Текст книги "Только мы вдвоем (ЛП)"
Автор книги: Тейлор Торрес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)
Наше молчание в комнате кажется почти осязаемым.
– Мара… что ты здесь делаешь?
Эмброуз больше не делает ни шагу вглубь комнаты, но его запах уже заполняет пространство, дурманя мне голову. Презрительная ухмылка Ани словно приклеилась к её лицу. Она более чем рада оставить меня отдуваться в одиночку.
Я прочищаю горло.
– Я как раз уходила и подумала, что занесу тебе этот чек. Лора сейчас занята. И тебе придется взять деньги. Лора никаких отказов не примет.
Не совсем ложь. Я поднимаю конверт в качестве доказательства, и из-за дрожи в моей руке он колышется в воздухе, как бумажный змей. Я подаюсь вперед и опускаю его на журнальный столик.
Взгляд Эмброуза мечется от меня к Ане, словно он пытается оценить градус напряжения в комнате.
– Мне пора идти. – я суетливо подбираю с пола сумку и ключи.
Поскольку Эмброуз молчит, я коротко киваю Ане и по прямой направляюсь к входной двери. Следом за мной раздаются тяжелые шаги ботинок.
– Подожди.
Эмброуз потирает затылок. Он что, нервничает?
– Прости, что веду себя так странно. Просто… я не видел тебя в той комнате с тех пор, как тебе было семнадцать. Это немного застало меня врасплох.
Ох.
Я смотрю через его плечо в сторону гостиной, и перед моими глазами проносятся обрывки воспоминаний. Эмброуз, в пух и прах разносящий нас с Кэт в Wii. Алима, выставляющая поднос с печеньем и горячим шоколадом – даже летом, – пока мы в миллионный раз пересматривали «Практическую магию». Эмброуз, игнорирующий мое существование, когда мы все начали отдаляться друг друга.
– Я понимаю, – шепчу я.
Слова Ани кружатся у меня в голове. Он винил себя. Как он вообще мог винить себя?
Пробормотав какое-то оправдание о том, что у меня катастрофически мало времени на оставшийся день, я вылетаю из дома так быстро, что не удивлюсь, если на земле остались следы торможения.
Дорога до питомника Надин занимает совсем немного времени, но этого хватает, чтобы мое подсознание подняло на поверхность то, что когда-то было аккуратно похоронено. Я как в тумане брожу по питомнику, почти не глядя на растения, которые складываю в тележку. Запах свежих листьев и цветов окутывает меня, но он совершенно не вяжется с пустотой, которую я ощущаю внутри. Я не цвету и не тянусь к свету. Я ухожу так глубоко в себя, что в моих бутонах неизбежно прячутся тени.
Ко мне подходит Грейс с легкой сочувственной улыбкой на лице.
– Могу я тебе чем-нибудь помочь, милая?
Из-за эмоционального истощения мой голос звучит совершенно безжизненно:
– С чего вы взяли, что мне нужна помощь?
Уголок её губ приподнимается, и она наклоняется, чтобы рассмотреть два растения в моей тележке.
– Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что ты точь-в-точь как твой отец?
Я качаю головой.
Она наклоняет голову набок:
– Поначалу это трудно заметить, но у тебя его улыбка. Ну, когда ты улыбаешься, конечно. – она смотрит на растения в моей тележке, и её улыбка угасает. – Ты уверена, что хочешь купить именно эти два?
Я вздыхаю:
– Да. А что?
– Дело в том, что эти суккуленты называются граптопеталум парагвайский. В народе их чаще зовут растениями-призраками.
Я смеюсь.
Я смеюсь, и этот смех постепенно перерастает в какой-то истерический хохот, по которому сразу ясно: я на грани нервного срыва.
– Ну, – говорю я сквозь смех, – Учитывая папино состояние, они подойдут идеально.
Бедная женщина так и застывает с открытым ртом от моего черного юмора. Наверняка это совсем не то, чего она ожидала, когда шла сегодня утром на работу. Всё еще смеясь и держась рукой за бок, я оставляю Грейс стоять в ошеломленном молчании, а сама иду к кассе, чтобы оплатить свои растения-призраки.
И пока я возвращаюсь к машине, а солнце слепит мне глаза, я внушаю себе, что слезы, текущие по моему лицу, – это просто от смеха.
От смеха, и больше ни от чего.
Я ехала в «Даффи» с непоколебимой решимостью. Солнце зашло уже несколько часов назад, и я без понятия, сколько времени торчу на этом холодном металлическом барном стуле, потягивая свой напиток. Сколько ни сиди на металлических стульях, они всегда остаются холодными, врезаются в кожу и не дают устроиться поудобнее. Но стул остался в дураках, потому что мне в принципе никогда не бывает удобно.
Мара: один.
Стул: ноль.
Я фыркаю от собственной шутки, и мужчина через два стула от меня пронзает меня осуждающим взглядом.
– Я могу вам чем-то помочь, сэр? – растягивая слова, произношу я.
Он качает головой и вздыхает. Я передразниваю его вздох, и с моего подбородка капает слюна.
– Поглядите, кого приволокли городские крысы.
Этот вкрадчивый голос раздается из угла бара. Пока мужчина приближается, я не торопясь разглядываю его с ног до головы. Его черты трудно различить в тусклом освещении, но нет никаких сомнений: он высокий и чертовски хорош собой. Впрочем, разве водка не делает всех красавцами?
Красавчик расплывается в непринужденной ухмылке, а его расслабленная поза говорит о том, что он и сам уже пропустил пару стаканов. То, как он произносит мое имя, намекает на то, что мы знакомы, хотя я не могу вспомнить его лицо. Он приподнимает бровь.
– Джексон. Джексон Хили.
Только сейчас я узнаю того самого Джексона Хили, который в детстве очаровывал всю школу. Его мальчишеское обаяние сменилось чем-то более мужественным и напористым, но эта ухмылка… Эта ухмылка подтверждает, что Джексон всё еще способен одним взглядом заставить девчонку подчиниться любой его прихоти.
Я слегка улыбаюсь ему.
– Привет, Джексон.
Он отодвигает соседний стул и садится с такой легкостью, будто мы не в последний раз нормально разговаривали, когда я еще носила брекеты.
– Что привело тебя обратно в Спек-Лейк, детка?
Я посасываю дольку лимона.
– Нужно разобраться с семейными делами. Я ненадолго.
Вечно игривое выражение лица Джексона угасает, и он говорит:
– Я слышал об этом. Мне очень жаль.
– Спасибо.
Сидеть здесь с Джексоном странно. Мы не друзья. И хотя он никогда напрямую не превращал мою жизнь в сущий ад, он и не защищал меня.
Повисшее молчание заставило бы меня чувствовать себя неловко, будь я трезвой, но вся социальная скованность соскальзывает с моих плеч, словно тающий лед в моем стакане. Джексон удивляет меня: скидывает куртку и просит бармена повторить по шоту.
Я вопросительно приподнимаю брови.
– А что? – говорит он. – Сама знаешь, как говорят: кто говорит – делает, а кто не может – пьет.
Я смеюсь над его дурацким переиначиванием знаменитой цитаты и беру стоящий передо мной шот. Чокаюсь с ним.
– На здоровье.
Если до появления Джексона Хили я считала себя пьяной, то я глубоко ошибалась. Этот здоровяк с легкой улыбкой обладает уникальной способностью заставлять тебя глушить крепкий алкоголь так, словно это вода. Я официально дошла до кондиции, когда мне по-пьяни уже не грустно, а весело, и смешки, вырывающиеся из моего горла, в любой другой ситуации были бы просто унизительными.
Мы болтаем обо всякой ерунде, и все же нам хорошо. Рядом с Джексоном легко и непринужденно. Совсем не так, как с Эмброузом.
Будто мысли о нем сработали как маяк: телефон у меня в кармане на бедре начинает жужжать.
Эмброуз.
Он дал мне свой номер несколько недель назад, когда нам нужно было договориться о завозке материалов для дома, но с тех пор мы этим способом связи не пользовались. До нынешнего момента.
Привет, мне нужно забрать ящик для инструментов, который я оставил в гараже твоего отца. Могу заскочить?
Не желая показывать, будто мне целый день больше нечем заняться, кроме как пялиться в телефон, я выдерживаю паузу в несколько минут. Наконец пишу в ответ:
Меня нет дома
Я потею.
Какого хрена я, блять, потею?
Я боюсь смотреть, сколько времени у него уйдет на ответ, поэтому киваю Джексону, чтобы он передал мне еще один шот, на что тот отвечает восторженным хлопком в ладоши. Мой телефон пиликает.
Ты где?
Прямолинейность Эмброуза – дело привычное. Он не из тех, кто ходит вокруг да около. Если хочет что-то узнать, спросит прямо. Я бросаю взгляд на часы на стене – половина двенадцатого. В такое время в городе всё, кроме бара, уже закрыто, и я не могу рисковать попасться на лжи, поэтому строчу в ответ:
В «Даффи» со старым другом
Он отвечает мгновенно:
У тебя нету друзей
Не будь я так пьяна, может, и обиделась бы, но тело так и сотрясает от безудержного хихиканья. Он прав. У меня нет друзей в Спек-Лейк, больше нет. И в этой горькой правде мне некого винить, кроме самой себя. Когда мне уже кажется, что разговор окончен, Эмброуз присылает очередное сообщение.
Как домой добираться планируешь?
Я тяжело вздыхаю и сползаю по стулу. Его допрос на корню убивает всё веселье, в наличии которого я так отчаянно пытаюсь себя убедить. Я понятия не имею, как доберусь до дома. Я пьяна, но не настолько безответственна, чтобы садиться за руль. Можно было бы попросить Джексона, но он пьян в такую же стельку, и я не удивлюсь, если у него есть целый список девчонок, готовых примчаться, спасти его от самого себя и уложить сегодня в постель.
Будто мне и без того мало стыда за свои жизненные решения, в висках начинает разливаться тупая боль. Я лениво листаю интернет в поисках службы такси, которая еще может работать в такое время, пока Джексон фальшиво подвывает играющей над головой песне.
Я открываю уже десятую вкладку в браузере, когда над входной дверью бара звякает колокольчик. Веселье покинуло это место еще полчаса назад, и всё моё тело отчаянно хочет спать. Поиски машины ни к чему не приводят, а заторможенный мозг наотрез отказывается соображать. Джексон свалил пять минут назад с какой-то красоткой-блондинкой, ни капли не обеспокоившись тем, как я буду добираться домой. Мудак.
Я грызу лед со дна стакана, когда мою поясницу обхватывает теплая ладонь. У меня перехватывает дыхание, стоит мне столкнуться с жестким взглядом Эмброуза.
– Пошли, – он слегка тянет меня со стула, весь его вид так и дышит напряжением.
Я не спорю и послушно поднимаюсь на подкашивающихся ногах. Эмброуз оплачивает мой счет, а я, ведомая лишь мечтами о мягкой постели, плетусь к выходу. Когда мы подходим к его машине, я упираюсь, заметив Аню на пассажирском сиденье. Делаю шаг назад, под ботинками шуршит гравий.
– Я передумала, подвозить меня не надо, – заплетающимся языком выдавливаю я.
– Да неужели? – цедит он. – И как ты собираешься добираться?
– С другом.
– И как зовут твоего друга? – Эмброуз складывает руки на груди.
– Машина, – говорю я.
– Твоего друга зовут Машина?
Меня уже вовсю шатает.
– Маша. Я имела в виду, Маша.
Прежде чем я успеваю дать дёру, Эмброуз надвигается на меня, подавляя своей массивной фигурой мою хрупкую комплекцию.
– Садись в эту чертову машину.
Я выпячиваю грудь и, подражая ему, говорю самым низким голосом, на какой только способна:
– Садись в эту чертову машину. Ой, посмотрите на меня, я Эмброуз, и я могу тут командовать, потому что я ростом с Крайслер-билдинг. – я закатываю глаза. – Вообще-то, ты не имеешь права говорить мне, что…
Эмброуз взваливает меня на плечо, словно я вешу не больше мешка с мукой, отчего я истошно вскрикиваю. Он распахивает дверь заднего сиденья и заталкивает меня внутрь. Когда он тянется к ремню безопасности, чтобы пристегнуть меня, я вовсю отбиваюсь, и он раздраженно фыркает.
– Вредина.
– Дикарь! – огрызаюсь я.
Когда он вставляет ключ в замок зажигания, я поворачиваю голову и издаю полный стыда стон, заметив четвертого пассажира.
Мэтти.
Он клюет носом, но мои крики, должно быть, разбудили его, потому что он уставился на меня во все глаза из своего детского кресла. Я прижимаюсь лбом к стеклу, не в силах смотреть ему в глаза в своем жалком состоянии.
Всю дорогу я неотрывно слежу за едущей прямо за нами «Тойотой Короллой», пока наконец глаза не закрываются сами собой, позволяя прохладе автомобильного стекла остудить мою пылающую кожу. Эмброуз и Аня впереди о чем-то тихо шепчутся, но у меня совсем нет сил подслушивать.
Машина останавливается, рычаг передач с щелчком встает на паркинг. Я тут же выбираюсь наружу, сообразив, что мы уже на моей подъездной дорожке. Вслепую ковыляя по ступеням крыльца, я тщетно пытаюсь попасть ключом в скважину, мысленно оправдываясь, что во всем виновата кромешная тьма. Лично от себя хочется спонсировать установку уличных фонарей в этом Спек-Лейк.
Я не сопротивляюсь, когда Эмброуз забирает ключ у меня из рук и сам открывает дверь. Не сопротивляюсь и тогда, когда он переплетает свои пальцы с моими, увлекая меня в дом.
В темноте прихожей нас поглощает тишина, пока мы смотрим друг на друга. Я просто стою и жду, когда он наконец уйдет, чтобы я могла рухнуть прямо на пол и вырубиться. Эмброуз шумно и раздраженно выдыхает и с легкостью подхватывает меня на руки. Я слишком пьяна для стыда, поэтому просто обвиваю его шею руками и зарываюсь лицом в его шею. Сон мгновенно накрывает меня с головой.
Я не помню, как мы поднимались по лестнице и как меня укладывали в постель, но когда среди ночи я открываю глаза, обнаруживая себя в одной огромной футболке и пушистых носках, на моей коже всё еще отчетливо держится свежий аромат чистого белья.
15
Прошлое, 15 лет
Многие девчонки моего возраста душу бы продали, чтобы провести лето в Париже, но я не из их числа. В другой жизни я была бы очарована магией этого города. Я бы восхищалась мерцающими огнями Эйфелевой башни, которые похожи на светлячков, если прищуриться. Я бы с радостью съедала столько свежих багетов, сколько вешу сама, улавливая их аромат, доносящийся из окон ранним туманным утром. Я бы шла чуть медленнее мимо уличных музыкантов у крошечных кафе, которые играют так, будто музыка нужна им для выживания куда больше, чем деньги, летящие в их шляпы. Я бы ценила Париж за всё, что он может предложить.
Но у меня свои счеты с Городом Света.
Париж для меня – не источник страсти к путешествиям, а причина моей горечи. Париж – это та блестящая игрушка, которая украла мою маму из семьи, соблазнив её своим блеском и золотом. Нет, Париж я не нравится и еще в десять лет я поклялась, что никогда не полюблю его.
Поэтому, когда мне приходится каждое лето приезжать в этот город по соглашению о разводе родителей, я сопротивляюсь этому изо всех сил, и это лето не исключение.
Когда я схожу с самолета, то вижу, как взгляд мамы падает на мою футболку с принтом: «Париж: город, который ты чувствуешь по запаху до того, как увидишь».
– Очень смешно, mija[9]9
Милая (исп.).
[Закрыть], – бормочет она, крепко меня обнимая.
От неё пахнет точно так же, хотя всё вокруг изменилось. Ваниль с нотками розы. На секунду я забываю о своем стоицизме и обнимаю её в ответ, вдыхая её запах, пока глаза пощипывает от слез. С каждым годом она выглядит всё моложе и энергичнее, словно стареет в обратном направлении. Она идет легкой, пружинистой походкой и заставляет людей оборачиваться везде, где бы ни появилась. Она – само воплощение жизни, и я понимаю, почему город не хочет возвращать её мне. Ей не место в Спек-Лейк.
– Как долетела? – спрашивает она.
Я поправляю дорожную сумку на плече и пожимаю плечами.
– Нормально. Еда в самолете в этот раз была даже ничего.
Она смеется, и боковым зрением я замечаю, как какой-то незнакомец улыбается ей в ответ.
– Ну, если у тебя такие стандарты, значит, я плохо постаралась, чтобы познакомить тебя с парижской кухней. Ты голодна? Тут прямо рядом с моей квартирой открылось одно марокканское местечко, и кефта мкауара[10]10
Традиционное марокканское блюдо.
[Закрыть] там просто божественна. Если поедем прямо туда, успеем до вечернего наплыва посетителей.
Она уже листает что-то в телефоне в поисках свободного столика, когда я накрываю её ладонь своей.
– Вообще-то, мам, я ужасно устала. Давай в другой раз, ладно?
Её плечи напрягаются, но она не выказывает никаких негативных эмоций. Она никогда их не показывает.
Почувствуй хоть что-то. Что угодно. Покажи мне, что это нормально.
Она сжимает мою руку и улыбается:
– Конечно. Пойдем, тебе нужно отдохнуть.
Запах свежих круассанов пробуждает меня ото сна. Солнце пробивается сквозь портьеры в гостевой комнате, а на кухне мужской смех смешивается с маминым. Я чищу зубы, после чего натягиваю чистые джинсы и футболку, которую получила, когда записалась в школьный киноклуб. Если единственное, что отделяет меня от свежих круассанов, – это пара минут болтовни ни о чем, я готова на это пойти. Маленькие жертвы.
– Bonjour, Мара! – восклицает Жан-Поль, притягивая меня к себе для объятий еще до того, как я толком успеваю зайти на кухню. Мои руки безжизненно висят по швам, пока он меня не отпускает.
– Джей-Пи. – я беру кружку кофе, которую мне протягивает мама.
Жан-Поль похож на заводную игрушку, которая может работать без остановки. Словно кто-то завел его, а механизм сломался, и теперь он просто не знает, как остановиться. Он вечно радостный – что кажется мне подозрительным – и от него всегда пахнет пралине. Он пекарь, причем весьма престижный по парижским меркам, что и объясняет наличие круассанов.
Я ничего не имею против Жан-Поля. Вообще-то, при любых других обстоятельствах мне, возможно, даже нравилось бы проводить с ним время. Но, как и сам Париж, Жан-Поль отправлен в ту часть моего списка, где находятся вещи, которые я отказываюсь любить из принципа.
– Ну что, какие у нас планы на сегодня? – спрашивает он, восторженно хлопая в ладоши. Я знаю его уже два года, и каждый раз, когда он говорит, я представляю себе того маленького французского подсвечника из «Красавицы и Чудовища».
Молчание становится невыносимым; мы переглядываемся в ожидании того, кто заговорит первым. Мама всегда радушно принимает меня во время моих визитов, но на самом деле мы никогда не проводим много времени вместе. Она ставит на первое место свое искусство и предоставляет меня самой себе, а сама с головой уходит в работу. Я уже составила список новых книжных магазинов и кафе, которые планирую сегодня изучить.
Она прочищает горло.
– Мне нужно провести время в мастерской. Жюльен уже прожужжал мне все уши насчет второго этапа моей серии керамики, а я отстаю от графика сильнее некуда.
Она накидывает на плечи тонкую шаль, словно этого объяснения вполне достаточно. Я поворачиваюсь к Жан-Полю:
– Я собираюсь пройтись по книжным, поискать биографию Жанны д’Арк. Но спасибо за…
– Погоди-ка, – прерывает он, вскидывая руки. – Изабель, у нее же летние каникулы. Мы должны проводить время вместе. – я не могу понять, из-за меня он нахмурился или нет.
Мама пронзает меня умоляющим взглядом, практически умоляя избавить её от необходимости проводить со мной время. Это почти комично. Почти. Я непринужденно улыбаюсь Жан-Полю:
– Я же здесь на несколько недель, Джей-Пи. У нас на всё хватит времени.
От мамы волнами исходит облегчение, и я отмахиваюсь от этого прежде, чем позволю ему себя ранить. Жан-Поль выглядит неубежденным, но отступает.
– Ладно, – вздыхает он, глядя прямо на мою мать. – Но через две недели начнется Парижский международный кинофестиваль. Мара, я знаю, что ты любишь кино. Мы пойдем все вместе. Вместе.
Почувствовав укор в его голосе, мама быстро соглашается, чмокает каждого из нас в щеку и ускользает за входную дверь. Я не могу решить, что впечатляет меня больше: то, что Жан-Поль посмел возразить моей маме, или то, что он запомнил мою любовь к кино.
Надеяться, что мамин уход скроет и мой собственный, бесполезно; я пячусь назад к гостевой комнате, на ходу пытаясь стащить один из круассанов. Но прежде чем мои пальцы успевают сомкнуться вокруг этого восхитительного кусочка рая, Жан-Поль перехватывает инициативу и подхватывает всю тарелку.
– Позавтракай со мной.
Я прищуриваюсь, как бы говоря: «красиво сыграно», а он самодовольно ухмыляется в ответ, словно говоря: «знаю». Мы втискиваемся в крошечный кухонный уголок, и я, не теряя времени, принимаюсь уплетать круассан. Начинка из темного шоколада – теплая и тягучая. Мы едим в уютном молчании.
– Итак. У тебя ведь есть парень, да? – Он стряхивает крошки с рубашки салфеткой.
– Да, – говорю я, делая еще один укус.
Он расплывается в улыбке.
– И как же зовут этого счастливого джентльмена?
Я отвечаю с набитым круассаном ртом:
– Брэндон.
Жан-Поль весело приподнимает бровь и начинает смеяться.
Я напрягаюсь.
– Что смешного?
Он снова смеется, тянясь за следующим круассаном – на этот раз посыпанным ассорти из орехов.
– Обычно, когда леди говорит о том, кого любит, она сияет, как Сена по ночам. Я спрашиваю тебя о твоей любви, а ощущение такое, будто я спросил про погоду.
Я ерзаю на своем стуле, который на самом деле никакой не стул, а переделанный табурет. Неудобный до ужаса.
Художники.
– Конечно, я люблю Брэндона, он же мой парень, – говорю я.
– А-а. Потому что одного не бывает без другого?
Его вопрос звучит скорее любопытно, нежели сурово, и я на мгновение задумываюсь над ним. Неужели я считаю, что люблю Брэндона, только потому, что мы состоим в отношениях?
Жан-Поль прерывает мои мысли, слегка похлопав меня по руке.
– Пусть мое любопытство тебя не пугает. Я всего лишь болтливый старик. Совсем поэзия мне голову вскружила.
Я кривлюсь.
– Мне пора собираться. – я начинаю ставить тарелку в раковину и попутно прихватывая еще один круассан на потом.
– Мара, – зовет он, и я разворачиваюсь к нему. – Держи меня в курсе. Насчет того, что узнаешь о Жанне д’Арк.
И вот тогда моя улыбка становится искренней. Я коротко киваю ему и закрываю за собой дверь.
Книжный магазинчик меньше любого, что я видела – даже в Спек-Лейк, а это о многом говорит. Но, несмотря на скромные размеры, в этом крошечном уголке скопилось больше книг, чем в любом другом книжном, где я когда-либо бывала. Книги всех жанров были беспорядочно разбросаны повсюду, громоздились на стульях, столах и даже на полу. Как тут вообще можно найти то, что ищешь, уму непостижимо, и в конце концов я прихожу к выводу, что предназначение этого места, возможно, в том, чтобы книга сама нашла тебя.
Я брожу между двух проходов, стараясь не опрокинуть стопки под ногами, и вскоре уже кошусь на целую башню из биографий, среди которых нет ни одной о Жанне д’Арк. Я сдерживаю разочарованный вздох из-за здешнего хаоса, боясь, что звук эхом разнесется по крошечному залу. На карте я видела еще один книжный всего в паре кварталов отсюда. Может, там мне повезет больше.
– Вам помочь что-то найти? – женский голос раздается пугающе близко, и я подпрыгиваем от неожиданности, врезаясь в ближайшую книжную башню, отчего несколько штук падают на пол.
Я бормочу извинения и наклоняюсь, чтобы собрать книги. Надеюсь, они не пострадали, учитывая, что у меня в кармане сейчас всего тридцать евро.
– Оставь их.
Я застываю в полунаклоне и смотрю на неё. Оставить их? Оставить новенькие драгоценные книги на полу, как старые грязные ботинки? Ужас на моем лице заставляет уголок её рта дернуться. Не совсем улыбка, скорее легкий намек.
– Если человек ценит слова внутри только при условии, что обложка безупречна, значит, он вообще изначально не так уж сильно их ценит. – и с этими словами она разворачивается, возвращаясь к стойке.
– Подождите! – я спешу за ней. Она вовсю достает книги из большой коричневой коробки, но приподнимает бровь, показывая, что слушает. – У вас есть что-нибудь о Жанне д’Арк?
Продолжая разгружать коробку, она кивает.
– О девятнадцатилетней крестьянке, которая слышала голоса Бога? У меня есть две. Первая – покороче, там больше про её жизнь до войны. Вторая – полная история. Вот она-то тебе и нужна, если ты действительно хочешь понять эту воительницу. Хотя не понимаю, почему такая юная chérie, как ты, тратит всё свое время на чтение, вместо того чтобы совершать те многочисленные ошибки, которые готов предложить Париж.
Я морщу нос.
– Зачем мне совершать ошибки?
– Иногда ошибки – это весело, – подмигивает она.
Женщина старше моей мамы, но точный возраст я определить не могу. Впрочем, это неважно. Как и большинство женщин, которых я видела в Париже, она великолепна без особых усилий. Она даже не пытается скрыть «гусиные лапки» вокруг глаз или разгладить морщинки у рта. По её лицу видно, что она прожила яркую жизнь и ей не чужд смех – настолько, что его следы навсегда запечатлелись на её лице.
Я достаю кошелек для мелочи.
– Мне, пожалуйста, полную историю.
К моему удивлению, она одаривает меня широкой улыбкой и говорит:
– Отличный выбор.
Пока она направляется в угол магазина, который выглядит так, будто его разграбила банда разбойников, я разглядываю содержимое корзины передо мной. Внутри лежат безделушки ручной работы, созданные местными мастерами. Каждая вещица уникальна, и всё же в каждой из них кроется та самая магия, которая существует только в таком городе, как Париж.
Я осторожно перебираю вещицы, и моё внимание привлекает легкий блеск. Это ловец солнца в форме маленького, свернувшегося клубочком кота. Совсем крошечный, почти не занимающий места на моей ладони. Я поднимаю её навстречу утреннему свету, льющемуся из окна. Я поворачиваю кота из стороны в сторону, и преломленный свет рассыпается в миллионах направлений, заливая радужными бликами книги, все поверхности вокруг и мою собственную кожу. Я держу в руке весь цветовой спектр.
– Этот – последний в своем роде. У художницы, которая их делает, Селин, тяжелая форма ревматоидного артрита, и она больше не может работать руками. Её сын принес последние её работы, и их распродали за день. Этот, должно быть, просто затерялся на самом дне.
Выражение её лица становится мрачным, и я задаюсь вопросом, знает ли она Селин лично. Чувствует ли она боль в собственных руках каждый раз, когда говорит о ней.
Я еще раз кручу его на свету.
– Я возьму его.
Я кладу ловца солнца на стойку рядом с биографией, которую она принесла из подсобки. Пока она ищет упаковочную бумагу, чтобы завернуть мои покупки, моё внимание привлекает кое-что еще из корзины. Мне хватает всего нескольких секунд осмотра, чтобы понять: это было создано для него. Мы больше не разговариваем, и я, скорее всего, никогда ему это не отдам, но я должна это купить, хотя бы просто ради того, чтобы сохранить у себя. Я выкладываю эту вещицу на стойку, чтобы женщина добавила её к моей покупке.
– Пятьдесят евро, – говорит она.
Я бледнею от смущения. Надо было спросить, сколько стоит каждая вещь, прежде чем позволять ей так красиво всё упаковывать.
– Мне так жаль, – говорю я, выкладывая деньги на стойку. Я предполагаю, что биография – самая дорогая вещь. – Мне немного не хватает. Вы не могли бы убрать книгу?
Она кивает и относит коричневый пакет к кассе позади себя, чтобы выбить мне чек. Меня охватывает недоумение, когда она вкладывает пакет в мои руки. Он тяжелый. Я заглядываю внутрь и вижу все три вещи.
– Простите, мне кажется, вы ошиблись. Я дала вам недостаточно денег за всё это.
Она пожимает плечами и отворачивается от меня, всем своим видом показывая, что разговор окончен, и принимается распаковывать очередную коробку.
– Как я уже сказала, chérie, иногда ошибки – это весело.
Следующие две недели пролетают как в тумане: каждую свободную минуту я провожу за чтением о Жанне д’Арк. Я то и дело заглядываю в книжные, запоем смотрю французские фильмы и уплетаю каждый божественный кусочек выпечки, который Жан-Поль приносит домой каждое утро. Джей-Пи старается не ходить за мной по пятам, а я в знак благодарности одариваю его каким-нибудь фактом о Жанне д’Арк всякий раз, когда мы пересекаемся. Мама по-прежнему с головой погружена в работу, и вижу я её только перед сном, когда она заходит пожелать мне спокойной ночи, вся облепленная слоями засохшей глины и льняного масла.
Я уже почти совсем позабыла про кинофестиваль, когда в один из вечеров Жан-Поль возвращается домой и встает в дверях моей комнаты, уперев руки в бока.
– Эм, bonjour? – говорю я.
– Я знаю, что непринужденность в одежде – это американский стиль жизни, но надеть спортивные штаны на Парижский международный кинофестиваль? Мара. Мне больно на это смотреть.
У меня округляются глаза, когда я вспоминаю, какое сегодня число.
– А-а, ты забыла. – в голосе Жан-Поля слышится облегчение. – Если соберешься быстро, мы еще успеем занять хорошие места на траве. Выезжаем через двадцать минут, идет?
– Да! – Я лихорадочно хватаю полотенце и приличную одежду. – А как же мама?
– Она встретит нас там.
Через сорок пять минут мы заезжаем на парковку фестиваля. Прежде чем выйти из машины, я хватаю стоящую у моих ног сумку, трижды перепроверив, не забыла ли взять маленький плед и легкий свитер. Когда Жан-Поль распахивает багажник, я едва сдерживаю смех.
Там рядышком стоят две сумки и корзина для пикника, доверху забитые вещами, которые он приготовил для сегодняшнего вечера. В сумках лежит целая куча стеганых одеял и мини-подушек, а корзина издает отчетливый звон стекла о стекло, когда он её поднимает. Не нужно быть гением, чтобы догадаться о содержимом. Я почти уверена, что у него по венам течет вино.
На удивление, мы добрались быстро и в итоге умудряемся занять место ближе всего к огромному экрану. Семьи и компании друзей устраиваются на своих пледах и ковриках, и я задаюсь вопросом, не напоминаем ли мы все лоскутное одеяло, если посмотреть сверху. Под экраном сооружена мини-сцена, на которой стоят несколько стульев и микрофонов.
– После каждого фильма режиссер и некоторые актеры поделятся мыслями и ответят на вопросы зрителей, – Жан-Поль указывает рукой вперед.
Я киваю, не сводя глаз со сцены и чувствуя, как под кожей бурлит предвкушение. Мне еще никогда не доводилось оказываться так близко к индустрии развлечений. В Спек-Лейк я могу смотреть сколько угодно фильмов, но здесь мне удается заглянуть за кулисы.
На сцену выходит высокий, долговязый парень, похожий на стажера, и объявляет, что первый фильм вечера – черно-белая инди-картина под названием «Луна принадлежит нам», начнется через десять минут.
Я хлопаю Жан-Поля по плечу, пока он раскладывает свою импровизированную сырно-мясную тарелку.
– Мама уже близко?
Его плечи напрягаются, и он сверяет время по телефону.
– Должна быть с минуты на минуту.
Гул голосов вокруг утихает, все начинают устраиваться поудобнее. На экране мелькают начальные титры, и Жан-Поль наклоняется ко мне, чтобы шепнуть, что мама немного задерживается из-за каких-то неполадок с главной обжиговой печью в мастерской. Я заталкиваю поглубже обиду, готовую вырваться из груди, и сосредотачиваюсь на фильме. Я не удивлена, но от этого удар не становится менее болезненным. Примерно на первой трети фильма Жан-Поль сквозь сжатые зубы шепчет, что мама успеет только ко второму фильму, и я равнодушно пожимаю плечом, полностью поглощенная конфликтом на экране. Героиня, Колетт, размышляет, как сказать своему возлюбленному, Франсуа, что именно она виновна в смерти его брата.
