свои слова о том, что кухни – это не сексуально. Всё еще держа в руке пиво, Эмброуз обхватывает свободной рукой мою талию и подсаживает меня на столешницу. Я сцепляю щиколотки у него за спиной, крепко прижимая его к себе, и он с содроганием выдыхает стон.
Мы цепляемся друг за друга, наше тяжелое дыхание кружится в воздухе. Я поддаюсь вперед и назад, пульсирующее ощущение тугим узлом стягивается у меня внутри. Я тянусь языком к его языку, но прежде чем они соприкасаются, Эмброуз отстраняет голову, крепко перехватив ладонью мой подбородок.
– Чего ты хочешь? – его голос звучит грубо, и всё его тело, твердое и напряженное, прижато к моему.
Всего одно слово, но оно означает всё:
– Тебя.
Звук облегчения, который вырывается у него, поражает меня подобно молнии. Рот Эмброуза заявляет права на мой, и его движения становятся требовательными. Я чувствую себя бомбой, которая спала годами, а Эмброуз только что нажал большую красную кнопку. Мы взрываемся вместе посреди его кухни, и внезапно кухни становятся моей любимой частью дома.
Бутылка пива с грохотом разбивается о пол, когда он обеими руками подхватывает меня и несет к лестнице. Нам плевать на беспорядок. На полу лежат разбитые осколки стекла, но я еще никогда в жизни не чувствовала себя такой цельной.
Эмброуз опускает меня на свою кровать, и я поражаюсь тому, как быстро он донес нас до своей комнаты, будто мог дойти туда с закрытыми глазами.
Он тянет за мою футболку:
– Подними руки, детка.
Я подчиняюсь.
Наше дыхание становится тяжелее, а сердца бьются чаще по мере того, как одежда летит на пол. Когда Эмброуз задерживает ладони у края моего белья, и в его глазах отчетливо читается вопрос, я киваю – не в силах облечь в слова то, как сильно я его хочу. Как сильно я всегда его хотела. Он опускается на меня, и я прижимаюсь к нему всем телом, пока моя голова покоится в его ладони. Он проводит пальцами по моим ребрам, и когда они скользят по затвердевшим соскам на моей груди, я прикусываю губу.
– Эмброуз, – умоляю я.
Когда Эмброуз тянется рукой к прикроватной тумбочке, я говорю ему, что пью таблетки, и он позволяет мне снова увлечь его в свои объятия. Медленно, будто стараясь запомнить это мгновение на всю оставшуюся жизнь, Эмброуз входит в меня, осыпая нежными поцелуями изгиб моей шеи. Наши движения – это танец, шаги которого мы уже знаем назубок, и когда та часть меня, что была туго сжата в течение семи лет, наконец взрывается, я вскрикиваю, впиваясь ногтями ему в спину. Эмброуз ловит этот звук своими губами, забирая его себе. А когда я начинаю круговыми движениями двигать бедрами, его глухие стоны удовольствия не заставляют себя ждать.
Когда эйфория спадает, мы лежим вместе, сплетясь в клубок рук и ног на кровати, о которой я фантазировала с тех самых пор, как узнала о гормонах и половом созревании. Мягкая синева сумерек пляшет в окне, пока я запоминаю очертания закрытых глаз Эмброуза. Его дыхание ровное, и я ни за что не сдвинусь с места, хотя у меня уже затекла нога. Я не хочу его будить. Я никогда не видела его таким умиротворенным.
На тумбочке вибрирует его телефон, и я вскакиваю с кровати, чтобы перехватить его, пока он не проснулся. Я уже заношу палец, чтобы отключить звук, но прежде мой взгляд натыкается на имя.
Мама.
Тошнотворная волна подступает к горлу при мысли об Алиме. Я нахожусь всего в одном нажатии пальца от женщины, которая в детстве относилась ко мне как к родной дочери. От женщины, чью жизнь я так трагически и навсегда изменила. Неужели она как-то знает, что я сейчас с Эмброузом? Я слышала истории про материнскую интуицию. Матери знают, когда с их детьми что-то не так. Матери знают, когда ты врешь. Матери знают, когда их дети впервые занимаются сексом. Матери просто знают.
Дыхание учащается от мысли, что Алима в курсе, что я в постели с её сыном, и я поспешно сбрасываю звонок, надеясь, что это оборвет её всеведущую связь с ним.
Я крадусь вдоль края кровати, двигаясь как ночной вор, и подбираю свою брошенную одежду. Одеваюсь в рекордные сроки и, пятясь к выходу из комнаты Эмброуза, бросаю на него последний взгляд. Мое тело и сердце умоляют меня вернуться в постель. Туда, где я чувствую себя цельной. Но образ рыдающей и кричащей Алимы заставляет меня безмолвно закрыть за собой дверь.
И тишина смыкает вокруг меня свои знакомые объятия.
Я так погружена в свои мысли, когда переступаю порог дома, что пропускаю мимо ушей слова миссис Клайн, которая перед уходом говорит, что меня наверху ждет гость.
Я швыряю ключи на комод и вскрикиваю, когда хриплый голос произносит:
– Гони все свои деньги!
Я щелкаю выключателем, освещая сидящего на моей кровати человека. Талли согнулась пополам от смеха, её лицо стало багрово-красным.
– Черт, видела бы ты свое лицо! – с её глаз катятся слезы, прежде чем ей удается взять себя в руки. – Погоди… тебя же реально чуть не ограбили. Блин, я и забыла. Ладно, шутка дурацкая, – добавляет она виноватым тоном.
– Талли, какого черта ты здесь делаешь?
Она откидывается на мои подушки, будто это в порядке вещей, что она сидит в моей спальне. В доме моего детства. В Мэне.
– Я соскучилась по своей лучшей подруге.
– Откуда ты вообще узнала, где я живу?
Она сплетает пальцы, на губах играет озорная улыбка, и этот жест напоминает мне о Кэт.
– Я позвонила сиделке твоего папы, Лоре. Ты оставила её номер на стикере на холодильнике. Я сказала, кто я такая, и она охотно пошла мне навстречу, когда я объяснила, что хочу устроить сюрприз своей самой лучшей подруге на свете.
Я скрещиваю руки на груди.
– Когда я давала тебе запасной ключ, чтобы поливать цветы и кормить Чеддера, я не думала, что ты начнешь шпионить.
Она фыркает:
– Ты меня вообще знаешь?
– Погоди… а кто присматривает за Чеддером? – улыбка Талли становится натянутой. – Талли, клянусь, если Джереми насильно накормит моего кота спаржей, я его убью.
Она снова заливается смехом.
Это просто не укладывается в голове. Талли ненавидит летать. Однажды она сказала мне, что лучше вытерпит лечение зубных каналов, чем сядет в самолет, – именно поэтому я знаю, что её визит далеко не такой спонтанный, каким она пытается его представить. Я прищуриваюсь и спрашиваю:
– Зачем ты приехала на самом деле?
Вся напускная веселость мгновенно слетает с её лица, уступая место искреннему сочувствию.
– Тебя долго не было, дорогая. Я подумала, что тебе не помешает друг.
Осознание обрушивается на меня как лавина. Она думает, что мне нужен друг, потому что знает: моему папе осталось недолго. Человеку в хосписе отмерено не так уж много времени. Спасая меня от необходимости говорить о нем, Талли театрально зевает.
– Слушай, я труп. Женщина, которая сидела со мной рядом в самолете, всю дорогу не давала мне уснуть – без конца чавкала жвачкой. Давай завалимся спать, а продолжить орать на меня ты сможешь завтра?
Я едва заметно киваю, после чего ускользаю в ванную, чтобы приготовиться ко сну. Когда я возвращаюсь, Талли уже спит, причем в моем доме она устраивается с гораздо большим уютом, чем я сама. Я ложусь рядом с ней и закрываю глаза.
Моля о сне, который, я знаю, так и не придет, я не могу перестать думать о теплом теле через дорогу – о человеке, рядом с которым мне до сих пор отчаянно хочется лежать.
Не то чтобы я прыгала от радости из-за того, что Талли заявилась без предупреждения как раз в разгар моего экзистенциального кризиса, но должна признать, что её беззаботность стала долгожданной передышкой. Я и не осознавала, как сильно соскучилась по своей лучшей подруге. Она так увлеченно трещит без умолку, что это помогает мне отвлечься и от парня через дорогу, и от того факта, что от него ни слуху ни духу со вчерашней ночи – после того как я сбежала из его комнаты, словно какой-то секс по вызову.
Я спускаюсь вниз и застаю Талли за приготовлением черничных блинчиков с нуля; я усмехаюсь, зная, что дома из-за Джереми ей не удается отвести душу.
Я сажусь за стол, поджав колени к груди.
– Ты уверена, что приехала ради меня, или тебе просто нужно было выбраться куда-нибудь подальше, чтобы лопать всё, что захочется?
– К твоему сведению, я наконец-то поставила Джереми на место, – говорит она, показывая язык.
– Серьезно? Выкладывай.
Она качает плечами, переворачивая блинчик.
– Я сказала ему, что я самостоятельная личность со своими вкусовыми предпочтениями и больше не собираюсь их скрывать.
– Ого. И что он ответил?
Она поворачивается, ставя передо мной тарелку с блинчиками.
– Сказал, что заставлял меня жрать это дерьмо только потому, что я притворялась, будто мне нравится. Должна признать, умение разговаривать творит чудеса.
Я саркастически ахаю:
– Да ладно!
– Тебе бы тоже не помешало как-нибудь попробовать.
– Черт. Давай, режь по живому, чего уж там.
– Я просто к тому, что ты вечно избегаешь конфликтов. – раздается дверной звонок, и прежде чем я успеваю что-то возразить с набитым ртом, Талли вскакивает.
– Я открою!
Я оглядываюсь по сторонам, лихорадочно ища пути к отступлению, но сбежать из кухни не вариант. Мне пришлось бы пройти мимо входной двери.
– Смотри, кто заглянул, – говорит Талли, возвращаясь на кухню.
Следом за ней идет Эмброуз.
Он кивает подбородком на блинчики передо мной:
– Доброе утро.
У меня полон рот еды, и мое «доброе утро» звучит как невнятная каша.
Талли бросает на меня полный разочарования и брезгливости взгляд, после чего поворачивается к Эмброузу:
– А ты кто?
Эмброуз отводит взгляд от места, где я сижу, и дружелюбно улыбается, протягивая руку для рукопожатия:
– Я Эмброуз.
До Талли мгновенно доходит, кто это, и мне хочется уволочь её подальше, пока она не ляпнула что-нибудь такое, от чего мне захочется еще глубже вжаться в стул. Я округляю глаза, глядя на неё, и, к моему облегчению, её лицо становится абсолютно непроницаемым.
– Эмброуз… Хм. Никогда о тебе не слышала. – её ложь настолько безупречна, что даже я готова поверить.
Эмброуз смеется:
– А ты кто?
– Я лучшая подруга Мары.
Я перевожу взгляд на Эмброуза, готовясь увидеть в его глазах разочарование, но, когда он смотрит на меня, на его лице нет ничего, кроме искренней улыбки.
– Талли, можно мне поговорить с Марой наедине?
Я быстро качаю головой за спиной Эмброуза.
Не бросай меня. Не бросай меня.
– Конечно! Я как раз собиралась заскочить в душ. От меня до сих пор самолетом пахнет, – смеется она. Талли подыгрывает мне бровями, пятясь из кухни и бросая меня на произвол судьбы. Тоже мне, лучшая подруга называется.
Эмброуз садится и, ухватившись за сиденье моего стула, подтягивает меня ближе к себе. Он забирает вилку из моей руки и съедает наколотый на неё кусочек блинчика.
– Ты ушла вчера ночью.
Я сглатываю.
– Да. – я и не замечала, что моя нога лихорадочно дергается под столом, пока его прохладные ладони не останавливают её.
– Между нами всё нормально?
– Да, – повторяю я.
– Вот и хорошо. – Эмброуз большим пальцем стирает сироп с моей губы и отправляет его в рот. – В общем, слушай, – говорит он. – На этих выходных я уезжаю из города. Хочу, чтобы ты поехала со мной.
Несмотря на внутреннюю борьбу, любопытство берет верх:
– Куда?
– К моей маме. Проведать Кэт.
Я пытаюсь это остановить. Правда пытаюсь. Но всё во мне отключается за считаные секунды. Тело становится деревянным, а звон в ушах напоминает свист закипающего чайника. Я качаю головой:
– Нет.
Он недоверчиво усмехается:
– В каком смысле «нет»?
Лед в моем голосе пугает меня саму:
– Это слово говорит само за себя.
– Ты сейчас серьезно?
Я не отвечаю.
Эмброуз зажимает переносицу пальцами.
– Мне следовало это предвидеть. – он встает, и стул со скрежетом трется о деревянный пол. – Для тебя ведь ничего не изменилось, да? Ты так и не собираешься посмотреть в глаза тому, что случилось. Даже если это разрушит нас.
Когда я продолжаю молчать, Эмброуз роняет вилку из руки, и я вздрагиваю от её звона о тарелку.
– Ты трусиха, – шепчет он. – А я не собираюсь вычеркивать её из своей жизни только потому, что это больно. – Он направляется к выходу, но застывает в дверях кухни с мрачным лицом. – Она бы этого не хотела, Мара. Ты помнишь ночь выпускного на озере Бонни? Помнишь, что она сказала?
Я помню. Я помню всё.
– Она сказала, что мы трое – родственные души. И это правда. Это всегда было правдой.
Он оставляет меня переваривать его слова; звук закрывшейся за ним двери ранит сильнее, чем если бы ею хлопнули со всей дури. Я тупо смотрю на тарелку перед собой, поражаясь тому, как одно из моих самых любимых блюд в мире внезапно стало по вкусу как пыль.
21
Настоящее
– Дорогие выпускники. Я не знаю, что сказать. Старшая школа была той еще сукой, и я почти уверена, что во взрослой жизни все будет точно так же…
Я не могу сдержать смех.
– Слава богу, что лучшая выпускница не ты.
Кэт допивает через трубочку остатки своего смузи.
– А могла бы. Если бы мне было не все равно.
И она права – это не хвастовство. Она одна из самых умных в нашем классе, просто предпочитает тратить силы на другие вещи.
– Ты хочешь стать лучшей выпускницей только ради того, чтобы произнести речь. Поверь, на Бродвее тебе сцены хватит с головой.
Я слегка пританцовываю от восторга. Кэт поступила на театральный факультет в NYU, а меня приняли в их киношколу. Моя мечта – снимать экранизации любимых книг. Это идеальный союз двух моих самых любимых вещей на свете. Мы устроились в кафе «Груви Смузи» и составляем список того, что нужно купить в нашу новую квартиру в городе. Квартиру, которой у нас пока еще нет.
Из-за особенностей рынка недвижимости мы даже искать ничего не можем, пока до переезда не останется всего пара недель. Поэтому пока что мы обсуждаем варианты обоев и лучшие способы таскать белье в прачечную на метро. А еще мы пытаемся придумать, как уговорить родителей Кэт, чтобы они согласились стать нашими поручителями. Требовать, чтобы доход арендаторов в сорок раз превышал стоимость аренды – это абсолютный абсурд, и Кэт уверена, что это просто прикрытие для отмывания денег.
С тех пор как мы обе получили письма о зачислении, все мое тело буквально вибрирует от энергии. Я готова начать эту новую главу.
– Как думаешь, нам стоит завести собаку?
Я качаю головой.
– С той арендой, которую мы будем платить, собаку мы не потянем.
– А кошку?
Я задумчиво кусаю губу.
– Я могла бы взять с собой Чеддера.
– Забудь… – говорит Кэт, опуская глаза на дно своего пустого стакана.
Я едва не давлюсь от смеха.
– А что не так с Чеддером?
– С ним все так, Салли. Просто он… старый. Он теперь больше похож на пятидесятилетний выдержанный чеддер. Мне кажется, большой город выбьет из него парочку его кошачьих жизней от страха.
Я люблю своего кота, но она права. Чеддер кряхтит как глубокий старик каждый раз, когда у него прихватывает спину, и как бы мне ни хотелось взять его с собой при переезде, это просто нереально.
Меняя тему, Кэт тянется к моему смузи и бесцеремонно отпивает.
– Так вот, тут такое дело…
Когда я пытаюсь забрать его обратно, она выхватывает стакан с таким презрением в глазах, будто это мне должно быть стыдно за то, что я не хочу делиться. Я закатываю глаза.
– Что еще за дело?
– Ты и Эмброуз.
Если бы стакан все еще был у меня, я бы точно им подавилась. Но Кэт сейчас усердно его опустошает, так что я давлюсь воздухом. Нет никаких «я и Эмброуз». Нет никаких «Эмброуз и я». Не существует такого предложения, в котором наши имена должны стоять так близко друг к другу. Именно это я и высказываю Кэт.
– Слушай, – говорит она. – Я просто к тому, что последние пару раз, когда вы оказывались рядом, в воздухе витало некое… напряжение.
Она шевелит пальцами в воздухе, а я морщу нос.
Я начинаю рвать бумажную обертку от трубочки на миллион мелких кусочков.
– Понятия не имею, о чем ты.
Кэт задумчиво мычит.
– Ну да, конечно, так я тебе и поверила. И если хочешь знать мое мнение…
Мейтленд, благослови господь его душу, внезапно появляется со спины Кэт и закрывает ей глаза ладонями. Сам того не зная, он избавляет меня от необходимости отвечать. Пока что.
– Угадай кто? – напевает он.
Кэт морщит носик.
– Не знаю, но кто бы ты ни был, пахнешь ты горячо. Сандалом и неверными решениями. Только не говори моему парню.
Мейтленд игриво рычит и осыпает Кэт поцелуями и щекоткой, пока она не начинает визжать как гиена.
– Девчонки, вы идете с нами сегодня вечером?
Он имеет в виду костер. Это традиция, в которой каждый год участвуют все выпускники, примерно как день прогульщика. Они около часа идут через лес к озеру Пенни и разводят пятифутовый костер. Раньше он был выше, но в девяностых случился инцидент, когда огонь вышел из-под контроля. В наши дни выпускники не рискуют. Там будет музыка, танцы и алкоголь, но больше всего в этой традиции меня привлекает сжигание желаний. Каждый выпускник записывает желание, которое хочет загадать на пороге новой жизни после школы, и бросает его в огонь. Это единственное, что меня интригует во всей затее.
– Ну не знаю, ты понесешь меня на руках? – Кэт отвергает любые физические нагрузки, если только это не черлидинг или разминка для рук в попытках достать до дна пачки с чипсами. Я ничуть не лучше.
Мейтленд смеется.
– Я всегда готов носить тебя на руках, детка.
Я кашляю, и Мейтленд, должно быть, думает, что я интересуюсь, кто понесет меня, потому что добавляет:
– Дженсен Мартинелли тоже идет. Уверен, он будет не против закинуть тебя на плечо, Мар.
Кэт взрывается смехом, а мое лицо заливает краска. Забрав у нее свой почти пустой стакан со смузи, я потягиваю остатки. Мейтленд говорит, что заедет за нами вечером, после чего убегает забирать свою отутюженную мантию и шапочку, пока не закрылась химчистка.
До меня все еще не дошло, что это вечер накануне выпускного. Ты ходишь в школу сколько себя помнишь, а потом в один прекрасный день все просто заканчивается. Если, конечно, ты не решишь поступать в колледж. Но это пьянящее чувство свободы все равно никуда не девается. Буквально через двадцать четыре часа от тебя больше не будут требовать приходить на семь уроков в день или есть подозрительного вида пиццу на обед. В колледже можно заводить тех друзей, которых хочется, а не потому, что вы знаете друг друга с детского сада и так привычнее. Ты можешь быть кем угодно. Идти куда угодно.
Кем я хочу быть? Я все еще пытаюсь это понять. Но одно я знаю наверняка: я хочу пройти через все это вместе с Кэт.
Опасаясь, что она вспомнит тему нашего разговора до того, как нас прервал Мейтленд, я собираю наш мусор и напоминаю ей, что мы должны помочь ее маме подготовить дом к нашей выпускной вечеринке. Алима настояла на том, чтобы устроить общий праздник, и где-то глубоко внутри меня зарождается огромная благодарность к ней. Она знает, что у меня гораздо меньше друзей, чем у Кэт, и мне кажется, папа проговорился ей, что моя мама не сможет приехать. Что-то там про выставку в галерее и налаживание связей, которые она никак не может пропустить. «Я посмотрю онлайн!» – заявила она, словно это не важнее ролика с попугаем, поющим национальный гимн.
По дороге к дом Кэт она настаивает на том, чтобы включить песню Life is a Highway на полную громкость, и мы хихикаем как две маленькие девочки, опуская стекла и во всю глотку распевая слова. Весна в самом разгаре, и ветер, бьющий мне в лицо, доносит ароматы роз и свежескошенной травы. Я закрываю глаза, мечтая хоть как-то остановить это мгновение.
И спустя годы я буду оглядываться назад и думать: не были ли строчки, которые мы выкрикивали в окружающее нас пространство, скорее предзнаменованием, чем просто громким заявлением?
Жизнь подобна дороге, по которой ты едешь.
Один день ты здесь, а на следующий тебя уже нет.
Было пятнадцать минут восьмого, когда мы наконец навели последние штрихи в доме. Мы с Эмброузом все это время избегаем встречаться взглядами, и всякий раз, когда он подходит слишком близко, я нахожу предлог сбежать в другую часть дома. Кэт наблюдает за нами с подозрением в глазах, и я делаю осознанное усилие, чтобы избегать и её тоже. Моя отговорка – мне нужно побыть одной, чтобы сосредоточиться на складывании салфеток лебедями.
Алима явно переусердствовала с украшениями. Внутри дом просто затоплен морем золотых и черных воздушных шаров на полу – до такой степени, что деревянного паркета почти не видно. Во дворе колышется двухметровый надувной медвежонок в выпускной шапочке и с дипломом, а Алима доходит даже до того, что составляет для гостей специальное меню в выпускной тематике. Больше всего меня радует начо-бар «Начо-неординарный выпускник».
Когда я спрашиваю её, почему она так не безумствовала ради выпускного Эмброуза в прошлом году, она толкает меня бедром и смеется:
– Мы вообще не были уверены, что он хотя бы выпустится.
Я как раз пробую свои силы в каллиграфии, выводя надписи на растяжках, когда Кэт хватает меня за руку:
– Пора завязывать, иначе мы проторчим здесь всю ночь.
Она тащит меня вверх по лестнице, крича маме, что мы собираемся уходить. Алима уверяет нас, что припряжет Эмброуза доделать оставшееся, и мы принимаемся переодеваться. Когда на подъездную дорожку заезжает Мейтленд с Дженсеном Мартинелли на пассажирском сиденье, я краем уха слышу, как Эмброуз спрашивает у Кэт, кто это такой. Я ни за что не признаюсь в этом вслух, но втайне надеюсь, что Эмброуз наблюдает из окна гостиной, пока Дженсен садится ко мне на заднее сиденье, уступив Кэт переднее.
Я чертовски горяча. И дело вовсе не в красном облегающем топе-халтере, который Кэт одолжила мне на вечер, и не в джинсах, из которых я выросла еще в десятом классе и в которые втискивалась целых пятнадцать минут, потому что Кэт заявила, будто в них моя задница выглядит просто отпадно. Дело в том, что мы стоим перед самым гигантским костром, какой я только видела в жизни.
Когда мы только пришли, костер был вполне приемлемой высоты, и так оно и оставалось, пока я не поняла, что Дженсен Мартинелли – своего рода пироман. Дженсен решил, что ночь станет более «запоминающейся», если он подольет горючего в огонь. В прямом смысле. Мейтленду пришлось силой забрать канистру с топливом из его рук, когда люди начали жаловаться.
Мы с Кэт сидим на каком-то заброшенном пне, попивая из фляжки, которую она выудила из сумочки. Мы обе безуспешно пытаемся сформулировать и записать свои желания на клочках бумаги.
– Всего одно желание? – стонет Кэт. – Это слишком сильное давление.
В кои-то веки я соглашаюсь с её драматизмом и киваю:
– Знаю. Я боюсь пожелать чего-то не того.
Моя нога нервно постукивает по куче веток у моих ног, а взгляд блуждает по окружающему нас лесу в поисках вдохновения. Чего же мне пожелать?
Я понимаю, что проблема не в том, чтобы придумать желание. Проблема в том, чтобы выбрать одно-единственное, которое я поставлю выше всех остальных. Я желаю многого. Я хочу, чтобы между мной и Эмброузом все не было так сложно. Я хочу, чтобы отношения с мамой стали лучше. Я хочу, чтобы папа нашел кого-нибудь, кто позаботится о нем после моего отъезда в колледж. Я хочу очень, очень многого.
Сворачивая бумажку в крошечный квадратик, я смотрю на Кэт. Она сосредоточенно наклонилась, строча свое желание счастливой фиолетовой ручкой. Я подхожу к костру так близко, как только возможно, чтобы не чувствовать, будто у меня сейчас расплавится лицо, и бросаю квадратик внутрь. Пока пламя с треском пожирает его, я закрываю глаза.
Завтра все будет по-другому.
По ходу вечера все постепенно расслабляются. Те самые ученики, что поначалу ругали Дженсена за его пироманские замашки, вскоре начинают подзадоривать его, подстрекая разжечь костер еще сильнее. Я виню во всем алкоголь. Пламя взмывает все выше, и вместе с ним растет напряжение в моей шее.
– Мы уверены, что это безопасно? – спрашиваю я, кивая на ревущее красное чудовище.
– Абсолютно, – Мейтленд делает глоток из своего стакана. – Пока огонь не перекинется дальше.
– Мы в лесу-у, – заплетающимся языком протягивает Кэт. Стадию простого опьянения она миновала еще час назад, и когда я попыталась забрать у неё выпивку, она попыталась укусить меня, как пиранья. Завтра она будет не рада самой себе, когда ей придется терпеть праздничные дудки на вручении дипломов с похмелья.
– Ладно, но вам не кажется, что, может, ему не стоит быть таким большим…
– Огонь.
– Да, спасибо, Мейтленд. Я знаю, что это огонь. Я говорю о том, что…
– Нет, – хрипит Мейтленд, и его голос становится паническим. – Пожар!
Он указывает нам за спину, и когда я оборачиваюсь, то не верю собственным глазам.
За считанные секунды искра от костра перелетела на соседнее дерево, полностью охватив его пламенем. Огонь стремительно распространяется у нас на глазах, и какое-то мгновение все смотрят на это, замерев от ужаса. Лишь когда кто-то истошно кричит: «Бегите!», мы все бросаемся врассыпную, словно муравьи из раздавленного муравейника.
Мейтленд хватает Кэт и бежит, а я наклоняюсь, чтобы подобрать наши сумки. Дым быстро настигает нас, смешиваясь с ночными тенями. Черные клубы окутывают лес, и я начинаю задыхаться. Я не сразу понимаю, что потеряла Кэт и Мейтленда, пока вокруг меня не начинают проноситься исключительно незнакомые лица.
– Кэт! – кричу я. – Мейтленд! – Я бегу глубже в лес, подальше от самой гущи дыма, внезапно радуясь тому, что сделала всего пару глотков из фляжки Кэт. Мне нужна трезвая голова.
Когда я выбираюсь на поляну, где собираются люди, я слышу крик Мейтленда. Я бегу на звук, проталкиваясь сквозь людей, которые просто смотрят и даже не думают помочь. Они тут все пьяные, что ли?
Я спотыкаюсь о корень дерева и падаю на колени прямо перед охваченным паникой Мейтлендом. Он держит обмякшую Кэт; её руки безжизненно повисли, а из волос непрерывной струйкой сочится кровь.
– Что случилось? – вскрикиваю я.
– Мы бежали, и она споткнулась. Ударилась головой!
Я подношу руку к лицу Кэт:
– Кэт? Кэт, ты меня слышишь? Это Мара. Открой глаза, пожалуйста.
Кэт стонет от боли, и я едва не плачу от облегчения. Боль – это плохо, но раз она в сознании, значит, угрозы для жизни, скорее всего, нет.
– Давай отнесем её к машине, – говорю я Мейтленду. Мы подхватываем её на руки и продолжаем пробираться к выходу. Когда мы наконец возвращаемся на парковку, туда уже вовсю съезжаются пожарные и опрашивают стоящих в стороне учеников. Когда я спрашиваю, не нужно ли нам остаться и дать показания, Мейтленд напоминает, что мы пили, и мы решаем, что разумнее будет поехать прямиком домой.
В машине Кэт приходит в себя и стонет.
– Что такое, Кэт? Тебе больно? – панически спрашиваю я.
Из-за алкоголя её язык заплетается:
– Я забыла бросить свое желание в костер. Ну и дура же я.
Я смеюсь, и Мейтленд с переднего сиденья тоже.
Она в порядке.
– Ты не дура. Мы можем оставить твое желание на другой раз.
– Хорошо. Потому что оно правда очень хорошее, Салли. Правда-правда.
– Не сомневаюсь, Джилли.
– Мара?
– Хм?
– Почему ты всегда так обо мне заботишься?
– Потому что мы сестры.
Она счастливо вздыхает:
– Как мило. Я люблю Эмброуза, но мне всегда хотелось иметь сестру.
Я улыбаюсь:
– Ну, теперь она у тебя есть.
Она собирается что-то сказать, но я останавливаю её:
– Тсс, – говорю я, убирая волосы с её лица. – Спи.
Когда мы заворачиваем на её подъездную дорожку, реальность обрушивается на меня, как скоростной поезд. Я ни за что не смогу завести её в дом и показать Алиме в таком состоянии.
Я сдавливаю переносицу и быстро строчу смс Эмброузу. Он не отвечает, но через пять минут я вижу, как его темный силуэт выскальзывает из входной двери. Он игнорирует меня, доставая Кэт с заднего сиденья, и одаряет Мейтленда и Дженсена испепеляющим взглядом. Я молча следую за ним по пятам.
Эмброуз укладывает Кэт в постель, а я пользуюсь моментом, чтобы спрятаться в их общей ванной. Я чищу зубы уже, наверное, минут десять, когда он входит.
– Как она?
Он прислоняется к дверному косяку и скрещивает ноги в лодыжках:
– Нормально. Отключилась сразу же. Кровь на голове остановилась – там всего лишь небольшая царапина. Вот огромная шишка с утра будет той ещё проблемой.
Когда я снова поворачиваюсь к зеркалу и выплевываю ополаскиватель для рта, Эмброуз обхватывает мое запястье своими прохладными пальцами. Я мысленно готовлюсь к тому, что он устроит мне разнос за то, что недоглядела за его младшей сестренкой. Но его обвинения не сравнятся с тем, как я уже виню саму себя.
Он подносит большой палец к моей щеке и стирает размазавшуюся там полосу сажи.
– Сходи в душ, – его голос звучит жестко. – Потом жду тебя на крыше.
Он уходит, не говоря больше ни слова.
Я прячусь в душе, пока не кончается горячая вода. И даже тогда я заставляю себя терпеть пытку ледяной водой в наказание за то, что случилось. И только когда я стою абсолютно голая в ванной, до меня доходит, что я забыла взять сменную одежду. Не желая тревожить Кэт, я заглядываю в комнату Эмброуза, чтобы убедиться, что его там нет.
