Текст книги "Только мы вдвоем (ЛП)"

Автор книги: Тейлор Торрес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

5

Прошлое, 11 лет

– Что это вообще должно быть? – спрашиваю я.

– Неужели непонятно?

Хруст листьев под моими ботинками знаменует наступление осени, и я наслаждаюсь этим звуком. Огромное дерево передо мной окрасилось в самые разные оттенки жженой сиены – эти цвета моя мама щедро использовала в своих пейзажах.

Я всегда любила это дерево. Папа говорил, что когда они с мамой искали свой первый дом в Спек-Лейк, они знали, что им нужно найти что-то подходящее для ребенка. Другие дома могли похвастаться более просторными задними дворами или красивыми причалами, ведущими прямо к озерам, но у этого дома был Старый Клен. Так он его и назвал. Клен был настолько старым, что имя Старый Клен напрашивалось само собой. Ветви Старого Клена раскинулись к небу, словно руки, тянущиеся, чтобы схватить облака. Его ствол такой широкий, что я часто притворяюсь, будто это мой защитник, мой щит. Я переминаюсь с ноги на ногу, избегая раздраженного взгляда на лице отца.

– Мара. Это домик на дереве.

Я перевожу взгляд с дерева на него, а затем снова на дерево, прищурившись.

– Где?

– Где? Она спрашивает ещё… – разочарованно бормочет он.

Соломон Мякинен – большой, дорожный строитель, но если только он не следует замысловатому чертежу, он ни за что в жизни ничего не сможет построить сам. Когда мне было пять лет, я доверила ему собрать дом мечты Барби после того, как случайно выбросила инструкцию. Закончилось все тем, что он раздавил лифт Барби голыми руками, а я закричала от ужаса. Так что я прекрасно знаю: этот домик на дереве – продукт отчаяния в чистом виде. Он сделает все возможное, лишь бы не дать мне запереться в четырех стенах, как я и сделала, когда уехала мама. Ему мало того, что я подружилась с Эмброузом и Кэт из дома напротив, он хочет, чтобы я бывала на улице.

И если это жалкое подобие домика на дереве – не доказательство того, как сильно он меня любит, мне достаточно просто взглянуть на его руки, покрытые мозолями и пластырями. Его любовь значит куда больше, чем мог бы значить любой идеальный домик на дереве.

Я смотрю еще раз, заставляя себя увидеть его в позитивном свете. Доски, которые, как я предполагаю, должны быть ступеньками, неровные, но я сочту это за забавный вызов. По крайней мере, он достаточно широкий, чтобы там поместилось несколько детей, если мы все сядем по-турецки.

– Он идеален, пап. Правда. Он уникальный. Вообще, я точно знаю, что ни у одного другого ребенка в Спеке нет ничего подобного, – говорю я, сдерживая смех.

Его глаза недоверчиво сужаются.

– Правда?

Я усердно закивала головой.

– О, да. К тому же, кому вообще нужен один из этих огромных, навороченных домиков на дереве? Для этого и существуют обычные дома, да и я гораздо охотнее буду проводить время с тобой, чем торчать в домике на дереве целый день. Кэт он понравится. Эмброуз, наверное, спросит, были ли там птичьи гнезда, когда ты… что?

Я перестаю тараторить, заметив блеск в его глазах.

Он что, сейчас заплачет?

Он прочищает горло.

– Спасибо, принцесса, – выдавливает он из себя, после чего мягко хлопает меня по плечу и уходит в дом.

Я пинаю кучу листьев возле своего ботинка, прежде чем отправиться через дорогу, чтобы пригласить Эмброуза и Кэт в свой новый деревянный замок.

Ладно, пожалуй, «замок» – это слишком сильно сказано.

Проходит месяц, и жители Спек-Лейк начинают доставать тыквы и свитера крупной вязки. Прохладный воздух шепчет обещание перемен, и впервые в жизни я рада им. Три дня назад мне исполнилось одиннадцать, и в этом году я чувствую себя иначе. Папа уважал мое желание не устраивать пышных празднеств. Мы начали день с того, что перехватили мои любимые глазированные косички в Cheaper by The Dough-zen, а затем забрали несколько тыкв из Питомника Надин. Потом он побаловал меня своими знаменитыми домашними карельскими пирожками вместе с моими любимыми пастеллес, пока мы, свернувшись калачиком на диване, смотрели один из моих любимых фильмов – «Парк юрского периода».

Закат был в самом разгаре, когда я услышала стук в дверь. Не в силах скрыть ухмылку, мой папа вскочил с дивана и вернулся через несколько минут, а за ним плелись три фигуры. Кинги стояли там с десертными блюдами в руках, и я была раздражена, пока не уплела кисленькие лимонные пирожные, которые приготовила Алима. Удивительно, но присутствие Алимы в итоге заглушило боль от того, что мама забыла позвонить.

В выходные перед Хэллоуином я приглашаю Эмброуза и Кэт к себе, чтобы помочь придать Старому Клену жуткий вид. Я роюсь в коробке с украшениями, которую мой папа вытащил из кладовки, слыша приближение нескольких пар шагов.

– Бу! – кричит Кэт, прыгая прямо перед моим лицом.

Я смеюсь.

– Кэт, нельзя напугать кого-то, если тебя видят, когда ты подходишь.

– Но ты ведь никогда этого не ждешь, так что это еще страшнее. Поверь мне, я знаю, о чем говорю.

Я бросаю взгляд на Эмброуза рядом с ней. Мои ладони покрываются потом, и я вытираю их о джинсы.

– Привет, – я улыбаюсь.

– Привет, – он ухмыляется.

И какая же это ухмылка. Я чуть не умираю прямо на месте. Мы продолжаем смотреть друг на друга.

– Ну, это неловко, – говорит Кэт.

Эмброуз шутливо захватывает её шею локтем, и, к счастью, это разряжает обстановку.

Я киваю в сторону Старого Клена.

– Пойдем наверх.

Мы поднимаемся по одному, когда позади нас раздается чей-то голос. Добравшись до верха, я высовываю голову из самодельного окна, которое папа сделал на прошлой неделе, и вижу Джексона Хили, мальчика из класса Эмброуза, который бежит к нам. Я видела, как они пару раз проводили время вместе, но трудно поверить, что они друзья. Если Эмброуз спокойный и задумчивый, то Джексон неугомонный и шустрый. Он как дятел, но вместо того чтобы стучать со скоростью тысячу миль в час, он болтает. Несмотря на все это, он милый и печально известен тем, что раздает любовные записки девочкам в каждом классе. Он не делает исключений.

Заметив мое замешательство, Эмброуз наклоняется прямо к моему уху и говорит:

– Я его не приглашал. – его близость посылает дрожь по моему позвоночнику.

– Джексон! – визжит Кэт, маша рукой так сильно, что я боюсь, как бы её рука не оторвалась от плеча. Он забирается на Старый Клен, даже не думая ждать приглашения.

– Привет, Китти-Кэт, – говорит он, одаряя Кэт лукавой улыбкой, и Эмброуз рядом со мной напрягается. Джексон обрушивает свое мальчишеское обаяние на всех подряд, но Эмброуз, похоже, не в восторге от того, что его младшая сестра оказалась под этим прицелом.

Джексон сцепляет руки за головой и откидывается на стену.

– Ну, и чем мы сегодня занимаемся?

Я молча жду. Я никогда не озвучиваю первой то, что хочу делать. Гораздо проще избежать конфликта, соглашаясь с тем, чего хотят остальные.

– Предлагаю сыграть в «захват флага»! – предлагает Кэт.

Эмброуз морщит нос.

– У нас нет флага.

– Очевидно. Мы можем взять любой кусок ткани. Включи воображение, Эмброуз, – говорит она, строя мне забавную гримасу, и я улыбаюсь.

Эмброуз закатывает глаза.

– Я думаю, нам стоит заняться исследованием животных. На днях я читал книгу, в которой говорилось, что на заднем дворе любого американца обитает до четырех тысяч видов. Если мы все разделимся, мы сможем…

– Не-а. Следующий? – прерывает Кэт, зажимая его рот своей маленькой ладошкой.

Я прикусываю губу, чтобы сдержать смешок, и в то время как большинство братьев это бы взбесило, я вижу, как грудь Эмброуза сотрясается от смеха.

Глаза Эмброуза вдруг останавливаются на мне.

– А ты как думаешь, чем нам стоит заняться, Мара?

Потрясенная, я открываю рот, но ничего не выходит, и Джексон вклинивается:

– Ну вы и зануды. Давайте сыграем в «Правду или действие»!

Я избегаю зрительного контакта с Джексоном, который многозначительно поигрывает бровями. Я уже играла в «Правду или действие» несколько раз до этого с Кэт, но никогда с мальчиком, о котором говорят, будто он перецеловал большинство девочек в своем и моем классе. Когда никто ему не отвечает, он вызывающе приподнимает брови.

– Что? Вы испугались, что ли?

Кэт заглатывает наживку.

– Я в деле.

Эмброуз на секунду задерживает на мне взгляд, после чего поворачивается к нему, отвечая за нас обоих:

– Ладно. Мы сыграем.

Джексон радостно вскрикивает на месте и поудобнее усаживается, перекрестив ноги. Его выражение лица меняется с игривого на абсолютно серьезное, и у меня под мышками проступает пот.

– Я первый, – говорит он. – Кэт, правда или действие?

– Правда.

– Ты действительно держалась за руки с Марко Санчесом в автобусе на обратном пути со школьной экскурсии на прошлой неделе?

Кэт ухмыляется, ничуть не впечатленная. – Да.

Он смотрит на неё в легком шоке. Он встретил достойного соперника. Джексон кивает, давая знак, что теперь её черед.

– Мара. Правда или действие? – в её глазах вспыхивает озорной огонек. Такой, который только Кэт умеет сделать милым, а не пугающим. Я выбираю правду, зная, что она никогда не станет злоупотреблять этой возможностью.

– Кто твоя лучшая подруга во всем мире?

Мне хочется рассмеяться, ведь она прекрасно знает, что это она, но на её лице проскальзывает скрытый страх. Неужели я дала ей повод думать, что она не лучшая моя подруга? Я не так бурно выражаю свои эмоции, как Кэт. Раньше выражала, пока мама не начала называть меня «чересчур чувствительной». Но я всегда думала, что Кэт знает, как сильно я её люблю. Меня переполняет стыд от того, что моя сдержанность могла посеять в ней сомнения.

Я протягиваю руку через наш маленький круг и сжимаю её ладонь.

– Ты, конечно же. Всегда.

Её улыбка широкая и довольная.

Настала моя очередь, и я не знаю, кого выбрать. На ум приходит Эмброуз, но я не могу придумать действие, которое он бы не выполнил, и я не хочу, чтобы он знал, какую правду я хочу от него услышать. Я устремляю взгляд на Джексона.

– Джексон, правда или действие?

– Выкладывай действие, детка.

Его чрезмерное воодушевление настораживает меня.

– Эм… Я загадываю тебе спеть нам твою любимую колыбельную голосом старухи.

– О, Мара. Это мило, – фыркает он. Затем он принимается петь самое оглушительное исполнение «Rock-A-Bye Baby» голосом, который можно описать только как древний. Мы все взрываемся от хохота, и я зажимаю бок, чтобы унять колющую боль, которая начинает там зарождаться. Джексон, может, и непредсказуемый, но нам всем весело.

Так продолжалось какое-то время. Я шокировала всех, облизывая стену домика на дереве в течение пяти секунд, а Эмброуз довел нас до слез, когда признался, что самая глупая вещь, в которую он когда-либо верил – это то, что если наступить на трещину, у его мамы действительно переломится спина.

– Тогда это казалось логичным! – выкрикнул он, оправдываясь.

Мы смеялись и смеялись, и если бы игра закончилась на этом, я, возможно, зашла бы так далеко, что назвала бы «Правду или действие» своей новой любимой игрой. Но она на этом не закончилась, и мне следовало знать, что Джексон не отпустит нас так легко.

– Эмброуз. Правда или действие?

– Действие.

Его улыбка коварная.

– Загадываю тебе поцеловать Мару.

Наступившей тишины достаточно, чтобы заставить меня поверить, будто мир остановился. Что мы официально застыли во времени, а звуки снаружи тоже замерли. Никаких птиц на деревьях. Никакого лая собак дальше по улице. Ничего, кроме звука моего сердца, бьющегося о кости в моей груди.

Мне не должно быть неловко – это ведь не мое действие. Но я в ужасе. Я в ужасе от мысли, что Эмброуз поцелует меня, и от того, как быстро мой разум говорит мне, что я на самом деле этого хочу. Но больше всего я боюсь увидеть его отвращение к такому нелепому заданию.

Эмброуз открывает рот, но тут же закрывает его.

– Не думаю, что…

– Я так и знал, что ты струсишь, чувак. Все нормально. Тогда я загадываю, чтобы ты загадал мне поцеловать Мару.

Намерения Джексона внезапно становятся кристально ясными. Он знал, что если дать Эмброузу любую альтернативу поцелую со мной, тот ею воспользуется. Мой обед готов выйти наружу, и я сжимаю руки на коленях.

Я набираюсь смелости посмотреть на Эмброуза, но выражение его лица невозможно прочесть. Конечно, он не хочет меня целовать. Но он также слишком добр, чтобы позволить другому мальчику поцеловать меня, когда это явно то, чего я предпочла бы избежать. Пока Эмброуз колеблется с решением, Джексон с радостью подталкивает события вперед.

– Мара, ты готова?

Он пододвигается ко мне ближе, и домик на дереве кажется в десять раз меньше.

Это всего лишь один поцелуй.

Дети моего возраста постоянно целуются. Кэт уже поцеловала двух мальчиков из нашего класса. Я перевела взгляд в её сторону и с удивлением обнаружила, что она смотрит на Эмброуза с выражением, которое я не могу разгадать.

Я копаюсь глубоко внутри в поисках хоть капли смелости. Я застенчива, но у меня слишком много гордости, чтобы позволить Джексону думать, что он победил. Меня охватывает решимость, и я разворачиваюсь корпусом к нему. Не желая видеть, как сокращается расстояние между нашими губами, я закрываю глаза и подаюсь вперед.

Я жду.

А потом жду еще немного.

Я не эксперт в поцелуях, но не думаю, что это должно занимать так много времени. Звук возни заставляет мои глаза распахнуться, и я застываю в шоке, видя, как Эмброуз держит Джексона за воротник рубашки, а его лицо находится в считанных дюймах от его лица.

– Игра окончена, – процеживает он сквозь зубы.

Эмброуз редко злится, и именно поэтому мы все оцепенели. Я жду, что Джексон полезет в драку, но он просто кивает головой и нацепляет фальшивую маску безразличия.

– Ничего страшного, – говорит он, улыбаясь мне. – На улице все равно уже темнеет. Мне пора домой.

Мы поспешно поднимаемся на колени и нестройной толпой начинаем спускаться со Старого Клена. Джексон прав, солнце уже село – оранжевые тона неба сменяются мягкой синевой. Папа с минуты на минуту позовет меня домой умыться перед ужином.

Джексон убегает в сторону своего квартала, а Кэт крепко обнимает меня, после чего хватает Эмброуза за руку и с силой тащит за собой, потому что она уже «сто лет хочет в туалет». Я машу им рукой, избегая зрительного контакта с Эмброузом, и поворачиваюсь, чтобы прибрать несколько вещей, оставшихся разбросанными по двору.

Я как раз бросаю скакалку в плетеную корзину, когда чья-то рука хватает меня за плечо и разворачивает. Прежде чем я успеваю сообразить, что происходит, Эмброуз наклоняется и целует меня в щеку.

– Вот как я хотел это сделать.

Я тупо смотрю на него, а он разворачивается и непринужденно идет в сторону своего дома.

Неизвестно, сколько времени я остаюсь стоять как вкопанная. На уроках естествознания я узнала, что наше обоняние тесно связано с воспоминаниями, но я абсолютно уверена, что именно мое осязание запомнит этот момент на всю оставшуюся жизнь. Сквозь раздвижную дверь доносится голос папы, который велит мне зайти в дом и принять душ перед ужином. Я иду словно на деревянных ногах, уверенная лишь в одном. Ни за что на свете я не стану мыть щеку сегодня вечером. Вы бы не смогли взять меня на слабо, как бы сильно ни подначивали.

6

Настоящее

Я чужая в собственном доме.

Я знаю эти стены и знаю эти полы, но все равно чувствую себя чужой. Скрип стен больше не кажется знакомым, а из-за бессонницы его трудно игнорировать. Какая-то часть меня ждет, что уют дома моего детства убаюкает меня.

Но этого не происходит.

Лора порхает по дому как колибри, выполняя дела, пока я остаюсь второстепенным персонажем. Я и сейчас могу представить, как она манит меня своей мягкой улыбкой, призывая попробовать поправить папе кислородную маску или переодеть его в свежую пижаму, но трусиха внутри меня каждый раз утягивает меня на стул в углу его комнаты. В отличие от этого чертова пса, который вызывает улыбку всякий раз, когда запрыгивает на папину кровать, я смирилась с тишиной, которую, как мне известно, не могу заполнить, и провожу ночи за работой на ноутбуке в своем маленьком углу, когда Лора уходит домой.

Именно там я и нахожусь сегодня вечером, открывая вкладку проекта, который Хелен отметила как важный; синий свет от моего экрана – единственный свет в комнате. Мерное, слабое хрипение в нескольких футах от меня сдерживает мою тревогу. Отсо прибрал к лапам угол кровати, его тень кажется чудовищным силуэтом в темноте. Должно быть, приятно быть собакой. Совершенно не ведать о душевной боли, которую нам вскоре предстоит пережить. Как будто мы уже её не переживаем. Если бы у меня была привилегия такого неведения, я бы тоже бегала вокруг и облизывала людям лица.

Я кликаю по тачпаду, разворачивая входящие сообщения. Мой роковой недостаток в том, что на электронные письма я отвечаю быстрее, чем на текстовые сообщения. Это своего рода жалкий кайф – раскладывать их по маленьким тематическим папкам, которые я создала. Звуковой сигнал извещает меня о новом письме от Хелен.

От: Хелен Редфорд

Кому: Мара Мякинен

Дата: Четверт, 12 октября 2021 г., 10:45:33 EST

Тема: Срочно!

Health House требует больше индивидуального внимания, чем мы обсуждали ранее, поэтому я прошу их подписать соглашение о твоей почасовой ставке. Пожалуйста, распечатай и подпиши прикрепленную ниже форму и отправь ее мне обратно как можно скорее.

Спасибо,

Хелен Редфорд

Форма соглашения. pdf

128 Kb

Я издаю стон. Разве мы, как общество, не перешли на электронные подписи еще много лет назад? Они гораздо удобнее, а предлагаемые курсивные шрифты всегда затмевают мой ужасный почерк. Я тру глаза, не зная, где в такой час можно найти принтер. Библиотека уже закрыта, и это не город, где можно до одиннадцати вечера сбегать в Staples. Я сажусь, внезапно вспомнив про принтер в моей старой комнате наверху. Папа наверняка уже упаковал его, но проверить не помешает. Вряд ли Хелен устроит мне разнос, если я отправлю форму завтра, но мне хочется произвести хорошее впечатление.

С момента возвращения домой я избегала своей детской спальни, боясь заглянуть внутрь, потому что и так знаю, что увижу, – пустоту. Но какая-то часть меня хочет сохранить в памяти образ моей комнаты из прошлого, вместо того чтобы позволить ему вытесниться чем-то настолько чуждым.

Я плетусь вверх по лестнице, сзади слышится тихий перестук лап. Отсо сокращает расстояние между нами, горя желанием присоединиться, и я поворачиваюсь, прищурившись на него:

– Сталкер.

Он отвечает на это, тяжело задыхаясь и роняя слюну на пол.

Изящно.

Я поднимаюсь еще на несколько ступенек и оглядываюсь, когда он не двигается с места.

– Чего ты ждешь? Приглашения?

Он хрюкает и идет за мной в комнату. Я не хочу видеть комнату целиком, поэтому отдергиваю руку, прежде чем она коснется выключателя, отдавая предпочтение фонарику на телефоне. Коробки разбросаны вдоль каждой стены, сложенные друг на друга на разную высоту. Это напоминает мне о Нью-Йорке, и я тоскую по второй половине своей двойной жизни. По более легкой половине.

Дубовый письменный стол стоит в углу, оставаясь единственным уцелевшим предметом мебели. Я подхожу ближе, чтобы осмотреть его, и подпрыгиваю от радости, когда вижу стоящий на нем неуклюжий принтер. Я включаю этого динозавра в ближайшую розетку и исполняю победный танец, когда зеленый огонек судорожно загорается. Я не суеверна, но мне следовало бы постучать по дереву стола, потому что мигающий красный огонек рядом с зеленым сообщает мне, что чернил нет. Что ж, значит, утром предстоит экскурсия в библиотеку.

Пропитанный пылью воздух комнаты заставляет меня чихнуть четыре раза, прежде чем я подхожу к окну, выходящему на тупиковую улочку, и приоткрываю его, впуская прохладный ночной воздух. Все дома, кроме одного, поглощены тьмой. Я завидую семьям, крепко спящим в своих постелях и наслаждающимся отдыхом, который дарит ночь.

Списав свою опрометчивость на усталость, я бросаю мимолетный взгляд на дом через дорогу. Когда-то игравший такую важную роль в моей жизни, теперь он выглядит как любой обычный дом.

За семь лет ничего не изменилось, и палисадник по-прежнему ухожен. Черный джип въезжает на подъездную дорожку, и это заставляет меня прижаться носом к стеклу, чтобы лучше все разглядеть. У меня подкашиваются ноги при мысли, что я могу мельком увидеть мистера и миссис Кинг, но я не могу отвести глаз. Силуэт, выходящий с водительского места, высокий, и все, что я могу разобрать, – это то, что это мужчина. Даже тени не могут скрыть его широкую грудь и крепкие руки. Он обходит капот машины, останавливаясь у пассажирской стороны, чтобы открыть дверь. Я не видела мистера и миссис Кинг много лет, но это не они.

Миниатюрная фигурка покачивается возле машины, падая в объятия мужчины. Она практически взбирается на него, как на дерево, чтобы уткнуться лицом в его шею. Кажется, она вот-вот упадет, но он крепко держит её за талию. Надежно. Мой пульс учащается, но я игнорирую голос, призывающий меня отвернуться. Голос, который, я уверена, принадлежит моему рассудку. Они минуту болтают, и ни один не делает движения в сторону дома.

Я все еще размышляю о том, кто же это, когда вспыхивает свет на веранде, выхватывая их, словно направленный прожектор. Эмброуза видно как на ладони, и мое сердце падает вниз. Он и женщина остаются неподвижно стоять на месте. Она красива даже издалека. Её кожа светится в лунном свете, а длинные шелковистые волосы, ниспадающие по спине, кажутся скорее жемчужно-белыми, чем блондинистыми. Она напоминает фею-куклу, с которой я играла, когда мне было пять лет и прежде, чем я успеваю решить, что она мне не нравится, я напоминаю себе, что не имею права ревновать к мужчине через дорогу, который укутывает её в свои объятия.

Тихая уверенность Эмброуза может заставить любую женщину потерять голову, но все эти годы я ни разу не позволяла себе представить его с кем-то в паре. Должно быть, пыль пагубно влияет на мои оставшиеся клетки мозга, потому что я приоткрываю окно еще на дюйм, пытаясь подслушать их интимный разговор.

Я прислушиваюсь к их бормотанию, и мне почти удается разобрать… звонит мой телефон. Припев песни «Shoop» группы Salt-N-Pepa гремит на полную громкость. Телефон выскальзывает у меня из рук, но я ловлю его прежде, чем он разобьется о паркет.

– Алло? – шиплю я.

– А почему мы шепчемся? – шепотом спрашивает она.

Мое сердце трепещет при звуке голоса Талли, хотя я и рада её слышать. Я совсем забросила нашу дружбу. Я написала ей несколько сообщений с новостями о папе, но по телефону мы говорим впервые.

Я говорю тихо:

– Зачем ты мне звонишь?

– Я даже передать тебе не могу, какой особенной заставляет меня чувствовать себя этот вопрос.

Я вздрагиваю.

– Черт. Прости. Я имела в виду, почему ты звонишь мне так поздно?

Я выглядываю в окно. Эмброуз и его девушка, или жена, или кто бы она ни была, все еще разговаривают. Вид её в его объятиях заставляет меня чувствовать гадкие вещи, и я силой отвожу взгляд, ища спасения в темной комнате.

Она говорит сквозь хруст чипсов. Бьюсь об заклад, она прячется от Джереми.

– Я знала, что ты не спишь. Ты как хомяк. К тому же, Джереми действует мне на нервы… погоди. Почему ты шепчешь и почему у тебя такой запыхавшийся голос? Ты там сексом занимаешься, что ли?

– Я вешаю трубку.

– Ах ты, шаловливая чертовка! А ну, передай ему трубку. Я хочу поздороваться.

– Ты сошла с ума. Никакого секса. Я стараюсь говорить тихо, потому что не хочу разбудить папу.

Ложь.

Её голос смягчается.

– Оу, черт. Конечно. Прости, Мар.

Мне ужасно неловко за вранье, но если она подумает, что я с парнем, этот разговор никогда не закончится.

– Я просто хотела узнать, как ты, но не буду тебя задерживать. Поклянись, что наберешь меня завтра, чтобы мы могли нормально поговорить, а не переписываться, как две школьницы, пытающиеся строить из себя крутых?

Я улыбаюсь, хоть она меня и не видит.

– Клянусь.

Я завершаю вызов и снова перевожу телефон в беззвучный режим. Я закрываю окно и задергиваю тяжелую штору, позволяя себе один последний взгляд. Женщины на подъездной дорожке больше нет, и автоматический свет погас, но я вижу крупный силуэт Эмброуза, развернутый в сторону моего дома. И он смотрит прямо на меня.

Вопросы, которые терзают мой ум на следующее утро, вращаются исключительно вокруг Эмброуза Кинга. Поразительно. Почему он все еще живет в том доме? Где его родители? Кто эта женщина и неужели мне придется каждый день, пока я здесь, смотреть, как они живут долго и счастливо? Как бы я ни пыталась убедить себя, что не хочу иметь ничего общего с прошлым, Эмброуз остается на первом плане в моих мыслях. Время, которое у меня осталось с папой, ограничен, и мне не следует тратить его впустую, будучи поглощенной мыслями о нем.

Имей хоть немного самообладания, Мара.

После того как я отправила форму Хелен по факсу, я с радостью отвлекаюсь на открытую дорогу, бесцельно катаясь по городу. Оказавшись перед захудалым «Питомником Надин», я с удивлением замечаю, что он все еще работает. Когда я заезжаю туда, звук гравия, хрустящего под колесами папиной машины, заставляет меня нервничать. Пробитое колесо – это последнее, что мне сейчас нужно, поэтому я паркуюсь далеко от входа, не желая испытывать удачу.

На открытой площадке питомника жутковато и тихо, а разросшийся плющ раскинулся по каждой стене. Я беру два суккулента с ближайшей тележки, надеясь, что зелень добавит немного жизни в пустую папину комнату. Я продолжу навещать его, но нельзя же бесконечно смотреть на все абсолютно белое. Если бы я хотела проводить время в больнице, я бы поехала в «Сивью».

Из тени внезапно появляется сотрудница, и я вздрагиваю, из-за чего крошечный кактус в моей руке укалывает мне пальцы.

– Привет! Меня зовут Грейс, – щебечет она. На её бейджике написано «Шэннон». – Помочь вам что-нибудь найти?

– Мара, – говорю я, пожимая её протянутую руку. – И я просто искала несколько неприхотливых растений. Я не особо…

– Мара – в смысле, Мара Мякинен? – её лицо мрачнеет.

Я могла бы соврать, но городок слишком мал. Завтра правда все равно выплывет наружу.

– Да.

– Мне так жаль, – говорит она, снова сжимая мою руку.

И до меня доходит, что я не знаю, какое именно трагическое событие она имеет в виду.

– Твой отец – великий человек. Вот, возьми это. Совершенно бесплатно.

Она начинает впихивать мне в руки множество растений, после чего хватает стоящую рядом тележку и заполняет её. Она направляется к парковке прежде, чем у меня появляется возможность отказаться от предложения.

По скорби на её лице можно подумать, что это у неё умирает отец. Я благодарю её за растения, не находя в себе духу сказать ей, что из меня никудышный садовод. Но я решаю, что могу использовать садоводство, чтобы заменить им выслеживание Эмброуза через окна.

День тянется. В Спек-Лейк достаточно скучно, когда у тебя есть друзья, но когда их нет – это сущая пытка. Мне не хватает возможности просто выйти за дверь без какой-либо цели и затеряться в море людей, кишащих на тротуарах. Мое единственное желание в жизни – не привлекать к себе внимания, а Спек-Лейк заставляет меня чувствовать себя так, словно меня снова засунули под увеличительное стекло.

Я чешу щеку, представляя бутылки вина, которые я засунула в холодильник. Мне хочется выпить бокал, чтобы снять напряжение, но для того, чтобы начать пить, еще слишком рано, даже для меня. Я приберегу это жидкое золото на ночь, когда мое тело будет ускользать от сна.

Когда я прихожу домой, я достаю растения из багажника и тащу их на задний двор. Следующие двадцать минут состоят из жалких поисков в Google на тему того, как правильно копать ямы для растений и не успеваю я опомниться, как у меня открыто тридцать вкладок с ответами на мои вопросы новичка. Как решить, куда посадить растение? Нужно ли мне поливать его каждый день или об этом позаботится дождь?

Я роюсь в папином ящике с инструментами в поисках штуки под названием «садовый совок», когда мое боковое зрение улавливает движение. Я поднимаю взгляд, прищурившись на Старый Клен, но ничего необычного не замечаю. Я медленно отворачиваюсь, стараясь незаметно держать домик на дереве в поле зрения. Второе движение едва различимо, но я его вижу. Там кто-то есть.

– Привет?

Тишина.

Я делаю голос тверже.

– Я знаю, что ты там. Это не место для сквоттеров. Это мой дом, так что если ты не спустишься, я вызову полицию.

Я молюсь, чтобы незнакомец не раскусил мой блеф. Дэвид Лэнг все еще работает шерифом города и печально известен тем, что плетется целую вечность на место происшествия. Я крепче сжимаю садовый совок, готовая в случае необходимости использовать его как оружие.

– Пожалуйста, не вызывайте полицию. Я слишком молод, чтобы сесть в тюрьму!

Ребенок?

Я не видела детей на этой улице, поэтому такое признание меня удивляет. Откуда он взялся? И что он делает в моем домике на дереве? Я не тороплюсь возвращаться к садоводству и, к несчастью для мальчика, решаю немного поразвлечься за его счет.

– Ладно. Спускайся прямо сейчас и я позабочусь о том, чтобы тебе не пришлось носить оранжевую тюремную форму до конца своих дней.

Мне должно быть стыдно за себя, ведь я внушаю ребенку страх божий, но это лучшее развлечение за весь мой день, так что я наслаждаюсь моментом. Маленькая фигурка с молниеносной скоростью спускается по старой лестнице, принимая мою угрозу тюремного срока слишком близко к сердцу. Я прикусываю щеку, чтобы сдержать смешок. Когда его ноги касаются травы, он полностью поворачивается ко мне с широко раскрытыми от страха глазами, явно моля о пощаде. Его ярко-рыжие волосы торчат во все стороны, а лицо служит домом для целого созвездия веснушек. Ему не может быть больше шести лет. Большие карие глаза мечутся от меня к улице, и я вижу, что он подумывает о том, чтобы броситься наутек, поэтому я смягчаюсь.

– Как тебя зовут?

– Мэтти! – гремит голос позади нас.

Мальчик хлопает себя ладонью по лбу.

– Черт.

Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, кто это. Широкие шаги Эмброуза поглощают расстояние между нами, и он останавливается рядом со мной, сердито глядя на тощего мальчишку.

– Мэтти, где ты был? Я ищу тебя уже больше часа!

Это тот самый вид паники, который наполняет голос родителя, когда тот не может найти своего ребенка и меня охватывает тревога от мысли, что передо мной, возможно, ребенок Эмброуза. Я ищу ответ на его лице, но он избегает моего взгляда. Он выглядит не так хорошо, как в тот день, когда я видела его в продуктовом магазине.

Он выглядит лучше.

Так мне и надо.

Оливковая футболка, обтягивающая его грудь, бледнеет по сравнению с его глазами под прямыми солнечными лучами, а джинсы сидят убийственно низко на бедрах. Я быстро отвожу взгляд от его задницы, игнорируя запах чистого белья, исходящий от его кожи. Не верится, что я разглядываю его на глазах у шестилетнего ребенка.