Текст книги "Только мы вдвоем (ЛП)"

Автор книги: Тейлор Торрес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Я быстро подбегаю к его комоду и тащу теплую футболку и спортивные штаны. Меня окутывает его мятный запах, и я мысленно молюсь, чтобы этот аромат въелся в мою кожу еще надолго после того, как я верну ему вещи.

Я выбираюсь через открытое окно на крышу. Эмброуз ждет меня, подтянув колени к самому подбородку. Он никак не показывает, что заметил меня, пока я не сажусь прямо рядом с ним.

– То, что вы обе сегодня натворили, – это полная глупость.

– Я знаю.

Эмброуз ловит меня своим взглядом:

– Ты ведь могла пострадать.

Я содрогаюсь, думая о том, насколько хуже все могло закончиться:

– Я знаю.

Он пинает какой-то предмет возле своего ботинка, и тот с глухим стуком слетает с крыши на землю. Я не знаю, что еще сказать, поэтому решаю просто промолчать.

– Между тобой и этим Дженсеном что-то есть?

Мой смешок выходит коротким и резким:

– А что? Ты ревнуешь?

Эмброуз поворачивается ко мне лицом, его выражение абсолютно серьезно:

– Да.

Прежде чем я успеваю что-то ответить, он откашливается:

– Мой отец изменяет маме.

От шока я лишаюсь дара речи. Эмброуз пинает еще один камешек, прежде чем продолжить:

– Это началось, когда я только перешел в старшую школу. Какая-то женщина из соседнего городка. Её зовут Шэрон. Я увидел их вместе в один прекрасный день, когда зашел в продуктовый за яйцами для мамы. Они стояли в отделе выпечки и читали состав на обороте какой-то смеси для кекса. – его смех звучит болезненно. – Когда я подошел к нему, у него даже не хватило совести изобразить смущение. Он, блять, познакомил её со мной, Мар. – сама того не замечая, я вкладываю свою ладонь в его руку, и он цепляется за нее, как за спасательный круг. Как будто это единственное, что помогает ему досказать свою историю до конца. – Когда я вернулся домой той ночью, он позвал меня к себе в кабинет. Выдал мне эту блядскую речь о силе «мужского слова». Хотел, чтобы я дал слово помалкивать о том, что увидел.

Эмброуз выдыхает, и холодный воздух облачком пара окутывает его лицо.

– И ты промолчал? – спрашиваю я, хотя уже знаю ответ, потому что знаю, что Эмброуз за человек.

– Я все рассказал маме той же ночью. – его глаза грустнеют. – Она уже знала.

Новый секрет камнем ложится мне на грудь. Я как раз думаю о том, какой же его отец мудак, когда Эмброуз говорит:

– Интрижка отца изменила меня, Мара. Я стал таким злым. Я понимал, что если продолжу проводить все время с тобой и Кэт, кто-то из вас заметит, что что-то не так. Я ставил на то, что ты заметишь первой. Ты ведь всегда так внимательно наблюдаешь за людьми. Я просто решил, что держаться от тебя подальше лучше, чем втягивать во все то дерьмо, с которым мне нужно было разобраться самому.

Его объяснение потрясает меня до глубины души.

– Кэт об этом так и не узнала?

Эмброуз медленно качает головой.

– Мама умоляла меня не говорить ей. Сказала, что хочет сделать это сама, как только уладит дела, чтобы подать на развод.

В моих глазах читается недоумение. Это было четыре года назад, а мистер Кинг до сих пор живет дома.

Читая мои мысли, Эмброуз говорит:

– Знаю. Она все это время откладывала. Стоит мне завести об этом разговор, она либо находит способ сменить тему, либо в комнату заходит Кэт. Думаю, она просто боится остаться одна.

Вся эта информация – слишком тяжелая ноша. В висках начинает стучать пульс. И как мне скрывать подобное от Кэт? Я не смогу. Не стану.

– Ничего страшного, если ты чувствуешь, что должна ей рассказать, – говорит Эмброуз. – У моей мамы было полно времени.

Я просто киваю.

– Ты сделал мне больно, – шепчу я.

– Я знаю.

Я крепче сжимаю его руку.

– Я ещё заставлю тебя попотеть.

Глаза Эмброуза абсолютно серьезны, когда он отвечает:

– Так и надо.

Я вздыхаю.

– Мы ведь любим друг друга, да?

Он заправляет мне прядь волос за ухо, тихонько усмехаясь.

– Ага, думаю, любим.

– А я думала, ты меня ненавидишь.

Эмброуз пододвигается ко мне еще ближе, и я никогда не видела в чьих-либо глазах столько раскаяния.

– Я никогда тебя не ненавидел, Мышонок. И мне невероятно, безумно жаль, что я заставил тебя это почувствовать. Это было неправильно. – он облизывает губы, и его взгляд опускается к моему рту. – За все эти годы было много вещей, которые я хотел с тобой сделать, и среди них точно не было желания заставить тебя чувствовать себя нелюбимой.

Мой пульс учащается.

– Например, каких?

Эмброуз наклоняется вперед и касается моих губ своими – мягкими и податливыми. Все мое тело пронзает какой-то импульс, и невидимая привязь между нами натягивается, крепко прижимая меня к его груди.

Я приоткрываю рот, и он углубляет поцелуй. Эмброуз мягко надавливает мне на плечо, укладывая на спину прямо на крыше. Его пальцы перебирают мои волосы, пока он накрывает мое тело своим. Внизу живота разливается тепло, и все то, что казалось неправильным с Брэндоном, с Эмброузом ощущается абсолютно правильным.

Он отрывается от моих губ, и его голос звучит натянуто от сдерживаемого напряжения.

– Вот это я хотел сделать.

Я сглатываю.

– А что еще?

Его смех разносится в ночной тишине, и я улыбаюсь. Он садится и переплетает свои пальцы с моими, кивая в сторону окна.

– Пошли. Я тебе покажу.

Луна ярко освещает комнату, пока мы с Эмброузом заново узнаем друг друга на его кровати. Мы целуемся, прикасаемся и шепчем друг другу откровения, которые раньше прятали глубоко внутри. Мы говорим обо всем, что упустили за эти годы, и о том, что замечали, когда думали, будто другой не смотрит. Когда я упоминаю Кэт, Эмброуз заверяет меня, что утром мы расскажем ей о нас. Вместе. И когда я пытаюсь выпутаться из его объятий, чтобы уйти к себе, Эмброуз утягивает меня обратно на свои подушки. Все пять раз.

– Побудь со мной еще немного, – говорит он. – Я прослежу, чтобы до утра ты вернулась в постель Кэт.

Я глубоко целую его, тихонько смеясь ему на ухо:

– Уж постарайся. – Эмброуз выводит узоры на моей спине, пока мы не засыпаем.

Но на следующее утро меня будит вовсе не Эмброуз.

Меня нет рядом, когда Кэт умирает той ночью. Я не знаю, в какое время это происходит. Я не знаю, больно ли ей. Я не знаю, зовет ли она меня или последнее, что она чувствует в этом мире, – это мое отсутствие. Я не знаю, тянется ли это долго или происходит так же быстро, как засыпание. Я ничего этого не знаю, потому что я с Эмброузом.

Я с Эмброузом, когда утренний свет проникает в его комнату, и я с ним, когда леденящие душу крики Алимы доносятся из комнаты Кэт, потому что мы проспали день выпускного. Я с Эмброузом, когда парамедики качают грудную клетку Кэт дольше обычных двадцати минут, потому что ей всего восемнадцать. Я с Эмброузом, когда врачи в больнице связывают слова «падение» и «кровоизлияние в мозг» воедино, словно две веревки соединительным узлом, и я с ним, когда мы все оседаем на холодный твердый пол, как костяшки домино, рыдая так, что даже у незнакомцев вокруг наворачиваются слезы. Я с Эмброузом, когда Алима в отчаянии хватает меня за плечи, крича:

– Где ты была?

Где я была?

Где я была?

Где. Я. Была.

Я была с Эмброузом. И именно потому, что я была с Эмброузом, я больше никогда не смогу быть с Эмброузом.

22

Настоящее

Когда Талли выходит из своего укрытия, я всё еще сижу перед своими блинчиками, застыв, словно статуя. Она слышала всё. Такой злой я Талли еще ни разу не видела; она топает ко мне:

– Какого черта с тобой не так?

– Не начинай, – говорю я, вставая и швыряя тарелку в раковину.

– Этот парень явно от тебя без ума, а ты просто выпроводила его, словно какого-то торговца пылесосами!

– К чему ты клонишь, Талли?

– К чему я клоню? К чему я клоню?! Да к тому, что я устала смотреть, как ты сама себе вечно всё портишь. Ты так отчаянно пыталась оградить свою жизнь от боли, что заодно отгородилась и от любви. Ты моя самая лучшая подруга во всем мире, но я по пальцам двух рук могу пересчитать личные подробности, которые о тебе знаю.

У меня всё внутри обрывается.

– Талли…

Она разочарованно качает головой, но вид у неё грустный.

– Нельзя вечно кормить людей крошками.

Талли уходит в мою комнату, а я снова опускаюсь на стул, мои ноги трясутся так сильно, что бьются о нижнюю часть стола. Эмброуз говорит, что я трусиха, но я хуже. Это из-за меня Кэт мертва. Я знала, что она сильно ударилась головой при падении, и велела ей лечь спать. Я, блять, велела ей лечь спать. Я же прекрасно знала. Знаю и сейчас. Это же первое правило при травмах головы. А потом я оставила её, чтобы удовлетворить свои собственные эгоистичные желания. Это решение преследует меня годами.

Я не заслуживаю знать, где Кэт обрела свой покой. После того как я прогуляла выпускной и уехала из города, я знать ничего не хотела о похоронах. Стыд мешал мне спросить у папы, где Кинги её похоронили. Я только тогда поняла, что её кремировали, когда Эмброуз сказал мне, что его родители переехали в другой город. Я знала, что Алима не уедет из Спек-Лейк без Кэт.

Мне больно думать о ней. Моя лучшая подруга. Моя сестра. Моя Джилли. Как мне говорить о ней в прошедшем времени, если я до сих пор чувствую её присутствие рядом? Что-то происходит с человеком, когда он теряет свою вторую половинку. Это делает его абсолютно беспомощным. Последние семь лет всё, чего мне удавалось достичь, казалось пустым. Словно в конечном счете это не имеет значения. Потому что моя собственная жизнь перестала иметь для меня значение в утро выпускного.

Выпускной.

Это ранит сильнее всего. Кэт говорила об окончании школы с тех пор, как нам исполнилось двенадцать. Она была из тех людей, кто живет, устремив взгляд в будущее. Не так, чтобы это мешало ей радоваться настоящему, но так, что это вдохновляло тебя мечтать о будущем вместе с ней. Я не могу простить себе, что лишила её этого важного рубежа. Для меня даже вопроса не стояло, идти ли на выпускной. Ни за какие деньги в мире я бы не прошла по той сцене.

Что подумали люди, когда увидели имя Кэт в программке, но не увидели, как она выходит получать диплом? Подумали, что она прогуляла выпускной? Что она опоздала? Мне была невыносима сама мысль о том, что кто-то может осудить Кэт в тот день. Поэтому я тоже его прогуляла. Потому что если они собирались судить Кэт, я хотела, чтобы они судили и меня тоже.

Вернувшись домой из больницы, я не стала терять времени и сожгла свою конфедератку и мантию. Просто выбросить их было мало, я хотела, чтобы они перестали существовать – до последней ниточки. Мне было почти совестно, когда папа с ужасом наблюдал, как я швыряю шелковистую ткань и кисточки в наш камин. Она разгоралась слишком долго, поэтому я зажигала спичку за спичкой. Три спички – и дело сделано. Только когда одежда превратилась в пепел под поленьями, я позволила слезам хлынуть из глаз. Это был последний раз, когда я плакала.

Три дня спустя я улетела в Нью-Йорк со всеми сбережениями, что скопила за старшие классы. А когда незадолго до этого Эмброуз лихорадочно колотил в нашу парадную дверь, я велела папе сказать ему, что я уже уехала.

– Ты не можешь уехать, ничего ему не сказав, Мара, – произнес он.

– Скажи ему, что меня уже нет, иначе ты больше никогда обо мне не услышишь.

Именно тогда я узнала, каким ледяным может быть мой голос. Как легко идти напролом, снося людей на своем пути, когда у тебя ничего не осталось. Когда внутри ты не чувствуешь ничего, кроме абсолютной пустоты. Израненные люди могут быть опасными.

Так что Эмброуз был прав, когда назвал меня трусихой.

Если бы я просто осталась с ней, всё могло бы сложиться иначе. С той самой ночи я прокручивала это в голове миллион раз. Эмброуз попросил бы меня побыть еще немного, а я бы отказалась, потому что знаю, как крепко он спит. Знаю, что он забыл бы меня разбудить. Я бы поцеловала его в щеку и вернулась спать в комнату Кэт, и когда я услышала бы, как она мечется от боли, я бы проснулась и спросила, всё ли в порядке. Не дождавшись ответа, я бы позвала Алиму и велела ей звонить в 911, потому что помню её падение в лесу. Скорая приехала бы в рекордные сроки, ведь в такую позднюю пору на дорогах почти не бывает машин. Они бы успели вовремя, и к моменту приезда в больницу её состояние было бы стабильным. Пришлось бы делать операцию, но хирург назвал бы это чудом.

– Вовремя заметила, – сказал бы он мне. – Ей очень повезло с такой подругой.

Мы бы всё равно пропустили выпускной на следующий день, но это было бы неважно, потому что мы бы свернулись калачиком вместе на больничной койке Кэт со стаканчиками шоколадного пудинга и вовсю высмеивали бы речь лучшего выпускника на моем ноутбуке.

Но всё случилось совсем не так.

Все эти годы я избегала Эмброуза, потому что была уверена: когда всё уляжется, он возненавидит меня так же сильно, как Алима. В больнице мы обнимали друг друга, но тогда мы были на самом пике эмоций. Я не хотела оставаться и ждать того момента, когда он осознает, что я могла предотвратить смерть Кэт, если бы просто осталась с ней в ту ночь. И как бы сильно мне ни хотелось наказать саму себя, я не могла вынести мысли о том, что Эмброуз будет смотреть на меня и видеть причину, по которой её больше нет на этой земле.

В тот день, когда я случайно столкнулась с ним в продуктовом магазине, я была готова к этому. К крикам. К злости. Но ничего этого не было. Моё замешательство росло каждый раз, когда Эмброуз появлялся у нас дома, готовый дышать со мной одним воздухом. А когда я поняла, что он всё еще хочет быть со мной, моё сердце одновременно взмыло ввысь и рухнуло вниз. Столкновение моего самого заветного желания и самого сильного страха.

Ведь если Эмброуз всё еще хочет быть со мной, я точно не смогу держаться от него подальше. Как бы сильно мне ни казалось, что я этого не заслуживаю.

Вместо того чтобы подняться к Талли, я на ватных ногах иду в папину комнату. К этому моменту я уже почти каждый день искала утешения рядом с его спящим телом, и именно поэтому не сразу соображаю, что его глаза открыты. Я как раз глажу листья сансевиерии у окна, когда слышу его голос.

– Принцесса.

Я резко оборачиваюсь, испугавшись, что это говорит его призрак и я, как и в случае с Кэт, пропустила момент, когда он покинул этот мир. Его голова неподвижно лежит на стопке подушек, как и всегда, но взгляд у него ясный. Самый ясный с тех пор, как я вернулась. Я еще ни разу до этого момента не видела его радужки целиком, и я едва не падаю на пол, заливаясь слезами.

Я подбегаю к кровати.

– Папа. – я подношу руку к его щеке. – Привет.

– Привет, – он улыбается.

– Как ты себя чувствуешь? Принести тебе что-нибудь? Хочешь, я позову Лору?

Его голос звучит спросонья, но в нем всё еще слышна та сила, за которую я всегда его любила.

– Нет. Я просто хочу на тебя посмотреть. Я рад, что ты сейчас здесь, принцесса.

Слезы свободно текут по моему лицу. Он не помнит, что я уже здесь. Что мы уже разговаривали и смеялись вместе. Это говорит о его нынешнем состоянии красноречивее чего бы то ни было, и я крепко сжимаю его руку, словно этот жест – единственное, что способно удержать его в этом мире.

– Я тоже рада, что я здесь, папочка. Прости, что мне потребовалось столько времени.

– Лучше поздно, чем никогда. Это касается всего, Мара.

У меня дрожат руки. Неужели он знает про нас с Эмброузом? Да как он мог? Должно быть, он обладает тем же всеведением, что и Алима.

– Кажется, я всё испортила с ним. Опять.

Его вздох напоминает мне о временах, когда я была маленькой девочкой, и это вызывает новую волну слез. Теперь, когда они хлынули, я уже не могу их остановить.

– Почему ты не позволяешь ему любить тебя?

Я со всей силы качаю головой:

– Слишком много боли, и я… я не хочу чувствовать её всю. В прошлый раз, когда я это сделала, она меня сломала.

Голос папы звучит сипло, когда он пытается ответить, поэтому я беру стакан воды с тумбочки и вставляю соломинку ему в рот. Сделав несколько глотков, он собирается с силами, чтобы продолжить:

– Она не сломала тебя, Мара. Она тебя изменила. А это разные вещи. Ты всегда всё чувствовала так глубоко, с самого детства. Это одна из моих любимых черт в тебе. Я знаю, твоя мама пыталась научить тебя держать всё в себе. Её так воспитали. Но мы должны разорвать этот замкнутый круг прямо сейчас. На тебе. Потому что чувствовать глубоко – это не проклятие. Это дар.

Я заливаю его подушку слезами, которые годами держала взаперти внутри себя.

– Мара, – шепчет папа, опуская свою хрупкую ладонь на мою. – Будь благодарна. Любовь – это лучшее, что может родиться из такой боли.

Я с содроганием делаю долгий выдох, и это похоже на то, как если бы кто-то поднес спичку к ледяному панцирю вокруг моего сердца. Самые потаенные уголки моей души оттаивают, и пробивающееся наружу тепло напоминает мне о лете, которое мы с Эмброузом и Кэт проводили вместе.

Болезненная мысль проскальзывает у меня в голове:

– Прости. Прости, что всё это время мне нечего было тебе дать. Моя собственная чаша была пуста.

– Ты подарила мне лучшее, о чем только может просить отец.

Я отстраняюсь, вглядываясь в его лицо:

– Что?

– Ты подарила мне дочь, которая меня любила.

Рыдания сотрясают мое тело, и его голос звучит нежно, когда он спрашивает:

– Можно мне попросить тебя кое о чем, принцесса?

– О чем угодно, пап. – я шмыгаю носом. В этот момент я готова сделать ради него всё что угодно, я это отчетливо понимаю. Но его просьба проста.

– Посмотри со мной фильм.

Я улыбаюсь так широко, что сводит челюсть. Соленые слезы попадают мне в рот, пока я тянусь за ноутбуком.

– Что будем смотреть?

– «Принцессу-невесту». Это один из моих любимых фильмов.

Моя улыбка выходит сквозь слезы:

– С каких это пор?

– С тех пор, как он стал одним из твоих любимых.

Моя грудная клетка словно распахивается изнутри, и я готова поклясться, что этот звук слышен за мили отсюда. Я приподнимаю папино одеяло и забираюсь к нему. Отсо без колебаний пристраивается между нами. Я хватаю его за лапу ради утешения – скорее ради своего, чем ради его. Наклонившись вперед, я целую папу в лоб.

– Как пожелаешь.

Мой папа умирает в среду. В день, который все хвалят за то, что пройдена половина рабочей недели. Экватор. Я никогда особо не задумывалась о том, в какой именно день он покинет этот мир. Я перестала так детально задумываться о потерях, когда умерла Кэт. Но когда это случается, я понимаю, что до конца своих дней буду смотреть на среды по-другому. Я буду их немножко ненавидеть. Ради него. Он этого заслуживает.

Я верю, что где бы в итоге ни оказался мой папа, Кэт уже ждет его там. Она встретит его с распростертыми объятиями и обязательно захочет показать ему там абсолютно всё. Теперь они присматривают друг за другом.

Присмотри за ним, Джилли.

Присмотри за ней, пап.

Похороны выходят красивыми. Цветов тут больше, чем я вообще знала, и я без конца благодарю Надин за то, что она привезла так много из своего магазина. Её глаза наполняются слезами, когда она говорит, что принесла бы целый сад на похороны моего папы, если бы только могла. Таких слов звучит много. Я узнаю, как много жизней затронул мой папа. Как и я, он был тихим, но, в отличие от меня, любил громко. Мне еще многому предстоит у него научиться.

Я как раз благодарю людей за то, что они пришли, и приглашаю их заглянуть к нам домой перекусить и помянуть папу, когда замечаю Эмброуза, который наблюдает за мной издалека. Его черные брюки безупречно выглажены, но закатанные до локтей рукава придают ему непринужденный вид. Папе бы это понравилось. Он терпеть не мог лишнюю суету. Эмброуз похож на часового, прислонившегося к большому платану. Будто он постоянно вот так стоит у деревьев на кладбищах.

Я обнимаю Лору и Талли, говорю им, что встречусь с ними уже дома, и направляюсь к нему. Несмотря на то, как мы расстались в нашу последнюю встречу, Эмброуз хватает меня, заключая в свои объятия. Я вдыхаю его запах и цепляюсь за него так, словно от этого зависит моя жизнь. Мне кажется, так оно и есть.

– Мне так жаль, – шепчет он мне в волосы.

Я всматриваюсь в его глаза.

– Мне тоже.

Пусть меня и не было рядом, чтобы видеть их отношения все эти годы, я знаю, что уход моего папы лежит на нем тяжким грузом.

Мы смотрим друг другу в глаза целую вечность, прежде чем я заставляю себя заговорить:

– Есть вещи… в которых мне нужно разобраться, Эмброуз. И я не смогу быть с тобой, пока не найду время со всем этим разобраться.

Он молчит с минуту, а затем кивает:

– Я терпеливый.

Кровь шумит у меня в ушах, и я утыкаюсь лбом в его грудь.

– Почему?

– Потому что я люблю тебя, Мара.

Мой взгляд резко встречается с его взглядом, а его улыбка кажется грустной и обнадеживающей одновременно.

– Не выгляди такой удивленной.

Мой голос дрожит:

– С каких пор?

– Со дня, когда ты постучалась в мою дверь с этим чертовым котом на руках.

У меня вырывается сдавленный смешок, а его голос становится хриплым от подступающих чувств.

– Я любил тебя с того самого поцелуя возле Старого Клёна, и я любил тебя с тех пор, как мы оба потеряли человека, которого любили сильнее всего. Я любил тебя тогда и люблю сейчас. И если ты позволишь… я буду любить тебя до последнего вздоха. Ты любовь всей моей жизни, Мара, но еще ты мой лучший друг. Ты мне нравишься так же сильно, как я тебя люблю. У меня мог бы быть миллион жизней с тобой, и этого всё равно было бы мало.

Слова не складываются из-за тихого плача, рвущегося из груди, но Эмброуз не настаивает. Он большим пальцем стирает слезу, катящуюся по моему подбородку.

– Так что не торопись.

– Я…

– Не говори этого.

Моя улыбка гаснет:

– Что? Почему нет?

– Потому что когда ты скажешь эти три слова, – произносит он, проводя большим пальцем по моей нижней губе, – Я хочу увидеть в твоих глазах наше будущее. А не наше прошлое.

Его губы едва уловимо касаются моих – так же нежно, как прохладный ветерок вокруг нас. Он разворачивается, оставляя меня одну возле платана.

Пока машины одна за другой уезжают с парковки, я возвращаюсь к папе. Кладбищенские рабочие с помощью сложной системы тросов опускают его в вырезанный лоскут земли, и цветы, которые люди сложили на крышку гроба, уходят в могилу вместе с ним. Я мысленно загадываю, чтобы они проросли вокруг него и оберегали его покой.

Я роюсь в сумочке и достаю телефон, пока не передумала. Раздается два гудка, прежде чем на том конце поднимают трубку, и я с облегчением выдыхаю.

– Мама? Это Мара. Прости, что звоню так поздно, но… ты мне нужна.

Я и не осознавала, как сильно соскучилась по Парижу. В тот миг, когда я отпустила всю обиду, которую держала на маму, я отпустила и всю обиду на места и вещи, связанные с ней.

Когда она встречает меня в аэропорту, я не отстраняюсь от её объятий. Она глубоко потрясена известием о кончине папы, но не плачет. Броня вокруг её эмоций несокрушима. И как бы мне ни хотелось, чтобы она расклеилась рядом со мной, я понимаю, что порой нужно любить людей сильнее, чем тебе хочется их изменить. Она проходит свой собственный путь, а я – свой.

В последующие дни она оставляет меня наедине с собой. Я брожу по брусчатке и притворяюсь, будто куда бы я ни шла, я беру Кэт с собой. На данный момент я успела показать Кэт Лувр, Эйфелеву башню и заведения с неоправданно дорогими блинчики. Может, именно так мы и должны чтить память тех, кого больше нет с нами. Может, мы должны продолжать жить ради них. И раз так, я буду делать это ради Кэт. И ради папы.

Когда я собираюсь уезжать, Джей-Пи везет меня в аэропорт.

– Ты выглядишь по-другому. Легче. Я никогда не видел, чтобы ты смотрела на Париж такими глазами, – говорит он. Его темная, как черное дерево, кожа так и сияет в утреннем свете. Мне повезло знать такого человека, и я рада, что он способен любить мою маму так, как не способна я.

Я обнимаю его, забирая свою дорожную сумку.

– У меня такое чувство, что мне пора пересмотреть взгляды на очень многие вещи.

На следующий день после возвращения в Нью-Йорк я начинаю ходить к психотерапевту.

По возвращении в город легко скатиться обратно к привычной рутине, но я твердо намерена сдержать обещание, данное Эмброузу, и посвятить время работе над собой.

На нашей первой сессии Мицу говорит мне, что работает немного иначе; я не совсем понимаю, что это значит, но знаю, что мне как раз и нужно это «иначе».

Она добрая и терпеливая, и ей удается направить меня на разговор о Кэт так, что я будто одновременно и храню светлую память о ней, и оплакиваю её. Мне это очень нравится. Нравится, что мне не нужно выбирать между этим. Потому что оплакивать Кэт я буду всегда.

– Исцеление не идет по прямой линии, Мара, – говорит Мицу. – Иногда это пять шагов вперед, а в другие дни – семь шагов назад. Тут нет финишной черты. Цель – просто продолжать шагать.

И я именно так и делаю. Бывают дни, когда воспоминания о Кэт заставляют меня смеяться до боли в животе, а бывают дни, когда из-за них я рыдаю так сильно, что боюсь утонуть.

Но я думаю о ней.

В день, когда исполняется ровно два месяца с нашей первой сессии, Мицу протягивает мне коробку с зеленым бантом.

– А разве психотерапевтам положено дарить клиентам подарки? Разве это не нарушает границы? – поддразниваю я её.

Она закатывает глаза. Мне нравится, что она не трясется надо мной, как над бьющимся фарфором.

– Это не подарок. Это домашнее задание.

Я открываю коробку, чтобы посмотреть на её содержимое. Мои брови недоуменно сдвигаются, когда я достаю осколки керамической чаши.

– Спасибо?..

Она смеется:

– Это называется кинцуги.

Я повторяю это слово вслед за ней, и она кивает:

– Это искусство восстанавливать разбитую глиняную посуду с помощью золота. Суть в том, что даже если вещь разбилась, мы всегда можем собрать её заново. И когда мы собираем её воедино, принимая эти трещины со всеми их несовершенствами, она становится еще прочнее и прекраснее, чем прежде.

И когда той ночью я склеиваю осколки, сидя на полу в своей крошечной нью-йоркской квартире, я представляю, как мы с Эмброузом и Кэт, словно эти осколки у меня в руках, наконец-то собираемся воедино. Крепко удерживаемые золотом. Материалом, известным своей пластичностью и открытостью к переменам, но таким, который никогда не тускнеет.