Текст книги "Только мы вдвоем (ЛП)"
Автор книги: Тейлор Торрес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)
12
Настоящее
Прошла неделя с той ночи, когда, как мне казалось, Эмброуз меня поцелует.
С той ночи, когда я хотела, чтобы он меня поцеловал.
Он держит слово и продолжает работать по дому, когда не занимается делами в зоопарке. С делами, которые Хелен отложила для меня, я разделалась в два счета, и теперь переключилась на кроссворды и бесконечное чтение рецептов в Пинтерест, просто чтобы перестать пялиться на него, как на мальчика у бассейна. Сегодня, когда я предложила самой установить ступени крыльца после того, как он привез материалы, он рассмеялся мне в лицо, а затем вернулся к работе. Спорить я не стала.
Отсо следует за ним повсюду, развалившись у его ног. В присутствии Эмброуза этот зверь совсем не похож на себя прежнего. Он расслаблен и умиротворен. До такой степени, что его можно было бы принять за комнатную собачку, если бы не размеры, и мне интересно, с чего это ему так комфортно рядом с Эмброузом. Мне-то самой до сих пор приходится каждое утро брать себя в руки, выходя из комнаты, в ожидании, что он на меня запрыгнет.
Эмброуз уже несколько часов корячился на жаре на улице над тем, что вообще-то должно было быть моим проектом, так что я решила, что меньшее, что я могу сделать, – это вынести кувшин лимонада. Я добавляю свой секретный ингредиент – клеверный мед, натягиваю обрезанные шорты и одну из старых папиных футболок с рок-группой, после чего выхожу во двор.
– Спасение от жажды прибыло, – говорю я, опуская поднос с кувшином и двумя стаканами на стоящий рядом ящик для инструментов.
Эмброуз вытирает пот с лица небольшой тряпкой и молча выпивает весь стакан. Затем еще один. И еще один.
– Ого. Либо ты на грани обезвоживания, либо мой лимонад получился лучше, чем я думала.
Возвращаясь к ступеням, он бурчит:
– И то, и другое.
Несколько секунд я потягиваю свой лимонад, не зная, стоит ли возвращаться в дом. Мы почти не разговаривали с той ночи в баре. Я почувствовала, как в его машине что-то изменилось, и хотя всю последнюю неделю он каждый день бывал у меня дома, сейчас он кажется далеким как никогда.
– Ступени отлично выглядят.
– Спасибо.
– Правда. Намного лучше, чем сделала бы я. Уверена, одной твоей работы по дому хватит, чтобы риэлтор поднял запрашиваемую цену. – он согласно угукает. – Знаешь, я уверена…
Эмброуз прерывает меня:
– Мне правда нужно возвращаться к работе, если я хочу закончить сегодня к вечеру.
Прекрасно поняв этот скрытый намек, я киваю, опустив голову. Он и так проявил ко мне больше доброты, чем должен был, – неудивительно, что его лимит исчерпан.
Глупая, глупая, глупая девчонка.
Он здесь только ради моего отца, и если я думаю, что за этим кроется что-то большее, то я просто наивна. Потому что я не заслуживаю ничего большего. Никогда.
Я уже собираю в охапку кувшин и стаканы, когда с противоположной стороны улицы раздается крик.
Отсо вскидывает голову и лает, мгновенно насторожившись. Прищурившись, я ищу глазами источник звука у соседнего с Эмброузом дома. Дома Ани и Мэтти. Аня стоит на подъездной дорожке, а какой-то мужчина крепко держит её за предплечья. Я не могу разобрать, что он ей говорит, и в замешательстве наблюдаю за ними, пока она снова не вскрикивает, явно от боли.
Эмброуз видит всё это, бросает инструменты и быстрым шагом направляется к ним. Я следую прямо за ним, быстро привязав поводок Отсо к колонне на крыльце.
– Аня! Что, блять, происходит?
Аня резко оборачивается, всё еще оставаясь в тисках мужчины, и ищет в лице Эмброуза поддержку. Я даже не пытаюсь высматривать в машине Мэтти. Я и так знаю, что он проводит день с Лорой в парке.
– Ничего, Эмброуз. Всё хорошо, мы просто разговариваем.
Я выхожу из-за спины Эмброуза.
– Тогда почему он так тебя хватает? Он что, разговаривать нормально не умеет?
Переведя взгляд на меня, Аня так и вспыхивает от злости, но это не может скрыть страх перед мужчиной, который её держит. Его отрешенный взгляд останавливается на мне. Его сальные волосы облепили череп, будто он не мыл голову неделями, и хотя из-за выпирающих костей он выглядит истощенным, в нем добрых шесть футов роста, из-за чего он возвышается над Аней, точно хищник.
– Я умею разговаривать, – невнятно бормочет он. – Я много чего умею делать ртом. Хочешь покажу?
Эмброуз рычит сквозь сжатые зубы:
– Не смей, блять, с ней разговаривать. Даже не смотри на неё.
Смех мужчины переходит во влажный кашель.
– Ты сам пришел и суешь нос в чужие дела, чувак. Дай мне поговорить с моей девушкой наедине.
Он пытается утащить Аню за собой, но она смотрит на Эмброуза, и в её глазах читается откровенная мольба.
– Ты и шагу не ступишь в этот гребаный дом. Проваливай отсюда, пока я не вызвал копов.
Он замирает, пытаясь понять, блефует ли тот. И только когда осознает, насколько серьезно настроен Эмброуз, он отпускает Аню.
От его зловещей улыбки у меня на шее волоски встают дыбом.
– Ладно. Без проблем. – он наклоняется к уху Ани и шепчет: – Я хочу свои деньги, – после чего садится в свою побитую Тойоту Короллу.
Аня избегает взгляда Эмброуза, вместо этого уставившись на меня с чистым презрением.
– Ты прямо обожаешь лезть в чужие жизни, да?
Я сжимаюсь от этого обвинения.
– Я не хотела переходить черту, я думала, он делает тебе больно.
Эмброуз нерешительно протягивает руку к Ане, словно она испуганный зверек, загнанный в угол.
– Аня, пойдем в дом.
– Я никуда не пойду с ней! – визжит она, её глаза покрасневшие и дикие.
Я жду, что Эмброуз заступится за меня, но он просто смотрит на меня, и на его лице ясно читается приказ уйти.
Я киваю.
– Не буду вам мешать.
Я возвращаюсь домой поджав хвост, в ярости от того, что позволила себе вовсю ввязаться в эту историю. Какого черта я делаю? Я приехала сюда с одной-единственной целью. И в неё никак не входит снова связываться с Эмброузом. Я вспоминаю слова Лоры и мысленно ругаю себя за то, что не прислушалась к её совету. Я беру Отсо за ошейник и увожу обратно в дом. Он плюхается на пол, преданно смотрит на меня, а затем лижет мне пальцы ног. Даже собака меня жалеет.
Я готовлю себе ужин – жалкое подобие жареного риса со свининой от Лоры – и сворачиваюсь калачиком в одиночестве на кухне. Единственный звук в доме – тиканье настенных часов, и этот размеренный стук действует мне на нервы. Слишком тихо, и я боюсь, что совсем скоро навязчивые мысли напролом прорвутся в мою голову. Именно в такие моменты пальцы так и чешутся сжаться вокруг бутылки водки.
Но я больше не хочу для себя такой жизни.
Я никогда этого не хотела.
Я чищу зубы, переодеваюсь в пижаму и забираюсь в постель. Я листаю стриминговое приложение в поисках какого-нибудь фильма с Джулией Робертс, когда слышу глухой стук в окно. Я игнорирую его, вбивая «Свадьба лучшего друга»[8]8
Девочки, это САМЫЙ ЛУЧШИЙ ромком, который я когда-либо смотрела с Джулией Робертс!!! Всем смотреть!
[Закрыть] в строку поиска. Звук повторяется, на этот раз каждые три секунды, и я понимаю, что кто-то кидает камешки в мое окно. Я вскакиваю с кровати, открываю защелку окна и выглядываю вниз. Эмброуз стоит в лунном свете, засунув руки в карманы.
– Что ты здесь делаешь?
Его расслабленная поза сбивает меня с толку. Будто еще несколько часов назад мы не побывали в крайне неловкой ситуации.
– Мне нужно тебе кое-что показать.
Не знаю почему, но я раздражена.
– Я ложусь спать.
– Жду на заднем дворе через пять минут.
Внутри меня трепещет надежда, и я безжалостно её подавляю. Саморазрушение дается мне слишком легко.
– Нет.
Эмброуз разворачивается и идет прочь, его голос звучит жестко:
– Через пять минут.
– Эмброуз, я не спущусь, – кричу я шепотом. Я больше не вижу его силуэта. – Эмброуз!
Я раздраженно рычу. Натягиваю затасканный старый свитшот поверх майки и переодеваюсь в спортивные штаны, чтобы защититься от прохладного ночного воздуха. Я тихонько крадусь вниз, стараясь не шуметь, чтобы Отсо не подумал, будто пора поиграть. Энергии в нем побольше, чем в зайце из рекламы «Энерджайзер».
Задний двор утопает в кромешной тьме – лишь лунный свет освещает мне дорогу. В Спек-Лейк не особо жалуют уличные фонари. В них почти нет нужды, когда все знают друг друга и так хорошо друг о друге заботятся. Здесь никому не приходится бояться монстров, прячущихся в тенях.
Я ищу глазами силуэт Эмброуза. Наконец я замечаю боковым зрением какое-то движение. Его фигура вырисовывается во тьме – неподвижная и скрытная. Я знаю каждый дюйм этого заднего двора, но из-за его пугающего присутствия я чувствую себя незваной гостьей. Я подхожу к нему вплотную.
– Ты здесь меня убьешь? Потому что если да, я бы выбрала наряд получше, в котором меня найдут.
Эмброуз издает звук, похожий на смешок, но поскольку я не вижу выражения его лица, уверенной быть нельзя.
– Что ты хотел мне показать?
Его скрытая тьмой рука тянется в задний карман, раздается тихий щелчок, и загорается фонарик. Он отходит в сторону, и только тогда я понимаю, что мы стоим рядом со Старым Кленом.
Он направляет фонарик вверх, подсвечивая легкую усмешку на своем лице, а затем снова позволяет ей раствориться в темноте.
– Взгляни.
Я в растерянности. Я была здесь миллион раз. Я знаю, как выглядит Старый Клен, лучше кого бы то ни было. Я поднимаю глаза на старое дерево и домик, который на нем устроился. Воздух с шумом вырывается из моих легких, лишая меня дара речи.
Домик на Старом Клене выглядит как новенький. Новенький в том смысле, что он сохранил свой прежний облик, но его подлатали, и теперь он выглядит гораздо эстетичнее. Он кажется надежнее. Трещины в крыше и стенах заделаны, а ступеньки, ведущие вверх по стволу, заменены на новые. Теперь по этой лестнице можно подниматься, не опасаясь за свою жизнь. С гнилью, которая подбиралась к одному из боковых окон, покончено, а еще здесь установлена небольшая система блоков с подвешенной корзиной на конце.
Я не могу отвести взгляд.
– Что ты сделал?
– Когда риелтор увидела домик на дереве, она хотела, чтобы я его снес. Сказала, что это «бельмо на глазу». Я ответил, что это часть дома и он должен остаться. Пообещал привести его в порядок, придать ему более товарный вид, и в конце концов это убедило её уступить.
Я пристально смотрю на него. Этот мужчина не перестает меня удивлять. Что-то очень глубоко в моей душе просыпается после долгой спячки, и это меня пугает. После всего, через что мы прошли, это лишено всякого смысла. Его доброта, его открытость ко мне… это просто непостижимо.
– Зачем?
Он понимает, о чем я спрашиваю на самом деле, и я вижу, как его взгляд смягчается, даже в темноте.
– Ты потеряла достаточно.
Эти три слова потрясают меня, и мне приходится переступить с ноги на ногу, чтобы не рассыпаться прахом по земле. Я молчу, до смерти боясь, что, если открою рот, все осколки, на которые я разбита изнутри, посыплются наружу.
Нежные пальцы Эмброуза смыкаются на моем запястье.
– Пошли наверх.
Мы вместе взбираемся на Старый Клен впервые за долгое время. Благодаря новой лестнице подъем занимает всего несколько секунд, и мне отчасти хочется рассмеяться, вспомнив, каким мучением раньше было забраться в этот домик.
Эмброуз забирается первым, и когда я пролезаю внутрь, он уже сидит, поджав под себя ноги в тесном пространстве. Я замечаю, что моим ладоням и коленям не больно, как это обычно бывало, когда я забиралась сюда.
Я удивленно говорю:
– Ты что, постелил здесь ковролин?
Раздавшийся в воздухе смех Эмброуза служит мне ответом. Я пролезаю дальше и ложусь на спину. Вокруг кромешная тьма, и единственное, что выдает присутствие лежащего рядом Эмброуза, – это исходящее от него тепло и то, как мое тело мгновенно на него отзывается. Несколько минут мы проводим в уютном молчании.
– Раньше этот домик на дереве был для нас целым миром, – шепчу я. – А теперь он кажется крошечным спичечным коробком.
Эмброуз глубоко вздыхает, и его плечо задевает мое.
– Он отслужил своё. Сделал нас счастливыми в те годы. – он поворачивает голову на бок, лицом ко мне, но мои глаза остаются прикованы к потолку: я не хочу видеть прошлое на его лице. – Но мы и не должны были навсегда остаться такими маленькими.
Мне хочется стереть его слова. Я хочу снова стать маленькой. Хочу спрятаться и раствориться в щелях этих стен. Мир слишком огромен – его пасть всегда широко распахнута и готова поглотить нас целиком.
Я поворачиваю голову, оказываясь лицом к лицу с Эмброузом. Наши носы почти соприкасаются, и я практически чувствую вкус мяты, оставшийся от его дыхания.
– Ты сказал, что помогаешь моему папе с домом, потому что должен ему. За что ты ему должен?
Он отворачивается от меня, забирая с собой всё тепло.
Мне хочется вернуть его сильнее, чем я готова признать.
– Летом после твоего выпускного… я влип в неприятности.
Я терпеливо жду продолжения.
– Меньше всего на свете мне хотелось возвращаться к учебе. Я торчал в городе несколько месяцев и, честно говоря, превратился в дерьмового человека. Позволил эмоциям взять надо мной верх. Слишком много пил. Сам не заметил, как начал лезть в драку с людьми, вся вина которых заключалась лишь в том, что они перешли мне дорогу. Я был худшей версией себя. – он запускает пальцы в волосы, словно это признание причиняет ему боль. – Когда твой папа узнал про всё это, он взялся за меня. Он умел говорить со мной так, что я слушал. Ты же знаешь, мои родители этому так и не научились. Он вносил за меня залог каждый раз, когда меня забирали в участок за драку. Каждый божий раз. Он стал брать меня с собой на небольшие строительные объекты по городу. Ничего особенного, просто чтобы занять мои руки делом, и они не тянулись к чужим лицам. Если бы не он, я бы сейчас, наверное, за решеткой сидел. Он подтолкнул меня вернуться к учебе. Я обязан ему всем.
У меня нет слов. Ничто из того, что я себе воображала, и близко не стояло с тем, в чем только что признался Эмброуз. Я не трачу время на размышления о том, почему папа не рассказал мне о проблемах Эмброуза. Когда я уезжала из Спек-Лейк, я ясно дала понять, что оставляю в прошлом и всех его жителей. У Эмброуза есть все основания ненавидеть меня, но с тех пор, как я вернулась, он упускал любую возможность полностью от меня отгородиться.
Он разглаживает большим пальцем складку у меня на лбу.
– Эй. Я знаю, почему ты уехала. Я никогда не стану тебя за это винить.
Я киваю. Это всё, что я могу сделать.
Эмброуз слишком часто ворочается для человека, запертого в таком тесном пространстве. Он хочет о чем-то меня спросить.
– Да выкладывай уже, – говорю я.
Без колебаний он поворачивается на бок и приподнимает голову, подперев её рукой.
– Почему ты ни разу не навестила Кэт с тех пор, как вернулась?
В ушах начинает звенеть, и это странно, ведь я ждала этого вопроса. Но в болезненных словах есть одна забавная штука. То, что ты их предвидел, не делает их менее болезненными. У меня на лбу выступает пот, будто наш маленький спичечный короб охватило пламенем. Мое тело понимает, что нужно бежать, раньше, чем разум, и я резко вскакиваю на колени, на ощупь ища выход.
Эмброуз крепко хватает меня за руку.
– Мышка, прекрати.
Я вырываю её слишком резко, и она ударяется о стену позади меня. Я тихо ругаюсь сквозь зубы:
– Не называй меня так.
– Чего ты так боишься? Ты же знаешь, она была бы счастлива, если бы ты её навестила.
– Да неужели? Она сама тебе это сказала? – шиплю я. Эмброуз вздрагивает, словно я влепила ему пощечину. – Прости, – выдыхаю я. – Прости меня. Прости.
Мы смотрим друг на друга в темноте. Два сломленных человека, запертых в четырех стенах, которые выглядят чистыми и новыми.
– Я не готова видеть её, Эмброуз, – шепчу я. – Не такой.
Он хочет надавить на меня. Хочет надавить, и какая-то маленькая часть меня хочет этого давления. Но я слишком хорошо себя знаю: если он надавит прямо сейчас, я сорвусь с места и сбегу. Это у меня в крови.
Вместо этого он заводит руку за голову и щелкает выключателем, которого я не заметила. Изнутри домик затапливает теплым янтарным светом от гирлянд-светлячков, замысловато переплетенных по всему потолку.
Он кивает подбородком в сторону выхода, и в его голосе нет ни капли злости, когда он говорит:
– Чтобы ты видела, куда идешь.
Я начинаю пробираться к выходу тем же путем, что мы вошли.
– Почему ты сразу не включил этот свет? – ворчу я.
Его теплое дыхание касается моего уха:
– Некоторые вещи проще говорить в темноте.
13
Прошлое, 15 лет
Рождество – это всегда лучшее время в году. Это единственное время, когда все и всюду согласны с тем, что нужно отложить все дела на второй план и наслаждаться всем уютным, теплым и радостным. Я убеждена, что даже Гринч любил Рождество, а не выносил он на самом деле бесячих людей и разве можно его за это винить? В этом году Рождество кажется еще уютнее, теплее и радостнее теперь, когда я девушка Брэндона Лэнга.
Каток никуда не делся, но теперь я катаюсь, держась за чью-то руку. Игры в снежки тоже никуда не ушли, но теперь после каждого «нападения» меня целуют в нос, да и горячего какао по-прежнему полно, но теперь, когда я добавляю в него крошечные маршмеллоу-сердечки, это кажется чем-то символическим. Я полностью во всё это погрузилась.
Когда год назад после вечера встречи Брэндон предложил мне встречаться, я согласилась без колебаний. Я думала, именно так всё и должно быть. Парень предлагает девушке встречаться. Девушке кажется, что ей повезло. Девушка соглашается. И вот, я девушка Брэндона, и я говорю себе, что счастлива. Даже больше, чем статусу его девушки, я рада тому, что кому-то нужна. Мне нравится, что кто-то, кроме Кэт, ждет меня у шкафчика и ищет глазами в столовой. Это затягивает – чувствовать, что тебя замечают. Чувствовать себя особенной.
На нашу первую годовщину я дарю Брэндону плакат с его любимым комиком, а он дарит мне подвеску со знаком бесконечности посередине, и когда я спрашиваю, что это значит, он отвечает: «Что мы будем вместе всегда». Я пока не чувствую такой сильной привязанности к нему, но всё равно киваю и застегиваю цепочку на шее.
Меня замечают, и я нужна.
До меня Брэндон встречался с другими девчонками, но для меня он первый парень. Он уверяет меня, что хоть я и новичок в делах отношений, я лучшая из всех его девушек и целуюсь лучше всех. Я никогда не знаю, что отвечать, когда он это говорит. Мне нравится целоваться с Брэндоном, хотя сравнивать мне особо не с кем. Время от времени, когда я лежу в постели и смотрю на светящиеся зеленые звезды, наклеенные на потолок, я задаюсь вопросом: почему по ночам я не прокручиваю в голове поцелуи Брэндона так же, как тот поцелуй в щеку, который мне подарили много лет назад? Но потом я гоню эту мысль прочь, пока она не извела меня тревогой.
Меня замечают, и я нужна.
Рождественские каникулы начались всего два дня назад, но Спек-Лейк уже вовсю празднует. Кэт и Эмброуз уехали во Флориду навещать многочисленную родню, и я скучаю по Кэт сильнее, чем когда-либо. Она каждое Рождество проводит в разъездах, но этот год ощущается как-то иначе. Нам по пятнадцать, и суматоха старшей школы перевела нашу дружбу в какую-то странную фазу. Кэт попала в основной состав чирлидерш, а я в основном пишу рецензии для киноклуба. В девятом классе, когда папа предложил мне пойти в спорт, как Кэт, я аж подавилась хлопьями, которые ела.
Единственный минус – мы постоянно заняты. Когда у меня нет дедлайна, у Кэт соревнования. Когда у Кэт нет матча, мне нужно смотреть скопившиеся фильмы. Мы всё так же обедаем бок о бок, но становится очевидно, что в своих компаниях мы нарасхват. И всё же мы держимся друг за друга мертвой хваткой.
Всего за три дня до Рождества я пригласила Брэндона в гости, чтобы вместе построить имбирные домики. Утром я купила набор и уже начинаю терять терпение – мне безумно хочется наброситься на эти пряники и глазурь. Я как раз натянула свой любимый велюровый свитер – папин подарок на Рождество заранее, – когда раздался звонок в дверь. Не желая выслушивать неизбежный неловкий разговор между папой и Брэндоном в такую рань, я распахиваю дверь комнаты и бегу вниз. Я пробегаю мимо папы, сидящего в кресле, а он усаживается в нем еще глубже, будто и не собирался открывать дверь. Я до сих пор не могу понять, почему он так невзлюбил Брэндона.
Я прищуриваюсь и предупреждающе тыкаю в него пальцем:
– Веди себя прилично.
Он высовывает мне язык, как упрямый двухлетний ребенок.
Я открываю дверь, и Брэндон уже стоит там и улыбается, засунув руки в карманы. Выглядит он еще красивее, чем обычно. Он закутался в горчичное полупальто, а в его глазах стоит чарующий блеск – без сомнения, из-за пронизывающего ветра на улице.
– Привет, – расплывается он в улыбке.
Мое сердце не заходится в бешеном ритме, но всё же ёкает.
– И тебе привет. – я подаюсь вперед прямо в дверном проеме, чтобы быстро его поцеловать, пока папа не начал возмущаться, и Брэндон ласкает мою щеку теплой ладонью, игриво прикусывая мочку уха, прежде чем я успеваю отстраниться.
– Твой папа дома?
– Да, я дома! – гремит из гостиной папин голос. – А теперь закройте дверь. Всё тепло выстудите.
– Это так не работает, – бормочу я.
Я беру Брэндона за руку и веду прямиком на кухню, даже не утруждая его приветствием с отцом. В глубине души мы все понимаем, что так всем будет лучше. Старый деревянный кухонный стол завален всем, что я накупила утром. Я целый час аккуратно расставляла тюбики с глазурью, раскладывала крошечные кондитерские украшения по отдельным пиалам и раскладывала заготовки для имбирных домиков по обе стороны стола.
Брэндон вешает пальто на спинку стула и поворачивается ко мне, а его красивое лицо искажает натянутая улыбка.
– Ты начала без меня?
Мои руки инстинктивно сжимаются, и ногти впиваются в ладонь.
– Я просто всё достала и разложила. Хотела, чтобы к твоему приходу всё было готово.
Он наклоняет голову.
– Понятно. Просто я думал, было бы здорово заняться этим вместе. Не знал, что тебе хочется поскорее со всем покончить.
Я ахаю, и мои глаза округляются, как блюдца.
– Всё совсем не так, я…
– Эй, – посмеивается он, мягко трогая меня за руку. – Всё нормально. Ты же не знала. В следующий раз не совершишь такую же ошибку. Ничего страшного.
Он наклоняется вперед и оставляет невесомый поцелуй у меня на лбу.
– Давай начинать.
Мы откидываемся назад и оцениваем свою работу. Брэндон тянется через стол, чтобы дать мне пять, и мы смеемся с чистым удовлетворением.
Он дарит мне ту самую ухмылку, которую, как он знает, я обожаю.
– Ладно, детка. Налетай.
Я радостно вскрикиваю, отламываю дверь своего имбирного домика и безжалостно запихиваю её в рот с довольным стоном. Он смеется и качает головой, покусывая крошечные маршмеллоу, которые так расчетливо разложил на своей крыше. Неторопливо входит папа, направляясь прямиком к кофеварке. Он наполняет свою кружку и ставит её в микроволновку, после чего подходит оценить нашу работу. Ну, то есть мою работу. На имбирный домик Брэндона ему было глубоко насрать.
Он чешет щетину на подбородке.
– У тебя весь домик залит желтой глазурью? Почему ты не взяла синюю?
Брэндон вмешивается прежде, чем я успеваю ответить:
– Потому что желтый – её любимый цвет. К тому же синий лучше подошел к моим украшениям.
Папа смотрит на Брэндона так, словно только сейчас заметил, что они находятся в одной комнате. Словно Брэндон – назойливая мелкая муха, про которую забываешь, пока она не промелькнет перед глазами.
– Её любимый цвет – синий, – буднично говорит папа.
Брэндон ничего не отвечает, просто улыбается папе. Любому другому эта улыбка показалась бы самой обычной, но в ней сквозит едва уловимый вызов. Папа переводит взгляд на меня, ожидая, что я разрешу их спор.
Я неловко пожимаю плечами.
– Теперь мой любимый цвет – желтый.
Я отворачиваюсь, чтобы не видеть разочарования на папином лице, когда микроволновка пищит. Он забирает свою кружку и уходит из кухни, не говоря больше ни слова.
Через час, после того как я сказала папе, что Брэндон уходит, а я собираюсь вздремнуть, я бегу наверх, чтобы открыть окно, пока Брэндон взбирается по шпалере. Мы пластом валимся на мою кровать – переплетение длинных рук, ног и теплых ладоней, изучающих друг друга. Я обожаю такие моменты с ним. Всё происходит на уровне инстинктов, и мне не приходится устраивать ментальные олимпийские игры, лихорадочно соображая, что мне стоит или не стоит ему говорить. Когда дело касается моего тела, я никогда его не разочаровываю.
Брэндон покрывает поцелуями мою шею и осторожно дует в ложбинку у ключицы, зная, что я ужасно боюсь там щекотки, и я хихикаю и извиваюсь под ним. Его пальцы задерживаются на резинке моих спортивных штанов, сантиметр за сантиметром лаская кожу чуть ниже, проверяя, как далеко ему позволят зайти. Когда его большой палец цепляет край моего нижнего белья, я быстро выкатываюсь из-под него, задевая локтем фоторамку на прикроватном столике.
– Блять.
Я наклоняюсь, чтобы поднять её, но Брэндон меня опережает.
– Зачем ты до сих пор её хранишь? Вы ведь теперь, по сути, чужие люди друг другу.
Я выхватываю рамку обратно и крепко прижимаю её к груди, словно могу защитить её в клетке из собственных ребер.
– Мы с Кэт всё еще подруги.
Он фыркает:
– Едва ли.
Я выпрямляюсь.
– Это еще что значит?
Он закатывает глаза, явно раздраженный.
– Ничего. Пожалуйста, не раздувай из этого то, чего нет.
– Прости.
– Всё нормально, – говорит он, наклоняясь, чтобы поцеловать меня в щеку. И добавляет: – Я, пожалуй, пойду. Отец сегодня возвращается из командировки, и я обещал маме помочь вылизать дом до блеска.
Мое сердце смягчается. Брэндон без памяти любит свою маму и ни от кого этого не скрывает. Его отца я видела всего несколько раз, но и этого хватило, чтобы понять: в его представлении любовь – это закидывать людей деньгами или заваливать вещами вместо того, чтобы выстраивать настоящие отношения. Стоило мне попытаться расспросить о том, как они ладят, Брэндон тут же отмахивался от меня, обдавая ледяным молчанием. Я научилась больше не спрашивать.
– Передавай Шерил привет от меня. И если понадобится помощь с уборкой, звони. У меня на сегодня планов больше нет.
Брэндон неловко переминается с ноги на ногу, а затем коротко кивает:
– Давай.
Я закрываю окно на защелку и снова ложусь в постель; усталость за считаные секунды проникает до самых костей. Похоже, мне и правда нужно вздремнуть. Я пристально смотрю на фотографию в рамке – это последний образ, который всплывает у меня в голове каждую ночь перед сном. Я позволяю нахлынувшим воспоминаниям вернуть меня в те времена, когда всё было проще, и унять непризнанную боль в груди. И пока я погружаюсь в сон, в закоулках моего сознания копошится фраза, которую я бросила всего несколько часов назад.
Он вовсе не мой любимый, осознаю я.
Желтый цвет.
Рождество официально закончилось всего семьдесят два часа назад, а я уже по нему скучаю. Папа и я проводим день, свернувшись калачиком на диване, пересматривая классику вроде «Эта замечательная жизнь и Светлое Рождество». Он подливает мне горячий шоколад каждый час, и я ловлю его на том, что он подпевает фильмам, когда я не смотрю. Когда мама звонит мне днем, она как раз едет на какую-то шикарную рождественскую вечеринку, устроенную творческой богемой. Я едва слышу её из-за шума оживленных улиц и прохожих, но она уверяет меня, что мой подарок уже в пути.
– Это набор помад от Yves Saint-Laurent. Все красные. Очень по-парижски.
– Разве это не должно было быть сюрпризом? – говорю я, закидывая в рот маршмеллоу.
– Ты слишком взрослая для сюрпризов, Мара, – говорит она, и из-за её сильного акцента мое имя звучит как Ма-да.
– Хорошо, мам. Я твой подарок тоже отправила по почте, но не знаю, когда он до тебя дойдет. Эта таможня меня только запутывает.
– Ничего страшного, детка. У меня здесь есть всё, что мне нужно.
Кроме меня. Меня там нет, но это никогда не станет для неё помехой. Папа, должно быть, подслушал её слова, потому что бросает на меня сочувственный взгляд.
– Раз уж ты не любишь сюрпризы, то это шарф. У тебя наверняка уже есть шарфы – парижские шарфы, так что можешь смело забросить его в дальний угол шкафа. Слушай, мы тут фильм смотрим, так что давай потом поговорим. Счастливого Рождества!
Я с силой нажимаю большим пальцем на кнопку сброса, прежде чем она успевает ответить, и швыряю телефон на ближайшую подушку.
– Мара… – начинает папа.
– Смотри, это мой самый любимый момент, – перебиваю я его, нажимая на воспроизведение.
Он оставляет эту тему.
Кинги возвращаются домой на следующий день. Мы с Кэт не разговаривали целую неделю, для нас это рекорд, но когда я пишу ей, спрашивая, в силе ли еще наша встреча, она отвечает одним словом: «Еще бы».
Мы договариваемся встретиться на небольшом озере в лесу – в местечке, которое уже много лет считаем своим. Это наш потайной оазис. Летом окружающие его деревья сверкают вокруг него, как изумрудные драгоценности, а зима превращает его во что-то из стихотворения Роберта Фроста.
Я шнурую зимние ботинки, когда мой телефон пиликает.
Захвати клюшки
Серьезно?
Ага. Слишком долго торчала с предками. Надо выместить агрессию.
Эм… И весь удар этой агрессии придет на меня?
Сама как думаешь?
Мы не играли в хоккей на озере с тех пор, как Эмброуз перестал с нами тусоваться. Обычно он был судьей и утихомиривал Кэт, когда азарт борьбы превращал её в дикую кошку. Мне даже плевать, если мы просто будем пасовать шайбу туда-сюда, всё равно здорово восстановить эту детскую традицию.
Я иду по снегу; прогулка кажется приятнее благодаря плейлисту, который я приберегла для зимы. Есть что-то особенное в том, чтобы слушать Бон Ивер, когда вокруг всё холодное и бесплодное – это кажется абсолютно правильным. Я вдыхаю холодный воздух, позволяя его словам вести меня мимо знакомых деревьев, чьи сгорбленные ветви хранят отпечаток ушедшего времени.
Come on skinny love, just last the year
Pour a little salt, we were never here
My, my, my, my, my, my, my, my…
Шагая через разбросанные камни и ветки, я задаюсь вопросом, сколько продержимся мы с Брэндоном. Я не настолько наивна, чтобы считать наши отношения идеальными, но я отдам всё, чтобы сохранить их. Мне нужно, чтобы хоть что-то длилось.
Staring at the sink of blood and crushed veneer
I tell my love to wreck it all
Cut out all the ropes and let me fall
My, my, my, my, my, my, my, my
Right in this moment, this order’ s tall
Я никогда особо не переживала из-за сомнений в наших отношениях, потому что Брэндон всегда рядом, чтобы напомнить мне: быть вместе – это правильно. В этом есть смысл. Но иногда – только иногда – я задаюсь вопросом, служат ли веревки, которыми он меня связывает, для того, чтобы поддержать меня, или для того, чтобы сковать. И если второе, хватит ли мне когда-нибудь смелости взяться за нож, чтобы их перерезать?
