Текст книги "Только мы вдвоем (ЛП)"

Автор книги: Тейлор Торрес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

ТОЛЬКО МЫ ВДВОЕМ
Тейлор Торрес

Перевод является любительским и не претендует на оригинальность. Мы не ставим перед собой коммерческих задач и просим воздержаться от распространения этого файла, а также удалить его с ваших устройств после ознакомления. Обращаем ваше внимание, что целенаправленное использование данного материала в любых целях категорически запрещено.

Плейлист книги

Вы надрываете мне душу. Я раздираем между отчаянием и надеждою. Не говорите же, что я опоздал, что драгоценнейшие чувства Ваши навсегда для меня утрачены.

Джейн Остин, «Доводы рассудка»

1

Настоящее

Я понятия не имею, как оказалась за барной стойкой. В смысле, если говорить буквально, то да, я прекрасно знаю, как попала в эту ситуацию, потому что практически перекувырнулась через прохладный мрамор за считанные секунды. Идеальное приземление. Десять из десяти. Достойно Олимпиады. Подвинься, Симона Байлз[1]1
  Американская гимнастка, 7-кратная олимпийская чемпионка.


[Закрыть].

Но теперь, когда я здесь, я не могу не задаваться вопросом о череде событий в моей жизни, которые привели меня к этой точке. Точке, где я прячусь за барной стойкой рядом с бутылками водки, пытаясь игнорировать липкие следы, касающиеся моей спины.

Поймите меня правильно, с парнем в туалете было здорово. Он был довольно милым, и мне понравилось сочетание его ровных зубов и кривого носа. Его губы были мягкими, а большие руки полностью обхватывали мою поясницу. К тому же, я посчитала его джентльменом за то, что он отдал мне одну из своих стопок текилы, хотя это была ночь акций «купи одну, получи вторую бесплатно».

Судя по всему, я посадочная площадка для мужчин, которые делают абсолютный минимум.

Все шло как по маслу, пока он не пригласил меня на свидание. Что было комично, потому что я почти уверена, что любой, кто цепляется в туалете, знает правило туалетных интрижек: вы больше никогда не должны видеться после этого. Так что я поправила юбку, сказала, что мне звонят по важному делу, хотя мой телефон не звонил, и велела ему подождать.

И когда я увидела, как он выходит из уборной до того, как я успела закрыть свой счет, я быстро встретилась взглядом с помощницей бармена.

– Мне так жаль, – сказала я.

В ход идет сальто, достойное Олимпиады.

Помощница бармена, чьи руки были полностью покрыты татуировками-рукавами, лишь вздохнула, словно такое случалось с ней постоянно, и мне было неприятно пополнять её список людей, которые творят всякую дичь в барах. Она уже начала говорить, что мне нужно уйти, но, должно быть, увидела того парня с ровными зубами и кривым носом, который искал меня, потому что её нос неодобрительно сморщился, прежде чем она посмотрела на меня сверху вниз.

– Детка, оставайся здесь столько, сколько нужно.

И я остаюсь здесь столько, сколько нужно, и, насколько я знаю, прошли уже часы, потому что алкоголь превращает время в условное понятие. Я стала Гарри Поттером, вот только вместо адреса «Чулан под лестницей» мой адрес – «Пол под барной стойкой». Теперь я живу здесь. Делает ли это бутылки водки возле моей головы моей собственностью?

– Можешь вылезать, он ушел.

Я поднимаю руку и прикладываю ладонь к уху, чтобы расслышать её из-за музыки, и она оказывается покрыта чем-то мокрым и неопознанным. Удивительно, но мне удается сдержать рвотный позыв.

– Я говорю, можешь вылезать, – повторяет она, на этот раз громче.

– Оу. Отлично.

Я медленно поднимаюсь на ноги, застонав от ощущения миллионов иголок, вонзающихся в мои полузатекшие ноги. Я бросаю взгляд на бар и, конечно же, женщина с татуировками прикрывала спину не только бару, но и мне. Я пытаюсь перепрыгнуть через стойку, но из-за долгого сидения и непомерного количества алкоголя в моем организме это выглядит далеко не так впечатляюще, как в первый раз.

Беру свои слова обратно, Симона.

– Спасибо. Знаю, это, наверное, не то, на что ты подписывалась, когда шла сегодня вечером на работу.

– Пустяки, – говорит она, протирая бокал для мартини. – Такое постоянно случается.

Я вздрагиваю.

– Серьезно? Люди постоянно забираются за барную стойку?

– К сожалению.

– Господи, ну, в таком случае… – я достаю из кармана смятую двадцатку и опускаю её в банку для чаевых. Она фыркает, будто это тоже далеко не первый раз, когда кто-то так делает, и я вздыхаю. Прощай, оригинальность.

Я достаю телефон из сумки и звоню по единственному номеру, который у меня добавлен в избранное в списке контактов. Выделять любимчиков среди телефонных номеров кажется ребячеством, вроде составления топ-десятки во времена Myspace, но это очень выручает, когда ты пьяна, а приложения в телефоне напоминают иероглифы. Она отвечает на второй гудок.

– Где ты на этот раз?

Её голос звучит устало, и мне становится совестно, что я звоню ей так поздно, но не настолько совестно, чтобы пытаться добраться до дома самостоятельно. В прошлый раз, когда я пьяной пыталась доехать до дома, все закончилось тем, что я села на линию R до Рузвельт-Айленда. Если хотите напугать пьяного человека до усрачки, сделайте так, чтобы он оказался в месте, полностью окруженном водой, когда он вообще-то должен находиться в каменных джунглях.

– Кросс Таверн, – я надуваю губы, хоть она меня и не видит.

– Буду через несколько минут.

Талли – из тех лучших подруг, которых я точно не заслуживаю. Когда на ознакомительной неделе для первокурсников нас заселили в одну комнату, я изо всех сил старалась держаться на расстоянии. Новые взаимоотношения были последним, чего я искала в колледже. Но когда кто-то три дня сидит у твоей постели, скармливая тебе куриный суп с лапшой, пока ты борешься со стрептококковой ангиной, этот человек словно высекает себе место в твоем сердце. Даже если оно из камня.

Её черный «Сентра» подъезжает к обочине пятнадцать минут спустя, и я залезаю внутрь, пристыженно опустив голову, как будто это не происходит регулярно. От запаха её кожаных сидений меня подташнивает, поэтому я прижимаюсь головой к прохладному окну.

– Снова не спалось?

Я боюсь, что если открою рот, запах кожи проникнет внутрь, поэтому я просто хмыкаю в знак согласия.

– Ты всегда можешь остаться у меня, сама это знаешь.

Я фыркаю, потому что мы обе знаем, что её замечание абсолютно нелепо, и теперь я злюсь, потому что мне приходится открыть рот, чтобы ответить.

– Если бы ты привезла меня домой пьяной, у Джереми случился бы припадок, и ты это знаешь.

Джереми – помешанный на здоровье фанатик и один из тех людей, которые называют свое тело храмом. Кринж. Но помимо его склонности невзначай вставлять слова вроде «мангольд» и «чистое питание» в любой разговор, у него есть талант давать непрошеные советы по поводу чужого выбора в плане здоровья. Но забавно то, что его девушка выливает смузи, которые он ей готовит, в унитаз и прячет конфеты Hershey's Kisses в ящике для нижнего белья.

– К тому же, – говорю я, – проблема не в том, чтобы спать одной. А в том, чтобы отключить мозг.

Талли щелкает поворотником, плавно поворачивая на мою улицу.

– Мицу принимает новых клиентов, только скажи слово, – напевает она.

Мой стон длится добрых пять секунд.

– Талли, что мы говорили по поводу моего психоанализа?

Она закатывает глаза.

– Только по вторни…

– …только по вторникам, верно.

– Я просто говорю, что Мицу – как слабительное для людей с эмоциональным запором. А у тебя, дорогая подруга, от этого запора уже лицо покраснело.

Мицу то, Мицу сё. Знаешь, кто изменит твою жизнь? Мицу. Бла-бла-Мицу-бла.

Мы плавно останавливаемся перед моим домом без лифта, и я вглядываюсь в темноту, рассматривая свое захудалое жилое здание. Что-то тяжелое оседает у меня в животе. Я не хочу быть одна, но и не хочу посвящать Талли во все свои чувства. Это самая паршивая уловка-22, с которой я когда-либо сталкивалась. Я наклоняюсь над консолью, чтобы чмокнуть её в щеку.

– Ты мое спасение. Клянусь, это в последний раз.

– Знаешь, мне кажется, ты сама в это веришь.

Я машу ей на прощание средним пальцем, и она смеется, когда я захлопываю дверь.

Я начинаю свой подъем наверх, и к третьему этажу уже ползу на четвереньках, пытаясь дотащить свою задницу до конца пути. Нью-Йорк не для слабонервных.

Когда я захожу на кухню, Чеддер неподвижно сидит на раковине и смотрит на меня как маньяк с топором. Если бы только коты могли быть маньяками с топорами. Не сомневаюсь, что могли бы.

– Привет, здоровяк, – ласково напеваю я. – Наслаждался одиночеством, пока меня не было?

Толстый полосатый кот фыркает на меня и ускользает прочь. Очевидно, я вернулась слишком рано.

Я достаю из морозилки мини-бутылку водки и направляюсь прямиком в свою комнату, по пути сбрасывая с себя предметы одежды. Достаточно всего нескольких глотков, чтобы мой разум затуманился именно так, как мне нравится. Так, как мне нужно.

И когда я, наконец, вижу изнанку своих век, я благодарна за то, что темнота не превращается в воспоминания, которые я отчаянно пытаюсь сдерживать.

Вибрация от урчания Чеддера разносится по всему моему черепу, и я протестующе стону. У него есть мерзкая привычка будить меня, чуть ли не удушая, чтобы я его покормила, – очевидно, он пропустил новость о том, что девять жизней есть только у одного из нас. Я вытягиваю руку в поисках его пухлой лапы, но он уворачивается от моего выпада и убегает из комнаты. Мои глаза жмурятся от солнечного света, и я снова ругаю себя за то, что предпочла кружевные шторы плотным шторам блэкаут. В памяти вспыхивают обрывки прошлой ночи: ослепительная улыбка, изгиб носа, моя юбка, задравшаяся на талии, и мужчина по имени… по имени… да неважно. Мужчина. Я даю себе молчаливое обещание завязывать с алкоголем, и у меня вырывается смешок.

Ну да, конечно.

Я убираю непослушные волосы, прилипшие к потному лбу, откидываю одеяло, выползаю из постели и направляюсь в ванную. Я поворачиваю скрипучий вентиль до упора вправо, молясь, чтобы этим утром у меня было хотя бы десять минут обжигающе горячей воды. Здание древнее, и душ после девяти утра обычно означает, что ты смиряешься со своей участью мыться ледяной водой.

Я подставляю пальцы под струи душа, чтобы проверить температуру, и вода начинает теплеть.

– Давай, давай, давай. Ты сможешь, – приговариваю я, подбадривая душ.

Пар заполняет крошечную ванную, и пока зеркало запотевает, я стягиваю с волос резинку, отчего непослушные кудри топорщатся в разные стороны. Я вздыхаю. Придется мыть голову.

Не проходит и минуты стояния под бьющими струями воды, как негативные мысли пытаются поглотить меня.

Что вообще такого в душе, что заставляет нас погружаться в депрессивную спираль? Почему мой мозг решает, что прямо сейчас – в тот момент, когда я насквозь мокрая, голая и уязвимая – самое лучшее время ворошить прошлое?

Я намыливаюсь гелем для душа и тру кожу до красноты, представляя, что если потереть посильнее, то меня смоет в канализацию вместе с мыльной пеной. Я рассеянно провожу пальцем по двухдюймовому шраму на правой ладони и закрываю глаза – верный признак моего беспокойства. И ведь я не должна чувствовать это беспокойство. Я здоровая двадцатипятилетняя девушка с крышей над головой и блестящей карьерой в руках. Но вот в чем штука с беспокойством. Оно может жить в теле годами без какого-либо срока годности, укореняясь в самой сути твоего существа. Я не просто чувствую беспокойство. Я и есть беспокойство.

Мне не нужно смотреть на ладонь, чтобы знать, что двухдюймовый шрам там сохраняет свой розоватый оттенок, хотя он у меня с тринадцати лет. Это единственное физическое напоминание о лучшем друге моего детства. Свидетельство той ночи, когда мы узнали, что такое «кровная клятва». Теперь все, что у меня осталось, – это поврежденная кожа и болезненные воспоминания.

Вода в душе становится ледяной, сигнализируя о том, что мой праздник жалости к себе затянулся. Завернувшись в свой любимый махровый халат, я шлепаю на кухню. Хвост Чеддера обвивается вокруг моей влажной лодыжки, и это самое милое проявление чувств с его стороны за всю неделю. Если единственная жалость, которую я могу получить, исходит от моего кота, я согласна и на это.

Я начинаю варить кофе, когда мой телефон жужжит в унисон со стуком в входную дверь. Я быстро хватаю телефон со стойки, гадая, кто мог позвонить так рано в субботу.

Неизвестный номер.

Я нажимаю «Отклонить». В последний раз, когда я ответила на неизвестный номер, это были коллекторы по моему студенческому кредиту, а если бы мне захотелось поплакать с самого утра, мне достаточно было бы просто задуматься о том, что я, скорее всего, никогда не расплачусь с долгами и никогда не обзаведусь собственным домом, так что да. Нет, спасибо.

Непрекращающийся грохот продолжается, и мне не нужно гадать, кто это, потому что я наизусть выучила стук моего арендодателя, а это дерьмо на него не похоже. Раскалывающая череп мигрень в самом разгаре, но я бегу открывать, зная, что она продолжит пытаться выломать мою дверь, пока я не открою.

– Я слышу! – кричу я, распахивая её.

Талли стоит, уперев руки в бока, и я буквально физически ощущаю её скучающий взгляд, пробивающийся сквозь черные очки, скрывающие её сердцевидное лицо. Я думала, что это я сегодня утром выгляжу плохо, но Талли выглядит так, будто только что вернулась из седьмого круга ада. И у неё даже нет похмелья, просто так для неё выглядит утро.

– Мне нужен кофе, – ворчит она, протискиваясь мимо меня на кухню.

Большинство выходных, когда Джереми уходит в спортзал, Талли тащится ко мне, чтобы побаловать себя едой, которую Джереми внес в список «запрещенки». Что меня бесит, потому что если что-то и должно быть в этом списке, так это мужчины в целом, а не еда. И оправданием отсутствия Талли всегда служит то, что она помогает мне, потому что у меня «эти дни». Каждые выходные.

Джереми – далеко не самый сообразительный мужчина из всех, кого мы знаем.

Я наполняю большую кружку до краев и добавляю немного ванильных сливок, которые держу под рукой специально для неё. Она мимоходом обнимает меня одной рукой, а затем выхватывает кружку из моих рук, отчего немного горячей жидкости выплескивается ей на футболку. Она даже не вздрагивает. Все серьезнее, чем я думала.

– Когда я проснулась сегодня утром, Джереми попытался заставить меня выпить огромный стакан зеленого дерьма. Он утверждал, что это банан, шпинат и авокадо, но он лгал, Мар. Это было зеленое дерьмо. Я не шучу, у меня вся жизнь перед глазами пронеслась. Я чуть не сорвалась, как те убийцы из документалок про реальные преступления… ты что, смеешься надо мной?

Я не могу сдержать бурю хохота, зарождающуюся у меня в глубине живота. Мой телефон снова вибрирует, и когда я бросаю на него взгляд, это тот же самый неизвестный номер.

Господи, они сегодня действительно пытаются отработать свои деньги.

Я поворачиваюсь к Талли:

– Прости, я не хочу злорадствовать над твоими страданиями, но почему ты опять с этим парнем?

– Потому что, – она надувает губы. – У него такой пресс, что его хочется облизать, и он разрешает мне облизывать этот пресс в любое время, когда я захочу.

Я качаю головой.

– Ты слабая, слабая дуреха. Пошли, посмотрим какое-нибудь трэш-ТВ, – говорю я, выходя из кухни.

Я плюхаюсь на диван, но Талли остается стоять как вкопанная, глуша свой кофе, словно двадцатиоднолетняя на весенних каникулах.

– Боже правый, женщина.

Она вытирает рот рукавом.

– Я не могу остаться. Обещала Джереми встретиться с ним на бранч после его тренировки.

Я поджимаю губы.

– То есть, по твоим словам, я для тебя не более, чем дилер вкусняшек? Просто заскочила, перехватила дозу и сваливаешь? – я прижимаю ладонь к сердцу. – Мне больно.

Она подбегает ко мне со своей знаменитой виноватой улыбкой, наклоняется и чмокает меня в щеку.

– Но ты мой самый любимый дилер, – шепчет она.

Я закатываю глаза.

– Убирайся отсюда. – она смеется, и я швыряю ей в лицо ближайшую диванную подушку.

Едва я запираю за ней засов, как мои мысли тут же возвращаются к пропущенным звонкам с неизвестного номера. Может, это была мама? В последнее время я игнорирую её звонки чаще обычного, но не думаю, что она зашла бы так далеко, чтобы звонить мне с неизвестного номера. Хотя, с другой стороны, эта женщина – Дева по гороскопу.

Кто-то мог бы написать целую диссертацию о сложной природе отношений между матерью и дочерью, и наши стали бы идеальным предметом исследования. Наши отношения… натянутые.

После того как она уехала в Париж, когда мне было десять, я прилежно проводила с ней лето согласно соглашению моих родителей о разводе, но к третьему курсу старшей школы я настолько погрязла в стрессах подростковой жизни и продвинутых курсах AP, что мы все решили, что будет лучше, если я проведу лето, отдыхая дома. Следующие два года состояли из визитов на праздники, но даже это сошло на нет. Она не особо сопротивлялась. Но с другой стороны, её эмоциональный диапазон – как у чайной ложки.

Чья бы корова мычала.

Я как раз ставлю кофейную кружку Талли в раковину, когда мой телефон снова вибрирует как по часам. Раздраженная тем, что она не понимает намеков, я прижимаю телефон к уху, выстреливая словами, словно ударом хлыста:

– Что?

– Это Мара Мякинен? – голос мужчины мне незнаком. Я убираю телефон от уха, чтобы убедиться, что это тот же самый неизвестный номер.

– Кто это?

– Мисс Мякинен, это доктор Флемминг из больницы Сивью. Мне нужно, чтобы вы подтвердили свою личность, прежде чем я продолжу.

Больница Сивью. Именно там последние несколько месяцев живет мой папа. Желчь подступает к горлу.

– С моим отцом все в порядке? – шепчу я.

Тон доктора становится раздраженным. – Мисс Мякинен, мне нужно, чтобы вы подтвер…

– Это я, – выпаливаю я. – Это Мара Мякинен.

Он раздраженно выдыхает, и мои пальцы сжимаются в кулак от его нетерпения. Разве этому не учат в медицинской школе? Козел.

– Как вы, я уверен, знаете, ваш отец находится в Сивью с момента постановки диагноза, получая максимальное внимание и уход. Я звоню, потому что, хотя в начале мы видели некоторый прогресс, результаты недавних анализов, которые мы провели, позволяют нам полагать…

Доктор Флемминг продолжает говорить, но все перед глазами расплывается. Как будто кто-то прижал к моим ушам две морские раковины, и его слова превращаются в голове в неразбериху. Их смысл ускользает от меня. Слова доктора Флемминга влетают в одно ухо и вылетают в другое прежде, чем я успеваю за них ухватиться.

Куда они денутся? В воздух? Может быть, они будут летать вокруг – без всякого направления, – пока не попадут в уши ближайшего живого существа. Может быть, Чеддер впитает слова, которые я никак не могу осознать, но это вряд ли. Он крепко спит на диване, и я завидую его неведению.

– Мисс Мякинен?

– Да.

– Мисс Мякинен, вы поняли хоть что-то из того, что я только что сказал? – из-за его снисходительного тона я чувствую себя такой маленькой, притом что мне только что сообщили нечто столь значительное.

Я прочищаю горло, но голос все равно звучит дрожаще.

– Буду с вами честна, док. За последние две минуты вы вывалили на меня кучу сложных медицинских терминов, и хотя я посмотрела все восемнадцать сезонов «Анатомии страсти», мне нужно, чтобы вы объяснили мне все попроще. Что конкретно вы говорите? Я поняла, что состояние моего отца ухудшилось, но что это значит? Мне нужно нанять еще одну сиделку на дом?

И впервые с начала разговора голос доктора Флемминга смягчается, отчего меня охватывает ужас. Потому что я этого не хочу. Не хочу этого мягкого, сочувствующего голоса, который обещает вдохнуть жизнь в мой самый глубокий страх. Но жизнь, как известно, не дает нам того, чего мы хотим.

– Мисс Мякинен… это значит, что вам пора возвращаться в Спек-Лейк.

2

Настоящее

– Погоди. Ты хочешь сказать, что ты сейчас в аэропорту? Вот-вот сядешь в самолет. Прямо в эту самую секунду?

– Именно, – бормочу я, продвигаясь на несколько шагов вперед в очереди. Стоящий за мной человек наступает мне на пятку и имеет наглость хихикать, как будто мы все летим не в одно и то же место и у нас нет закрепленных кресел.

– Кто будет заботиться о Сырке?

– Ты знаешь, что его зовут Чеддер. И этим займешься ты, моя милая подруга.

Смех Талли грохочет в трубке.

– И с какой стати, черт возьми, я должна это делать?

– Потому что, – говорю я, протягивая билет сотруднику на посадке. – Перед уходом я забила холодильник всеми твоими любимыми продуктами, и у меня есть все каналы, которые ты любишь смотреть.

Она обреченно вздыхает.

– Как мне вообще туда попасть? У меня нет ключа.

Я закатываю глаза, проходя к своему ряду. – Мы обе знаем, что ты сделала копию моего ключа после того, как посмотрела тот документальный фильм об опасностях одинокого проживания женщин.

Она молчит несколько секунд.

– Тут ты права.

– Вот именно. Так что просто заглядывай раз или два в день, чтобы убрать его лоток и наполнить миску с едой. В остальном он максимально самостоятелен.

– Лоток? – она издает брезгливый звук. – Ты мне должна. – я слышу шуршание на её конце провода. – Напомни, куда ты, говоришь, едешь?

Я делаю паузу.

– Эм, я не говорила. Я лечу в Мэн, повидаться с папой. – шуршание прекращается.

– Разве ты не говорила, что он болен?

– Да…

– Ему стало хуже? – спрашивает она, и её голос смягчается. – Мар, тебе нужно, чтобы я поехала с тобой? Потому что я могу, я…

– Талли, мне пора. Мы готовимся к взлету, и стюардесса сверлит меня убийственным взглядом.

– Мара…

– Я позвоню тебе завтра. Пока, люблю тебя! – я вешаю трубку прежде, чем у неё появляется возможность ответить.

Я зажимаю переносицу пальцами. Талли – моя самая близкая… поправка – единственная подруга, которая у меня есть, но мне все еще трудно впустить её до конца. Но я боюсь, что если я приоткрою свои защитные слои хотя бы немного, шлюзы распахнутся, угрожая высвободить все, что я аккуратно прятала годами.

Туго затянув ремень безопасности на талии, я откидываюсь на подголовник и впервые за сегодняшний день выдыхаю. Я-то думала, что проснуться сегодня утром с похмелья будет самой большой из моих проблем.

Пока мы выезжаем на взлетную полосу, я решаю отправить последнее сообщение Хелен, моей начальнице. Мы разговаривали сегодня утром, и она была более чем не против моей удаленной работы, но какая-то маленькая часть меня надеется, что она даст мне повод остаться.

Ты уверена, что без меня всё будет в порядке?

Тут же появляется всплывающее облачко с тремя точками.

Разве ты ещё не в самолёте?

Там есть аварийный выход.

Вы, миллениалы, и ваши театральный выходки. Я пережила войну и ни разу не проронила ни слезинки.

Это… это немного тревожно, Хелен.

Слушай, ты блестяще справилась с аккаунтом FlaxForm и дизайном сайта. С тех пор как три года назад пришла в агентство, ты ни на секунду не сбавила обороты. Ты мой лучший сотрудник, но, боюсь, я создала монстра.

Я собираюсь ответить, но она опережает меня еще одним сообщением:

Обещаю, ты сможешь и дальше потакать своему трудоголизму благодаря небольшим проектам, которые я добавила в твой список задач. Но если возьмёшься ещё хоть за что-нибудь сверх этого, я тебя уволю.

Мне кажется, это немного чересчур

– Мисс, нам нужно, чтобы вы перевели телефон в авиарежим, так как мы готовимся к взлету. – Улыбка стюардессы теплая, но глаза уставшие, поэтому я киваю и делаю, что велено, не желая усложнять ей работу, которая, я уверена, и без того нелегкая.

Мужчина на месте у окна слегка наклоняется над пустым средним креслом между нами и указывает на шторку.

– Хотите, чтобы шторка была открыта, чтобы вы могли посмотреть наружу, когда мы будем приземляться?

Я слегка улыбаюсь ему.

– О, нет. Все в порядке, спасибо.

Он усмехается.

– Не интересует вид, да?

Я пожимаю плечами, надевая наушники.

– Я оттуда родом. Это вид, который я никогда не забуду, даже если очень постараюсь.

Полет в штат Мэн проходит быстро. Слишком быстро. Пилот, очевидно, соревнуется наперегонки с другими лайнерами, и, откровенно говоря, я считаю это безответственным. Безрассудным. Он может и должен не торопиться, спешить ведь некуда. Серьезно. Я не возвращалась в Спек-Лейк семь лет, и вот я здесь, прибываю за меньшее время, чем мне требуется, чтобы дойти до середины своего романа. Мои нервы на пределе, и я избегаю встречаться взглядом со стюардессой каждый раз, когда заказываю очередную «Кровавую Мэри».

Просто продолжай их приносить, Кэрол. Ничего особенного.

Перед посадкой на рейс я в четвертый раз позвонила сиделке моего отца, Лоре, чтобы убедиться, что у меня есть вся необходимая информация, чтобы его переезд из больницы прошел гладко. Она, должно быть, услышала панику в моем голосе, потому что заверила меня, что мне нужно всего лишь ехать прямо домой, а обо всем остальном она позаботится.

Дом.

Я давно не думала об этом слове. Не уверена, что всё еще имею право называть его так. Могу ли я называть какое-то место домом, если бросила его без лишних раздумий?

Когда я уезжала, я поклялась себе, что никогда не вернусь. Возвращаться в место, где все пошло наперекосяк, кажется мазохизмом. Туда, где я совершила самую большую ошибку… Прекрати. Не возвращайся туда. Нет никаких причин, по которым я не могу быть рядом с отцом и оставить все остальное за пресловутой дверью. Я нужна ему.

Папа никогда не жаловался на то, что если ему хотелось увидеть меня после окончания школы, ему приходилось лететь в Нью-Йорк. Я до сих пор позволяю стыду грызть себя за то, что не приехала к нему, когда год назад он впервые сообщил мне о том, что у него рак. Все, что я могу сделать сейчас, – это быть дочерью, которую он заслуживает. Размышления о том, как мало времени ему осталось, заставляют мои руки дрожать, и я ставлю пластиковый стаканчик. В этом самолете не хватит салфеток для той ванны из «Кровавой Мэри», которую я себе устраиваю. Я жду, когда потекут слезы, но лицо остается сухим, а сама я – опустошенной. У Мицу был бы праздник, займись она мной.

– Вы в гости приехали?

Женщина, сидящая у прохода в своем ряду, занимает такое же место, как и я. Я пытаюсь улыбнуться, но из-за алкоголя получается лишь гримаса. Потертая книга по истории Католической церкви лежит у неё на коленях. Её каштановые с проседью волосы спадают на одно плечо, и она кажется воплощением непринужденности в свитере и выцветших джинсах. Мне безумно хочется так же комфортно чувствовать себя в собственном теле, но мне в нем всегда как-то неуютно и не по себе – словно оно мне не по размеру.

Мой смешок выходит дрожащим.

– Нет, я отсюда родом. Но не возвращалась сюда много лет, так что, может, и в гости.

– О, как мило. Не поймите меня неправильно, но я бы не приняла вас за местную.

Годы назад я, возможно, обиделась бы, но больше не считаю себя местной. Я бросаю взгляд на одежду, которую натянула сегодня утром, уверенная, что именно она сбила её с толку. Свежая белая рубашка облегает мою грудь, а строгие черные брюки подчеркивают мышцы моих икр, которыми я обязана своей квартире на пятом этаже. Они подогнаны идеально по фигуре, но лишь потому, что нереально найти готовые брюки, в которых не утонули бы мои короткие ноги. Внезапно я чувствую себя слишком разодетой для маленького приозерного городка, к которому мы приближаемся.

– Наверное, я не особо думала, когда одевалась сегодня утром.

Из динамика над головой гремит голос, сообщающий пассажирам, что мы начали снижение, и я снова подношу напиток к губам, уже не заботясь о том, что из-за дрожи он снова расплещется.

– Не любите летать? – Она улыбается.

– Что-то вроде того.

Самолет ухает вниз, и мое сердце вместе с ним.

Почти на месте.

Я киваю на книгу женщины, отчаянно нуждаясь в том, чтобы отвлечься.

– История Латинской церкви. Надо полагать, вы любите легкое чтиво?

Она смеется, и это на самую малость успокаивает мои нервы.

– Мне нравится читать про святых.

– А. И про кого из них вы читаете прямо сейчас?

Она листает потрепанные страницы.

– Святой Фома Аквинский. Святой Иоанн Боско. О, и святой Эмброуз.

Мое тело так и застыло.

– Что-то не так?

– Ничего, – говорю я, выдыхая. – Просто я знала… знаю кое-кого с таким именем, вот и все.

– Правда? – она улыбается. – Кого именно?

Мой язык с трудом поворачивается, чтобы сказать имя, которое я отказывалась произносить семь лет. Его имя. И когда я наконец нахожу в себе силы произнести его, что-то глубоко внутри меня сжимается.

Я смотрю женщине прямо в глаза.

– Эмброуз, – говорю я, выдыхая воздух. – Эмброуз Кинг.