Текст книги "Только мы вдвоем (ЛП)"

Автор книги: Тейлор Торрес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 17 страниц)

23

Прошлое, 13 лет

– Это не кажется хорошей идеей. Или, по крайней мере, гигиеничной.

Мы с Кэт сидим по-турецки на полу в её ванной, а между нами лежит лезвие бритвы. Она прокралась в отцовский шкаф и стянула его из олдскульного бритвенного набора, который ему много лет назад подарили на мальчишник. Лезвие слегка потемнело и выглядит довольно сомнительно. Кэт то и дело тянется к моей руке, но из-за нервов я её отдергиваю.

– Конечно оно гигиеничное. Я держала его под горячей водой. Не будь такой трусихой.

Я усмехаюсь:

– Если я трусиха, почему бы тебе не пойти первой?

– Потому что если я пойду первой, то не смогу порезать тебя, а мы обе знаем, что сама ты этого не сделаешь.

И тут она права. От вида крови меня тошнит.

Мы только что закончили смотреть «Практическую магию», и Кэт никак не может забыть сцену, где Салли и Джиллиан режут руки, чтобы принести кровную клятву. Судя по всему, этот ритуал связывает двух людей навечно. Своего рода обещание.

И вот мы сидим на полу у Кэт, вытянув ладони, словно собираемся играть в ладушки. Вот только вместо того, чтобы хлопать по рукам, мы будем их резать. Пожалуй, обычные ладушки мне как-то ближе.

– Я просто к тому, это правда необходимо?

Кэт театрально вздыхает и прислонилась головой к унитазу.

– Нам по тринадцать, Мар. Мы только поступили в старшую школу, и хотим мы того или нет… всё изменится. – в животе зарождается тревога. Кэт ведь почти никогда не переживает о будущем. – Я просто хочу, чтобы мы пообещали всегда поддерживать друг друга. Обещание настолько сильное, что оно выше любых слов.

Я понимаю её настрой. Правда понимаю. Даже то, как мы обсуждали свои ожидания от старшей школы, сильно отличалось. Кэт думает попробовать пробиться в черлидинге, а я планирую записаться в киноклуб. Мы становимся двумя людьми, у которых больше различий, чем сходств, но это не значит, что мы хотим разорвать нашу связь.

– Две стороны одной медали, – шепчу я.

Кэт выпрямляется:

– М-м?

– Мы как две стороны одной медали. Разные… но одинаковые. Старшая школа многое изменит. Но ты всегда будешь моей лучшей подругой, Кэт. Ты всегда будешь моей сестрой.

Я заворачиваю рукав футболки еще выше и протягиваю ладонь вперед:

– Наноси свой урон.

Широкая улыбка Кэт мгновенно меняет всю атмосферу вокруг, и мне вдруг самой не терпится сделать то, что мы задумали. Она это умеет. Она подносит мою руку ближе к своему лицу, а её челюсть сжимается от предельной концентрации.

Пять минут спустя мы уже крепко сжимаем руки друг друга, и струйка крови капает на пол.

– Эм-м… надо бы взять пластыри и тут всё прибрать.

Я собираюсь встать, но Кэт порывисто тянет меня обратно вниз:

– Погоди! – выражение её лица становится серьезным. – Пообещай мне кое-что.

– Что?

– Пообещай мне… – она задумчиво морщит нос. – Пообещай, что несмотря ни на что, мы всегда будем вдвоем.

Я широко улыбаюсь, сжимая наши переплетенные ладони:

– Мы вдвоем. Обещаю.

Закончив убираться в ванной и перемотав ладони медицинским бинтом, мы возвращаемся вниз досматривать фильм. Мы игнорируем подозрительные взгляды Эмброуза, пряча по руке за спиной.

– Ты что делаешь? – спрашиваю я, когда Кэт нажимает кнопку перемотки на пульте.

– Хочу посмотреть еще раз.

Я беру миску с попкорном, и мы падаем головами на одну большую подушку, деля её между собой.

Мне кажется, я тебя больше никогда не увижу

Конечно увидишь, мы же состаримся вместе. Только ты и я. Будем жить в большом доме, две такие старые карги с кучей кошек. Бьюсь об заклад, мы даже умрем в один день!

Клянешься?

Вот. Моя кровь. Твоя кровь. Наша кровь.

Я люблю тебя, Джиллин-бин

Да. Я тоже тебя люблю.

24

Настоящее

Пока я жду, когда откроется дверь передо мной, ветерок танцует в кронах деревьев, приподнимая волосы с моих плеч.

– Привет, Кэт, – шепчу я, глядя в небо. – Побудь со мной рядом сейчас.

Словно шепча в ответ, ветер усиливается и закручивает листья у моих ног в крошечные вихри.

Дверь открывается, и передо мной предстает Алима: на её талии крепко завязан кухонный фартук, а на щеке виднеется пятнышко муки. Она выглядит старше, но осталась всё той же, какой я её помнила. Её карие глаза всё такие же теплые, пусть в них и затаилась тень печали – уверена, теперь она останется там навсегда. Как и у всех нас. Несколько секунд мы обе молчим. Секунды всегда пролетают быстро, пока тебе не хочется, чтобы они тянулись, и прямо сейчас секунды кажутся самой медленной единицей времени в мире.

Алима распахивает дверь шире, приглашая меня войти. Моё сердце бьется так часто, что я слышу его стук в ушах, и мне становится страшно, что из-за этого я не услышу ничего из того, что она скажет.

Она провожает меня в небольшую гостиную и указывает на парные двухместные диванчики. Сев, я принимаюсь теребить в руках ключи, пытаясь вспомнить начало речи, которую заготовила. Именно Алима спасает меня, когда я теряю дар речи.

– Я ждала этого дня семь лет, – говорит она, присаживаясь рядом.

Её голос звучит нейтрально, и я никак не могу определить степень злости, которую, как я знаю, она ко мне испытывает. Мне не по себе от того, как близко она сидит. Она меня ударит? Боже мой, неужели Алима даст мне пощечину? На её месте я бы так и сделала. Я пытаюсь немного отстраниться и только начинаю отодвигаться, как она подается вперед и крепко меня обнимает.

Объятия Алимы – это самое грустное проявление нежности, которое мне довелось испытать в жизни. Ни одна из нас не двигается, пока воздух наводняют наши надрывные рыдания. Ноты нашей боли звучат в унисон, заполняя пространство вокруг, и это сокрушительная мелодия.

– Мне так жаль, – плачу я ей в свитер. Я заливаю его слезами, но она, кажется, не обращает внимания.

Алима слегка отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза:

– Нет, Мара. Если кто и должен просить прощения, так это я. В тот день я позволила эмоциям увести себя в какую-то уродливую крайность. Мне нужно было кого-то обвинить, и ты просто попалась мне под руку.

Я рыдаю еще сильнее, пока она убирает кудри с моего лица.

– Когда туман в голове немного рассеялся и я поняла, какую боль тебе причинила, ты уже уехала. А твой папа наотрез отказался говорить, как с тобой связаться.

– Я думала, ты винишь меня, – шепчу я. – Я сама себя винила.

Алима качает головой, её лицо становится серьезным.

– Я никогда не смогла бы винить тебя, Мара. Никогда не смогла бы винить ту, кого так сильно любила Кэт. Ты была мне как дочь. И остаешься ей до сих пор.

Я не верю своим ушам, слушая слова Алимы. Голова идет кругом от мысли, что она меня не ненавидит. Трудно принять, что реальное положение дел отличается от той истории, которую я бесконечно прокручивала у себя в голове. Но в этом-то вся фишка правды. Иногда мы принимаем собственные эмоции за истину. Иногда наша правда вовсе не имеет ничего общего с реальностью.

Мы с Алимой сидим, прижавшись друг к другу на диванчике, пока она расспрашивает о моей жизни и обо всём, что пропустила. Она выглядит счастливой от того, что наши дороги с Эмброузом снова пересеклись, и мне прямо хочется спросить её, не обнаружила ли она у себя в последнее время склонности ко всеведению.

После смерти Кэт она развелась с отцом Эмброуза и Кэт, Робби. Ей не хотелось тратить жизнь впустую, принимая близких людей как должное и отдавая слишком много себя тем, кто этого не заслуживал. Когда она призналась, что открыла кондитерский бизнес после того, как получила слишком много ужасной домашней выпечки в дни траура по Кэт, я не смогла сдержать смех. Алимина выпечка всегда была вне конкуренции.

Я ни капли не удивляюсь, когда она объясняет, что её новое дело нацелено на то, чтобы поддерживать качественной выпечкой людей, переживающих утрату. Я впервые осознаю, что даже из таких ужасных ситуаций может родиться что-то хорошее.

– Я ведь всегда обожала твоё печенье с шоколадной крошкой, – говорю я. – Наверняка именно ему я обязана появлением хоть каких-то округлостей в старших классах.

Алима смеется, и этот смех так сильно напоминает мне Кэт, что мне хочется смешить её снова и снова.

– Пойдем, я тебе кое-что покажу.

Она ведет меня на кухню как раз в тот момент, когда срабатывает таймер над духовкой. Я смеюсь, когда она достает два противня печенья с шоколадной крошкой. Мы едим печенье и продолжаем болтать. Я теряю счет времени и замечаю, как долго здесь просидела, только когда за окном разливается золотое сияние заката.

– Не хочу тебя задерживать. Уже поздно, мне пора.

Не успеваю я застегнуть пальто, как Алима жестом зовет меня за собой к выходу на задний двор. Терраса выходит на огромное пшеничное поле, земля простирается так далеко, насколько хватает глаз. Когда я подъезжала к дому, я была в недоумении – он находится в такой глуши, – но теперь всё встает на свои места. У уединенного жилья есть весомое преимущество – огромное количество земли в твоем распоряжении.

– Как красиво.

Она согласно хмыкает, разглядывая поле с таким же восхищением. Будто тоже видит его впервые. Она указывает на одинокое дерево посреди поля, футах в пятидесяти от нас. Это клён, чьи большие раскидистые ветви и густая листва создают тенистый оазис. Можно подумать, что дереву одиноко стоять здесь в полном уединении, но оно смотрится удивительно к месту. Словно оно создано для того, чтобы люди могли укрыться в его тени.

– Там покоится прах Кэт, – шепчет Алима, кивая в сторону дерева.

«Я хочу, чтобы меня похоронили под огромным деревом. Под самым большим деревом. Чтобы все могли приходить и отдыхать подо мной».

Из меня вырывается смесь радости и скорби. Я плачу, но не могу сдержать смех, рвущийся из горла.

– Это её дерево!

Алима улыбается.

– Она позаботилась о том, чтобы я точно знала, как именно она хочет быть похороненной. По-моему, она рассказала об этом вообще всем.

Мой смех становится глубже.

– Это так на неё похоже.

– Иди. Иди отдохни с ней немного, – говорит Алима, опуская ладонь мне на спину и мягко подталкивая вперед.

Когда я стою под клёном, закат взрывается золотом. Я опускаюсь на колени и провожу пальцами по плоской надгробной плите.

Кэтрин Мари Кинг

13 янв. 1995 – 13 мая 2013

Любимая дочь, сестра и лучшая подруга

Пусть мы всегда будем с надеждой ждать завтрашнего дня, как ты.

Я снова и снова обвожу выбитые слова «лучшая подруга». Это маленький подарок, и я даже не уверена, знает ли Алима, что подарила его мне.

– Прости, что мне потребовалось столько времени, чтобы добраться сюда, Джилли, – шепчу я.

Когда перед поездкой к Алиме я завернула в магазин, я и не думала, что смогу разделить этот момент с Кэт. Я поднимаюсь и достаю батончик «Сникерса» из кармана куртки. Снимаю обертку, откусываю огромный кусок и прыскаю со смеху.

– «Сникерс» в твою честь. Ты довольна?

Я смеюсь еще сильнее, вспоминая вторую часть просьбы, которую Кэт озвучила, когда нам было по тринадцать. Я не позволяю себе зацикливаться на мысли, что Алима может за мной наблюдать, и начинаю покачивать бедрами. Я двигаю руками в такт невидимому ритму, танцуя под песню, что звучит у меня в голове.

– Well, I heard about the fellow you’ve been dancin’ with all over the neighborhood… – напеваю я.

Я дохожу только до третьей строчки, после чего сгибаюсь пополам, хватаясь за бок от смеха.

– Ладно, хватит, – выдыхаю я сквозь смех. – Твоя мама подумает, что я совсем крышей поехала.

Я прямо вижу это. Как Кэт улыбается мне сверху, снизу или откуда-то еще, где бы она сейчас ни была.

– Я люблю тебя, Джилли. – я вытираю глаза. – Я скоро вернусь, очень скоро.

Это обещание я нарушать не намерена. Я поворачиваюсь, чтобы пойти обратно к дому, как вдруг по моему телу пробегает мириада разноцветных фракталов. Я поднимаю глаза и ахаю. На нижней ветке висит ловец солнца, который я купила для Кэт, когда была в Париже. Он покачивается на ветру, раскрашивая землю яркими цветам «Техниколора», и моё сердце взмывает ввысь. Лучшего места для моего подарка и придумать нельзя. Я улыбаюсь и легонько толкаю пальцем ловца солнца в форме кошки, наблюдая, как он колышется в лучах света.

– Пока, Китти-Кэт.

Я сижу в гостиной Эмброуза, отсчитывая минуты до его предполагаемого возвращения домой. Когда Аня предложила одолжить мне дубликат ключа, чтобы я могла устроить ему сюрприз, это казалось хорошей идеей. Но теперь, когда я здесь, нервы берут надо мной верх. Надо было сначала позвонить.

Ручка входной двери дергается, и я встаю, разглаживая складки на юбке, появившиеся от долгого сидения. Эмброуз что-то печатает в телефоне, заходя в гостиную, поэтому замечает меня не сразу. Когда я прокашливаюсь, он испуганно отшатывается.

– Ох, блять! Блять. Мара, ты меня до напугала.

Я вздрагиваю от смущения.

– Прости.

Его дыхание выравнивается, пока он медленно идет ко мне.

– Что ты здесь делаешь?

Я начинает ходить по комнате туда-сюда, пытаясь зарядиться смелостью от ковра, как статическим электричеством.

– Мне нужно кое-что тебе сказать. Так что ты просто… стой прямо там.

Брови Эмброуза удивленно взлетают, но уголок рта подергивается.

– Ладно.

Я поворачиваюсь к нему лицом к лицу.

– Я не полностью исцелилась. И не уверена, что когда-нибудь исцелюсь до конца. То, что случилось со мной, что случилось с нами… это изменило всю жизнь. Мы изменились навсегда, хотим мы того или нет. Но я поняла… это нормально. Потому что изменившаяся я всё еще любит изменившегося тебя. Я люблю тебя, Эмброуз. – я делаю шаг ближе, мой голос дрожит. – Я любила тебя с той самой секунды, как постучалась в твою дверь с этим чертовым котом на руках. – мои глаза наполняются слезами, когда я повторяю его слова: – Я любила тебя тогда и люблю сейчас.

Глаза Эмброуза блестят от слез, но он молчит, и я начинаю покрываться потом от волнения. Его взгляд опускается на вазу в моих руках.

– Что это?

Я слегка приподнимаю вазу.

– Это кинцуги. Это несовершенные, разбитые части. – я прищуриваюсь, пытаясь вспомнить красноречивые слова Мицу, но из-за нервов начинаю путаться. – Разбитые части – это наши несовершенные кусочки, которые собираются воедино.

Эмброуз начинает идти ко мне.

– Даже несмотря на все несовершенства… это всё равно красиво.

Теперь он стоит совсем рядом, его зеленые глаза изучают каждый миллиметр моего лица.

– Мы всё еще прекрасны, Эмброуз, – шепчу я, делая шаг к нему.

– Подожди, – говорит он, его голос хрипнет от подступающих слез. – Если ты сделаешь еще шаг… то всё. Ты от меня никуда не денешься. Я тебя больше никогда не отпущу, Мара.

Звук облегчения вырывается у меня из груди, и я бросаюсь вперед, впиваясь в его губы своими. Мы с Эмброузом цепляемся друг за друга, и это ощущается одновременно так, словно ты тонешь и в то же время выныриваешь, чтобы глотнуть воздуха.

Эмброуз резко отстраняется и улыбается мне:

– Я должен тебе кое-что показать.

Я стону:

– Прямо сейчас?

– Да, прямо сейчас, – он смеется. – Не двигайся. – его нет всего секунд двадцать, а возвращается он уже с коробкой из-под обуви в руках. Он садится на диван и хлопает себя по коленям: – Иди сюда.

Я сворачиваюсь калачиком у него на коленях, утыкаясь носом ему в шею. Когда он достает из коробки сложенный обрывок бумаги и кладет его мне на колени, я перестаю дышать.

– Моя мама нашла это среди своих вещей. Это с той ночи, когда мы сжигали желания.

– Она забыла бросить своё, – шепчу я. Я беру листок бумаги и разворачиваю его. И в объятиях человека, которого люблю сильнее всего на свете, я читаю последнее желание моей лучшей подруги.

«Желание – это то, чему не суждено сбыться… или что, скорее всего, не сбудется. Я только что это проверила. Если задуматься, звучит ужасно. Поэтому, если выпадет шанс загадать желание, я пожелаю, чтобы желания сбывались чаще. Особенно желание Мары».

Слезы текут по моему лицу, но я счастлива. Мне кажется, я никогда в жизни не была так счастлива. Губы Эмброуза едва касаются моего уха:

– Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю.

Нам больше не нужны слова; Эмброуз бережно убирает листок обратно в коробку и несет меня вверх по лестнице. И на этот раз, когда он опускает меня на постель, я больше ни на секунду не собираюсь покидать его.

Эпилог

Пять лет спустя

Облака танцуют над головой – четкие и яркие мазки на чистой палитре неба. Мы лежим под клёном Кэт на нескольких пляжных полотенцах, потому что Эмброуз забыл забросить в стирку плед для пикника после того, как Сол пролил на него фруктовый пунш. Опять.

Я перевожу взгляд на мальчика слева от меня. Нашего маленького мальчика. Через несколько недель ему исполнится четыре года, но иногда кажется, будто ему все сорок. У него мудрая душа.

– Как думаешь, облакам бывает одиноко? – спрашивает он, указывая на большой белый ком, уплывающий от остальных.

Эмброуз смотрит на меня и улыбается. У Сола есть привычка одушевлять неодушевленные вещи. Он не может уяснить мысль, что не у всего на свете есть чувства. Он чуткий. Нежный и добрый. Как и его дедушка, чье имя он носит.

– Не думаю, – говорит Эмброуз, почесав затылок. – Но даже если и бывает, все облака в конце концов снова сходятся вместе, так что одиночество длится недолго.

Сол утыкается носом в бок Эмброуза, удовлетворенный ответом. Эмброуз всегда умеет отвечать на его вопросы так, чтобы подстегнуть его любопытство, а не подавить его. Я подмигиваю Эмброузу, давая понять, что он молодец.

– Кэт! Кэт!

Маленькая девочка у меня на руках вырывается из моих объятий, прыгая и показывая пальцем в небо.

Я наклоняю голову, высматривая животное, которое она увидела. Словно понимая слово и его значение, Отсо просыпается; предупреждающее рычание, вырвавшееся у него, заставляет Сола захихикать. Отсо стареет, но в нем еще полно сил. Достаточно, чтобы развлекать детей. Мы берем его с собой на улицу, поскольку Чеддер заявил свои права на гостевую комнату. То, что этот кот до сих пор жив, каждый день шокирует нас всех.

Я щурюсь, глядя в небо.

– Ты видишь кошку? Где, малышка?

Она прыгает еще быстрее, сгорая от нетерпения:

– Тамь! Тамь!

Мы все смеемся. Ей всего два года, но она хоть убей не может сообразить, как правильно произносить слово «там».

– Кажется, я её вижу, – говорит Эмброуз.

Я фыркаю, думая, что он просто подыгрывает ей, но тут он показывает левее. И прямо там, четко и ясно, плывет облако в форме кошачьей головы – с острыми ушками и всем остальным.

– Как думаешь, это тетя Кэт? – спрашивает Сол.

Недавно мы рассказали ему, кто такая Кэт и почему её больше нет с нами, но что она очень хотела бы быть его тетей. С тех пор он постоянно спрашивает, не Кэт ли это – когда видит самые разные вещи. Ветерок в кронах деревьев. Бабочку на лобовом стекле. Облако в небе. Его воображение напоминает мне о ней, и за это я люблю его еще сильнее.

– Всё может быть, – говорю я.

Алима машет руками у раздвижной двери, давая понять, что печенье готово. Сол, не теряя времени, бежит к дому, а Эмброуз не отстает от него ни на шаг, вызывая его наперегонки.

Мы стараемся наведываться к Алиме как можно чаще. Для нас с Эмброузом семья стоит на первом месте. И когда через год после смерти папы он спросил, что я хочу в подарок на свадьбу, я ответила: «Вернуться домой». Так что мы упаковали вещи из нашей крошечной нью-йоркской квартиры и переехали обратно в Спек-Лейк, сделав дом 164 на Уинсом-Лейн местом, где началась наша новая глава. На новой должности я смогла полностью перейти на удаленку, сосредоточившись на разработке сайтов для писателей и кинематографистов, а Эмброуз был счастлив снова лично руководить работой зоопарка. А когда к нам в дверь постучалась маленькая девочка и сказала, что только что переехала в дом напротив – тот, что похож на лимонный леденец, – я стояла в сторонке и смотрела, как история повторяется: Сол принял её приглашение поиграть в домике на дереве, который мне так хорошо знаком. Уинсом-Лейн видела, как многое рушится, но она же видела, как многое собирается воедино.

– Мама, быстрее! Мэтти, Лора и Аня только что приехали! – кричит Сол, высунув голову из раздвижной двери.

Я усмехаюсь про себя, зная, в каком он восторге. Он – маленькая тень Мэтти.

Я наклоняюсь, чтобы взять на руки дочку, чьи кудряшки того же цвета, что и пшеничное поле передо мной. Того же цвета, что были у её тети.

– Готова есть печенье? – спрашиваю я, щекоча её за бока.

Её смех разносится под небом, а птицы щебечут, словно подпевая ей в ответ.

– Печенье! Печенье! – распевает она. – Я люблю тебя, мамочка.

Когда дело касается еды, она не скупится на признания в любви, и я смеюсь:

– Я тоже тебя люблю, Джилли.

КОНЕЦ