Текст книги "Только мы вдвоем (ЛП)"

Автор книги: Тейлор Торрес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Только на середине второго показа – нуара под названием «Жизнь в тенях» – я переключаю всё внимание на Жан-Поля. Он в одиночку приговорил целую бутылку вина, и его плечи разочарованно поникли. Мамино отсутствие задело его сильнее, чем меня.

Я выкладываю прошутто и сыр бри на крекер, после чего прочищаю горло.

– Фильмы просто отличные, Джей-Пи. Спасибо, что вытащил меня сюда.

Он молчит, а когда переводит на меня взгляд, его глаза кажутся усталыми.

– Прости, Мара. Я просто не понимаю, как она могла так поступить.

У меня не хватает духу сказать ему, что для моей матери это в порядке вещей и её привычка вечно всё отменять в последний момент была вполне ожидаемой.

– Всё правда нормально, – говорю я с улыбкой, пытаясь разрядить обстановку. – Она такая с самого моего детства.

От этих слов Жан-Поль вздрагивает, а затем делает приличный глоток из новой, только что откупоренной бутылки вина. Я снова переключаю внимание на фильм, а он сипло произносит:

– Твоя мать – ходячая загадка.

Я замираю, позволяя ему продолжить.

– Когда я женился на ней, я думал: вот он, вот тот свет, который я так долго искал. Она была факелом, и если тебе везло оказаться рядом, она озаряла тебя. Танцевала вокруг тебя с этим… с этим своим сиянием. – Жан-Поль крутит серебряное кольцо на пальце, и его взгляд становится грустным. – Но она эгоистка. Не думаю, что она делает это намеренно. Она просто… не видит людей или вещей за пределами собственного света. И я люблю её. Я в любой момент согласился бы раствориться в её свете. Но мне жаль тебя, Мара. Мне жаль, что у тебя не было выбора.

Я не свожу глаз с экрана, затаив дыхание, чтобы сдержать дрожь в горле. Жан-Поль проявляет ко мне минутное милосердие и возвращается к своим сырам и вину, не пытаясь развивать эту тему дальше. И когда фильм заканчивается, я вместе со всей толпой поднимаюсь на ноги для оваций стоя. Мы все друг другу чужие люди, но я чувствую себя менее одинокой.

Наш путь обратно к парковке выходит невеселым, и пока Жан-Поль складывает всё обратно в машину, я устраиваюсь на переднем сиденье, положив на колени книгу о Жанне д’Арк. Он ведет машину в молчании, пока я читаю, а когда мы возвращаемся в квартиру, там темно и пусто. Я и так знаю, что мама всё еще в мастерской, а не спит в своей постели. Я швыряю обувь у двери и вяло бормочу «спокойной ночи».

– Тебе нужно будет поделиться со мной мыслями, когда дойдешь до момента, где Жанна д’Арк сдается Лионелю де Вандомму.

Я медленно поворачиваюсь.

– Что ты сейчас сказал?

Жан-Поль со стоном прижимает ладонь к лицу.

– Прости меня. Я выпил слишком много вина, и надо же – взял и испортил весь сюрприз.

– Ты… ты уже знаешь историю Жанны д’Арк?

Он моргает один раз. Затем еще раз.

– Да.

– Откуда?

Он разглядывает свой ноготь, после чего пожимает плечом.

– У меня был курс по жизни Жанны д’Арк, когда я учился на лиценциата – эм, кажется, в Штатах это называется бакалавриатом.

Жан-Поль сбрасывает обувь в углу и с абсолютно невозмутимым видом наливает себе стакан воды – будто он только что не сообщил мне, что, по сути, является экспертом в той единственной теме, о которой я без умолку тараторила ему последние две недели.

Опешив, я спрашиваю:

– Зачем?

Он отвечает не задумываясь:

– Что «зачем»?

– Зачем давать мне каждый день без умолку рассказывать о её жизни? Зачем сидеть и выслушивать всё это? Ты наверняка знаешь больше, чем я вообще смогу узнать из этой книги – зачем тогда меня слушать?

Он обдумывает мой вопрос, после чего запрокидывает стакан, залпом допивая остатки воды. Он скидывает куртку, вешает её на вешалку в прихожей и возвращается, глядя на меня твердым взглядом.

– Потому что тебе есть что сказать. А люди должны слушать.

16

Настоящее

Я не видела Эмброуза с тех пор, как он утащил меня из бара и уложил в постель, словно пьяную девчонку из студенческого сестринства. Больше, чем стыд за то, что я заставила его бросить все свои планы с Аней и Мэтти, меня пугает другое: я боюсь, что он разглядит ту глубокую, въевшуюся в кости усталость, которая поселилась в моих глазах из-за того, что папе становится всё хуже.

Каждый раз, когда Лора собирается пойти погулять с Отсо, я настаиваю, что сделаю это сама, и поглядываю на дом через дорогу в поисках хоть каких-то признаков жизни. Днем машины Эмброуза никогда нет, а по ночам я заставляю себя не смотреть в окно, когда шуршание шин раздается на подъездной дорожке. Я не хочу видеть, как Аня выбирается с пассажирского сиденья, чтобы затем исчезнуть вместе с ним внутри дома. Эмброуз говорил, что между ними больше нет ничего романтического, но я ничего не могу поделать со своей ревностью к одной лишь её близости к нему. Что тут скажешь? Я обычный человек со своими слабостями.

Я смотрю «Касабланку» на телефоне и отвечаю на рабочие письма, когда Лора зовет меня снизу. Еле волоча ноги, я захожу в папину комнату и вижу, что она сгорбилась в кресле, вводя какое-то прозрачное лекарство через его капельницу.

– Не могла бы ты захватить мою медицинскую сумку из гостиной? Кажется, я оставила её на диване. – её голос звучит раздраженно, и она не смотрит мне в глаза.

– Конечно. – я собираюсь уйти, но вместо этого решаю сделать шаг ближе к ней. – Всё в порядке, Лора?

– Да, милая, – отвечает она, зажимая переносицу пальцами. – Не хотела говорить так резко. Твоему отцу прошлой ночью потребовалось больше ухода, так что я ушла домой только в три часа. А теперь еще моя сестра пропала без вести, и племянник остался у меня, – вздыхает она. – Прости. Тебе ведь совсем не хочется выслушивать проблемы старой женщины.

– Аня пропала?

– Да. Я ничего не слышала от неё уже два дня. То, что она сваливает Мэтти на меня или Эмброуза, дело обычное, но она хотя бы звонит.

От Лоры волнами исходит сильнейшая тревога. Я ни в коем случае не дружу с Аней, но не желаю ей ничего плохого.

– Я буду посматривать, вдруг замечу её, хорошо?

Лора кивает, но в её глазах нет облегчения. Она похожа на женщину, которая прожила тысячу жизней, и в каждой из них была ангелом-хранителем своей сестры. Мне это знакомо, ведь когда-то и у нас с Кэт всё было точно так же.

И тогда я позволяю себе подумать о ней. Недолго, буквально секунду или две. Короткое послабление. Я гадаю, где она сейчас и счастлива ли. Во времена торчащих ключиц и костлявых коленок я была её ангелом-хранителем, а она – моим. Кто заботится теперь о ней? Я могла бы пойти повидаться с ней. Я должна ей хотя бы это. Но для этого потребовалось бы мужество, а это слово никогда не было синонимом к имени Мары Мякинен.

Я ставлю сумку Лоры у её ног и наклоняюсь, чтобы поцеловать папу в щеку. И я чувствую, как меня затягивает волна. Волна эмоций, которая смыла бы меня и уничтожила само мое существование, позволь я ей это. Но мне нельзя. Потому что если я поддамся, то вряд ли уже когда-нибудь смогу прийти в себя.

– Не смотри на меня так.

Уязвимые карие глаза держат меня в плену.

– То, чего ты от меня хочешь… я не могу тебе дать.

Жалобный скулеж.

– Дело не в тебе, дело во мне.

Последовавшее за этим недовольное фырканье выходит настолько забавным, что заставляет меня рассмеяться. Отсо сидит передо мной – хотя это больше похоже на то, что он стоит – а у его ног лежит поводок, который он то и дело подталкивает ближе к моему ботинку. Лора не ждала, что я буду за ним присматривать, но даже я вынуждена признать, что этот член семьи размером с медведя пришелся мне по душе. Одних его огромных глаз было достаточно, чтобы уже не раз уговорить меня пойти с ним погулять.

Из его горла вырывается жалобный звуковой сигнал, показывающий, что он не брезгует и откровенным попрошайничеством. Я вздыхаю:

– То есть, ты хочешь сказать… что тебе нужно на улицу?

Стоит мне произнести это слово, как Отсо радостно гавкает и принимается гоняться за собственным хвостом, словно двухнедельный щенок. Я продолжаю его дразнить:

– Ну не знаю, что-то ты не особо рад мысли пойти на улицу! – я выделяю интонацией последнее слово еще сильнее, и он в ответ издает мощный рев всем телом. Кто-то счел бы меня ужасной за то, что я так вожу за нос это невинное существо, но я просто не могу сдержать смех при виде этой картины. Когда еще в моей власти окажется такое громадное млекопитающее?

Я наклоняюсь, хватаю поводок и пристегиваю его к ошейнику, скрытому в густой шерсти.

– Как пожелаешь. Пошли.

На улице ни души, а закат, разливающийся над тупиком с круговым разворотом, окрашивает дорогу в насыщенные красные и нежно-розовые тона сахарной ваты. Окна вокруг светятся теплым желтым светом. Все уже дома, в безопасности за своими входными дверями.

Отсо тащит меня по тротуару, который представляет собой скорее хаотичное сочетание цемента и клочков травы. В Нью-Йорке на такое пожаловались бы и починили в течение суток, лишь бы не получить судебный иск, но жителей Спек-Лейк подобные вещи не волнуют. Они принимают несовершенство – то, что прорастает в трещинах и расселинах. И хотя я родилась и выросла здесь точно так же, как и все остальные, я никогда не умела видеть красоту в изъянах.

Отсо бежит впереди, а я притворяюсь страшно впечатленной, когда он бросает палки к моим ногам, точно крестьянин, подносящий дары королевскому двору. Я как раз восторженно ахаю над одной особенно внушительной веткой, когда мне кажется, что кто-то зовет меня по имени.

– Мара! – снова раздается тонкий голосок, на этот раз ближе.

Мэтти несется через улицу, без всякой видимой причины – как всегда делают маленькие дети. Его раскрасневшиеся щеки подходят под цвет волос, и он напоминает мне лисенка, который торопливо мчится за зайцем. Следом идет Эмброуз, и от нервного напряжения я начинаю переминаться с ноги на ногу. Закатная палитра на небе окутывает его силуэт. Он весь состоит из оранжевого, красного и розового цветов, но его глаза… всё еще зеленые. Всегда эти зеленые глаза.

– Привет, Мэтти. – я улыбаюсь, переводя взгляд на маленького лисенка.

Он наклоняется, зарываясь лицом в шерсть Отсо, и весело хихикает, утопая в его слюнях.

– Чем занимаетесь? – спрашиваю я.

Я не свожу с него глаз, хотя чувствую тепло Эмброуза всего в нескольких дюймах от себя. Каждая клеточка моего тела реагирует на его близость, и я мысленно ругаю себя за то, что его присутствие так сильно на меня действует.

Мэтти отвечает в перерывах между поцелуями, которыми он осыпает голову Отсо:

– Мы в экспедиции!

Я усмехаюсь:

– В экспедиции?

Поскольку он слишком увлечен, чтобы ответить, я заставляю себя посмотреть на Эмброуза. Его взгляд устремлен на меня – такой же пристальный и тяжелый, как и всегда.

– Привет, – говорю я, слегка приподнимая руку в приветственном жесте.

Его взгляд проникает мне под кожу.

– Привет.

– Экспедиция?

Он поджимает губы, и мой взгляд беззастенчиво приковывается к его рту.

– Кое-кто по имени Мэтти не верит, что плачущая горлица – самая распространенная садовая птица в Северной Америке. Говорит, пока сам не увидит – не поверит.

Я пинаю камешек у своего ботинка.

– Пожалуй, в этом я с тобой согласна, Мэтти. Я тоже никогда не видела плятущую горлицу.

– Плачущую горлицу, – поправляет Эмброуз. – И то, что ты её не видела, еще не значит, что её не существует.

Я изучаю его. Внешне мужчина, стоящий передо мной, – полная противоположность мальчику, с которым я выросла. Но там, за его глазами, живет всё тот же умник, проявляющий поразительное упрямство, когда речь заходит о живой природе.

Мы с Мэтти улыбаемся друг другу, втайне наслаждаясь тем, что оба знаем, как задеть Эмброуза за живое. Этот ребенок мне определенно всё больше нравится. Отсо дергает поводок, принюхиваясь в сторону белки, и Мэтти спрашивает, можно ли ему немного его повести. Когда я передаю ему поводок, Эмброуз говорит:

– Далеко не уходи.

Мы остались одни, и, к счастью, Эмброуз заговорил первым.

– Как ты себя чувствуешь?

Я знаю, какой вопрос на самом деле скрывается за этим. Как я себя чувствую после того, как жалко напилась и пыталась уснуть на холодном, жестком полу?

Я содрогаюсь от этого воспоминания.

– Уже лучше. Прости, что втянула тебя во всё это. – я потираю затылок. – Мне так стыдно.

– Не переживай. Бывает.

Я фыркаю:

– Сильно сомневаюсь, что ты когда-нибудь напивался так, чтобы тебя приходилось нести в постель. – при упоминании моей постели мое лицо начинает пылать, и я вдруг снова чувствую свежий аромат чистого белья.

Уголок его рта дергается, и он пожимает плечами:

– Бывало близко к этому.

Мы наблюдаем за Мэтти, который носится вокруг кустов с Отсо. Мне никогда и в голову не приходило, что Отсо может требоваться больше внимания и физической нагрузки теперь, когда мой папа прикован к постели. Я делаю себе мысленную пометку чаще выводить его, даже если это означает, что меня будут таскать повсюду, как тряпичную куклу.

– В общем, слушай, я загляну завтра вечером. Я наконец-то нашел раздвижную дверь, которая подойдет для задней части дома, и хочу оставить детали в гараже.

Я киваю:

– Конечно. Я скину тебе код от гаража.

– Он у меня уже есть.

Ну конечно. Потому что когда-то мы были близки. Потому что в детстве он и Кэт проводили в моем доме ничуть не меньше времени, чем я сама.

– Точно, – шепчу я.

Мэтти припрыгивает обратно к нам, а следом за ним несется Отсо – вылитый самый счастливый пес во всем Спек-Лейк. Волосы Мэтти насквозь взмокли от пота, но его это, похоже, ни капли не волнует.

– Мы завтра едем на озеро на вечеринку! Ты пойдешь с нами?

Я забираю у него поводок и наклоняюсь, чтобы почесать Отсо за ухом. То, как Мэтти приглашает меня на озеро вместо Эмброуза, очень напоминает ситуацию, когда твой друг прямо при тебе спрашивает у родителей, можно ли тебе остаться у него с ночевкой. Необъяснимо неловко.

– Эм… даже не знаю, мне нужно кучу всего сделать по дому.

– Тебе стоит поехать, – говорит Эмброуз.

В животе что-то трепещет, и, если я не ошибаюсь, это чувство немного похоже на надежду. От Эмброуза не исходит ощущения, будто это приглашение из жалости, и я удивлена, что он хочет видеть меня там. Словно угадав мою следующую мысль, он добавляет:

– Аня не сможет поехать. У нее несколько собеседований.

Я снова смотрю на Мэтти: он согласно кивает с широченнейшей улыбкой размером с целый штат Мэн. Одной этой улыбки достаточно, чтобы получить от меня согласие.

– Ладно. Но должна тебя предупредить, – я наклоняюсь, чтобы пощекотать его за бок, – В «петушиных боях» я пощады не знаю.

Смех Мэтти разносится по улице, и Эмброуз смотрит на него сверху вниз с обожанием в глазах.

– Ладно, приятель. Если поторопимся, успеем прочесать парк в поисках того волка, которого ты божился, что видел. – Эмброуз кивает в мою сторону. – Завтра выезжаем в одиннадцать.

– До завтра, – говорю я, маша им рукой на прощание.

Пока они уезжают, я раздумываю, правильное ли решение приняла. Одно дело – кружить в этом танце «туда-сюда» с Эмброузом, но мне совсем не хочется впутывать во всё это Мэтти. Что ему сейчас действительно нужно в жизни, так это стабильность и люди, которые никуда не исчезнут. А про себя я такого сказать не могу.

Когда я вместе с Отсо возвращаюсь к дому, на подъездную дорожку Ани с визгом влетает синяя «Тойота Королла». Мне хватает всего пары секунд, чтобы понять: это её теперь уже бывший парень, тот самый заросший козел, с которым я имела неудовольствие познакомиться несколько недель назад. Он выскакивает из машины, и я испытываю злорадное удовлетворение от мысли, что дверь ему никто не откроет.

Со своей подъездной дорожки я наблюдаю, как он колотит в парадную дверь, и этот звук эхом разносится по пустынной улице. Я честно намереваюсь заниматься своими делами, пока он не начинает орать имя Ани. Он даже не пытается скрыть ярость в голосе, и мне приходится несколько раз моргнуть, чтобы убедиться, что это не галлюцинация, когда я вижу, как он пытается поддеть окно рядом с входной дверью. Когда окно не поддается, он переводит взгляд на декоративную решетку, ведущую к балкону на втором этаже, – балкону, который выходит прямиком из спальни Мэтти; я знаю это, потому что сама видела, как он запускал оттуда бумажные самолетики.

Я лихорадочно оглядываю соседние дома на нашей улице, надеясь, что кто-то станет свидетелем того же, что вижу я. Внутренний голос – скорее всего, голос разума – велит мне увести Отсо в дом, но другая часть меня не может вынести мысли о том, что этот тип пытается проникнуть туда, где ему не рады.

Именно эта часть толкает меня вперед. Меня до ужаса раздражает, когда мужчины посягают на безопасное пространство женщины. По мере того как я приближаюсь, Отсо тихонько рычит, словно тоже понимает, что тип перед нами – личность крайне сомнительная.

– Её нет дома, – говорю я, держась на расстоянии.

Он медленно оборачивается, и на его лице застывает сальная улыбка. От такой улыбки чувствуешь себя оскверненной миллионом разных способов.

Он хрипло и влажно кашляет, после чего вытирает рот тыльной стороной ладони.

– Привет, красавица. Я как раз думал, когда мне снова выпадет удовольствие тебя увидеть.

– Не могу сказать, что это взаимно.

Он смеется, шутливо хватаясь за грудь, словно от удара, и Отсо снова рычит. Его лицо принимает жесткое выражение.

– В этом доме есть моя вещь, и она мне позарез нужна.

– Уверена, когда Аня вернется домой, она поможет тебе её найти. А пока, думаю, тебе лучше уйти.

Когда он делает шаг ко мне, я точно так же отступаю назад, и он вздыхает.

– Дело в том… что я не могу этого сделать.

Отсо сильнее натягивает поводок, и только в этот миг я замечаю, что солнце окончательно село. Улица больше не переливается красками – она потемнела, погружаясь в танец теней. Отсутствие уличного освещения помогает скрыть наше присутствие.

Я увеличиваю дистанцию между нами, пятясь к самому концу подъездной дорожки.

– У тебя десять минут. Если увижу, что ты всё еще стоишь здесь, я вызову полицию.

Не дожидаясь ответа, я быстрым шагом направляюсь к своему дому, а адреналин, стучащий в барабанных перепонках, напрочь заглушает внутренний голос, который велит мне подождать его ухода, прежде чем заходить в дом.

Я и забыла, как сильно скучала по нашим озерам. Смена сезона официально принесла с собой похолодание, но мы всё равно плаваем часами, и эта прохлада на влажной коже кажется ожившим воспоминанием. В воздухе разносится смех, и я тихонько улыбаюсь про себя. Когда мы только приехали, я шла медленно и неуверенно, практически используя Эмброуза как живой щит. Но меня не встретили с презрением или осуждением, как я ожидала. Меня обнимали, окружали теплом, и впервые за долгое время я позволила себе насладиться этим.

Я наблюдаю, как Мэтти пускает камни по воде с другими ребятами, глубже зарываясь пальцами ног в мокрый песок. Эмброуз плюхается рядом со мной с картонной коробкой начос со всевозможной начинкой. Он протягивает её мне.

У меня округляются глаза, рот мгновенно наполняется слюной; я беру парочку чипсов и отправляю их в рот. Я блаженно стону:

– Если город и не способен что-то повторить, так это фирменные начос Энни Маклейн. – я тянусь за следующим. – Блин, да ты еще и джекпот сорвал. Здесь нет ни одного пустого чипса.

– Я сгреб всё сверху, – говорит он.

Я в недоумении наклоняю голову:

– Что?

– Верхний слой с подноса. Взял только те кусочки, на которых было больше всего вкуснятины.

– Ты стоял там и бережно выбирал начос, на которых было достаточно начинки? – я смеюсь. – Ты же вообще не любишь начос.

– Не люблю. Но ты-то любишь.

Мое сердце замирает, и когда я открываю рот, чтобы ответить, на меня спереди обрушивается целое ведро воды. Мэтти со смехом убегает, а друзья несутся прямо за ним.

– Мэтти! Нельзя так! – кричит Эмброуз. – Прости за это, Мышонок.

Я смеюсь, стягивая через голову промокшую футболку и оставаясь в одном старом черном лифе от бикини, который откопала в одной из коробок с вещами.

– Всё нормально. Он же ребенок.

– На, надень, – говорит он, кидая мне свой свитшот. Он падает мне на колени.

– Ой, мне не холодно.

Он шумно выдыхает, переводя на меня взгляд.

– Просто… – его глаза пробегают по завязкам моего лифа. – Надень его.

Он снова отворачивается к начос, которые не любит, а я перевожу взгляд на воду, сдерживая легкую усмешку.

Я обещаю себе, что расскажу Эмброузу о стычке с бывшим Ани, пока мы играем с детьми в догонялки, но его расслабленная поза и ухмылка на лице заставляют меня промолчать. Потом я пытаюсь завести разговор, когда мы жарим маршмеллоу, но мы с Мэтти вступаем в жаркий спор о том, какие сморы вкуснее: с полностью обуглившимся маршмеллоу или со слегка подрумяненным.

Проводить день вместе слишком легко. Естественно. И я понимаю, что это потому, что нам с Эмброузом не привыкать копить воспоминания на троих. Мне не хочется всё портить.

Когда мы наконец въезжаем на подъездную дорожку Эмброуза, с тронутой солнцем кожей и песком между пальцами ног, на улице вовсю хлещет ливень. В гостиной загорается свет, и входная дверь открывается. Аня выбегает с зонтом, выглядя просто, но хорошо в лиловом спортивном костюме. Её глаза кажется усталыми, когда она отстегивает спящего Мэтти от детского кресла и берет его на руки.

Она нежно целует его в лоб, и меня пронзает мысль: передо мной женщина, которая любит своего ребенка всем сердцем. Невзирая на все свои пороки.

– Он хорошо повеселился? – спрашивает она Эмброуза, полностью игнорируя меня на пассажирском сиденье.

Эмброуз мягко улыбается:

– У него жутко разболелся живот от всей той еды, которой он набил живот, но, думаю, будь у него шанс, он бы всё повторил.

Аня тихонько смеется, и от этого кажется моложе. Более живой, несмотря на фиолетовые мешки и глубокие морщины на лице.

– Я рада, что вы все хорошо провели время.

Вы все? Это включает и меня? Прежде чем я успеваю ответить, Аня закрывает дверцу и идет к своему дому, неся Мэтти так, словно он весит не больше мешка с мукой.

Когда я поворачиваюсь к Эмброузу, он выглядит таким же озадаченным, как и я, и я решаю, что лучше ничего не спрашивать.

– Спасибо за сегодня, – говорю я, подбирая сумму с пола.

Эмброуз кивает, и я воспринимаю это как сигнал, что пора идти. Я не торопясь иду к своей входной двери, не обращая внимания на дождь. Оказавшись внутри, я разворачиваюсь, чтобы запереть замок на задвижку, но останавливаюсь, чтобы посмотреть на его дом.

Эмброуз стоит, прислонившись к боку машины, всё с тем же растерянным выражением лица, и смотрит прямо на меня сквозь дождь.

Я запираю дверь и делаю несколько глубоких вдохов в темноте прихожей. Когда Эмброуз смотрит на меня, он каким-то образом умудряется поглощать весь кислород в радиусе пяти миль.

В доме так тихо, что я слышу, как одежда шуршит по телу, пока я иду к лестнице. Лоры нигде не слышно. От холодного сквозняка волоски на моих руках встают дыбом, и я инстинктивно растираю их. Я иду на это ощущение прохлады и оказываюсь в гостиной, где Эмброуз планирует заменить раздвижные двери. Всё вроде бы на своих местах, но шею обвивает струйка холодного воздуха.

Я медленно подхожу к раздвижной двери, осматривая её. Щелкаю выключателем, чтобы получше всё разглядеть, но ничего не происходит. Наверное, это из-за дождя, и я мысленно добавляю это в список того, что Эмброузу придется починить. Включив фонарик на телефоне, я вытягиваю руку перед собой, и мое сердце уходит в пятки. Заметить это трудно, но оно там: маленький деревянный брусок удерживает раздвижную дверь приоткрытой – от силы дюйма на два.

Лора, должно быть, оставила её открытой случайно. Она всё сокрушалась, что свежий воздух с улицы куда полезнее для здоровья, чем отфильтрованная гадость из кондиционеров. Но где же она сама?

Я как раз отпинываю брусок носком ботинка и запираю раздвижную дверь, когда сверху доносится приглушенный лай.

Отсо.

Лора больше никогда не запирает его в комнате, по крайней мере с тех пор, как он привык ко мне. Может, он опять залез в мусорку и она не выдержала. Я поднимаюсь по лестнице, подсвечивая себе дорогу телефоном. Я внимательно прислушиваюсь, и справа – возле шкафа для пальто – лай становится громче.

Я привыкла ходить по дому в темноте, но сегодня в ней чувствуется что-то зловещее, и моя рука дрожит, когда я тянусь к дверной ручке. Отсо бросается мне к поясу, жалобно скуля, и я хватаюсь за косяк, чтобы колени не подогнулись. Позади него на полу лежит целая куча собачьих лакомств.

– Кто тебя сюда запер, малыш? – шепчу я.

Снизу доносится звук бьющегося стекла, парализуя мои движения. Отсо издает яростный, хищный лай, и я коленом заталкиваю его обратно внутрь. Если Лора внизу, я не хочу, чтобы на неё напали просто потому, что он напуган.

– Сидеть, приятель. Заходи обратно. Я вернусь через пару минут.

Он колеблется, но подчиняется приказу. Он садится в углу и от того, как он скулит, у меня сжимается сердце.

– Лора? – зову я, спускаясь обратно. Она не отвечает, и меня охватывает дурное предчувствие. Что-то не так. Каждая косточка в моем теле велит мне держаться подальше от нижнего этажа, и я бы так и сделала, если бы не…

Папа.

Я бегу к папиной комнате, спотыкаясь о развязавшиеся шнурки. В его комнате темно, если не считать светящегося ночника у окна. Подойдя ближе, я вижу, что он крепко спит, ровно дыша в идеальный такт с кислородным аппаратом. Я с облегчением выдыхаю и наклоняюсь, чтобы поцеловать его в лоб.

Ты пересмотрела ужастиков, Мара.

Я прикрываю за собой дверь и слышу тошнотворный глухой удар прежде, чем успеваю его почувствовать. Перед глазами пляшут белые круги, а затем наступает тьма.

Когда я прихожу в себя, первое, что я замечаю, – это деревянный пол, на котором лежит мое лицо. Его позарез нужно помыть. Пыль забивается в ноздри, пока я пытаюсь выровнять дыхание. Второе, что я замечаю, – уже не темно. Маленькая лампа на столике в прихожей отбрасывает слабое свечение.

Рядом с лампой сидит бывший Аня.

Он выглядит спокойным, сидит, закинув ногу на ногу и сложив руки на коленях. Я облизываю сухие губы, остро чувствуя, как по лицу струится теплая жидкость.

Он наклоняет голову набок, на его губах играет ухмылка.

– Доброе утро. Или лучше сказать, доброй ночи? В любом случае, с возвращением из царства грез, красавица.

Я пытаюсь пошевелиться, но ребра противятся этой затее.

– Оу, я бы не стал этого делать. Тебе ведь не хочется сделать себе больно? – Он смеется.

Мое горло сжимается от страха.

– Что тебе нужно?

– Я уже говорил, чего хочу. Мои деньги.

Я бледнею.

– У меня нет твоих денег.

Он закатывает глаза и скидывает куртку так, словно я попросила его располагаться поудобнее.

– Очевидно. Но ты помешала мне забрать мои деньги. Мне придется взять их где-то еще, Мара.

Откуда он знает мое имя?

– Вообще-то я честно не планировал вырубать тебя. Честное скаутское, – он смеется, очерчивая пальцами крест на сердце. – Но ты вернулась домой раньше, чем я успел найти хоть что-то ценное в этой дыре.

– Пошел ты.

– Да! – хохочет он. – Обожаю это. Обожаю этот огонек. Я всё думал, что Эмброуз в тебе нашел, и теперь понял. В вас с Аней обеих это есть. Умение кусаться. – он медленно поднимается и опускается на колени передо мной. У меня нет сил отстраниться. Он приближает свои губы к моему лицу; его дыхание горячее и пахнет сигаретами. – Но в отличие от Эмброуза, мне нравится кусаться в ответ.

Я, словно гадюка, выбрасываю вперед ногу, целясь ему в пах, и ногу пронзает острая боль. Он уворачивается от моего выпада и цыкает на меня, как на непослушного ребенка. Он с силой вдавливает кулак мне в ребра, и я издаю глухой задушенный крик под его ладонью, крепко зажимающей мне рот.

Он цепляет большим пальцем шлевку моих джинсов, дергает, а затем запускает руку в мой задний карман, и меня начинает трясти.

– Говори, где искать деньги, Мара, иначе мне придется искать самому.

Раздается одиночный стук в парадную дверь, и он замирает; пальцы костенеют в моем пустом кармане.

– Ждешь кого-то? – шепчет он, с любопытством наклоняя голову набок.

Я неистово качаю головой.

Эмброуз.

Эмброуз должен был завезти детали в гараж.

Схватив меня за предплечья, он рывком ставит меня на ноги, и я прикусываю изнутри щеку, чтобы не закричать.

– Выстави их. А пока ты будешь этим заниматься, я пойду составлю компанию твоему папаше. Славный у него кислородный баллон. Пойду-ка рассмотрю его поближе.

Я бросаюсь на него, но он отмахивается от меня как от мухи.

– Только, блять, попробуй его тронуть.

Он ухмыляется, указывая на дверь:

– Выстави их.

Он закрывается в комнате моего отца, и мне требуется колоссальное усилие, чтобы не броситься за ним. Чтобы не использовать те жалкие крохи сил, что у меня остались, и помешать ему даже дышать с папой одним воздухом.

Ковыляя с черепашьей скоростью, я плетусь к двери, стараясь не дышать глубоко, потому что от этого ребра пронзает острой болью. Приоткрыв дверь на пару дюймов, я оказываюсь лицом к лицу с Эмброузом.

– Привет, – шепчу я.

Его глаза осматривают меня с ног до головы, даже в темноте.

– Привет.

Я жду, что он продолжит.

– Всё в порядке? Я шел завезти вещи в гараж, и мне показалось, я услышал крик.

Я напускаю на себя притворное недоумение.

– А, это, наверное, из-за фильма, который я смотрю. Триллеры… сам знаешь, как там любят покричать.

Вид у него совсем не убежденный.

– Ты уверена?

– Да! Всё нормально, – говорю я, но высохшие дорожки слез на моем лице свидетельствуют об обратном. – Мне пора ложиться спать, я и не заметила, как уже поздно. До завтра?

Глаза Эмброуза сужаются, и я уже готовлюсь к тому, что он станет настаивать на том, чтобы войти, но он произносит:

– Ладно. До завтра.

Я закрывать дверь, и бывший Ани выскальзывает из теней. Я с яростью смотрю на него, а его взгляд перемещается на замок, который я намеренно оставила незапертым. Он отталкивает меня в сторону, чтобы запереть его самому, но прежде чем его скелетоподобные пальцы успевают коснуться задвижки, дверь с грохотом распахивается, с силой опрокидывая его на спину.

Эмброуз проносится через порог – всё сливается в единое пятно, когда они сцепляются в клубок у моих ног. Я отступаю назад, пока Эмброуз избивает его в темноте, и лишь глухой хруст челюсти этого типа служит знаком того, что кулак достиг цели.

– Вызывай полицию, Мара, – хрипит он, подмяв его под себя, точно добычу в капкане. Его голос звучит тихо, но смертоносно, и я без секундного промедления тянусь за телефоном.

Вскоре приезжает полиция.

Бывшего Ани, которого, как я теперь знаю, зовут Джейсон, уводят в наручниках. Сразу трое разных полицейских заверяют меня, что, поскольку он находился на испытательном сроке, за это правонарушение он сядет надолго. Хотя мои ребра до сих пор невыносимо ноют, медики со скорой сказали, что это скорее сильный ушиб, чем перелом, а рана на голове оказалась поверхностной. Мы с Эмброузом лишь пару раз пересекаемся взглядами, пока даем показания нескольким людям с блокнотами в руках.