Текст книги "Орфей спускается в ад"

Автор книги: Теннесси Уильямс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 22 страниц)

Лето и дыхание зимы

Карсон Маккалерс

Действующие лица

Альма (десятилетней девочкой).

Джон (десятилетним мальчиком).

Священник Уайнмиллер, отец Альмы.

Миссис Уайнмиллер, ее мать.

Альма Уайнмиллер.

Джон Бьюкенен-младший.

Доктор Бьюкенен, его отец.

Роза Гонзалес.

Гонзалес, ее отец.

Нелли Юэлл.

Миссис Бассет.

Роджер Доримес.

Мистер Креймер.

Розмари.

Вернон.

Дасти.

Действие происходит в городке Высокий Холм, штат Миссисипи. Время действия – с начала двадцатого века по 1916 год.

Кто, закричи я, меня бы расслышал в шуме ангельских голосов?[48]48
  Перевод Н. Сидемон-Эристави.


[Закрыть]

Рильке

Авторские заметки к постановке

Поскольку мизансцены очевидны из текста пьесы, я ограничусь лишь наиболее существенными моментами.

Прежде всего – Небо.

Небо должно быть огромным, все действие пьесы разворачивается на его фоне. Это относится равно к интерьерным сценам и экстерьерным. Впрочем, интерьера как такового нет, потому что нет и собственно стен. Они условно намечены занавесом, когда нужно повесить картину или обозначить дверной проем.

Во время сцен, происходящих днем, небо должно быть чистым и ослепительно голубым, как небо Италии, которое превосходно изображено на религиозных холстах эпохи Возрождения.

Костюмы актеров должны быть подобраны таким образом, чтобы они составляли цветовой контраст ослепительной голубизне неба. (Многокрасочные гаммы и вообще все визуальные эффекты чрезвычайно важны в спектакле.)

В ночных сценах на небе ясно видны созвездия Орион, Большая Медведица и Плеяды, над ними, по верхнему краю циклорамы распространяется волшебное сияние Млечного пути и иногда – проплывающее мимо облако.

О небе – хватит. Спускаемся на землю.

Переходим к сценам в интерьерах. Их две: одна происходит в гостиной дома священника, другая – в доме Бьюкененов, который стоит рядом. Архитектура обоих домов условна. Это американская готика времен королевы Виктории. Слегка намеченные двери и окна выдержаны в стиле той же эпохи. Оконные и дверные рамы обвиты плющом с изумрудными и янтарными листьями.

В гостиной священника за диваном виден фрагмент стены, на ней – романтический пейзаж в золоченой раме. В кабинете доктора тоже различим фрагмент стены, на которой повешена анатомическая карта. Очень многозначительны фрагменты стен в картине Кирико «Разговор среди руин».

Мы поговорим об интерьерных сценах подробнее, когда по ходу пьесы дойдем до них.

Перехожу к главной декорации, изображающей площадку в городском парке. Площадка выдвинута поближе к авансцене и на ней на некотором возвышении стоит каменная фигура ангела, грациозно наклонившегося вперед. Крылья у ангела воздеты к небу, а ладони опущенных рук образуют чашечку, из которой бьет струйка воды. Это питьевой фонтан для посетителей парка.

Фигура ангела возникает на заднем плане всех интерьерных сцен. Ангел, словно бы задумавшийся над ходом времени, символизирует Вечность.

Площадка с ангелом должна быть приподнята над двумя интерьерами и составлять с ними единую картину, а не три отдельных фрагмента.

Впрочем, постановщик не обязан в точности следовать моим соображениям.

Есть еще одна небольшая декорация на свежем воздухе. Это беседка в парке. Я опишу ее подробнее, когда подойдем к соответствующему месту в пьесе.

Необходимо сделать все возможное, чтобы одна сцена без перерыва перетекала в другую, то есть обеспечить главное течение действия. Другие переходные моменты следует осуществлять сменой освещения. Занавес используется только для антракта.

И последнее – о музыке. Основная мелодия должна повторяться снова и снова. Моменты повтора отмечены в ремарках.

Рим

Март 1948 года

Часть первая
Лето

Пролог

Площадка в парке, на которой стоит ангел с питьевым фонтанчиком. Ранние майские сумерки. Первые годы двадцатого столетия.

На сцене появляется Альма. На ней детская матроска, в косички вплетены ленточки. Хотя ей всего десять лет, держится она, как взрослая. В ней угадывается тонкая одухотворенная целомудренная натура, что отличает ее от других девочек ее возраста. У нее привычка складывать ладони чашечкой, как это делают, когда во время Святого причастия принимают от священника просфору. Она сохранит эту привычку на всю жизнь. Так она и стоит перед ангелом, сложив руки, потом наклоняется к фонтанчику попить воды.

Входит Джон, ее одноклассник. Из трубочки во рту он стреляет в спину Альме горошиной. Та испуганно вскрикивает и оборачивается. Джон смеется.

Джон. Приветик, поповна! (Приближается к ней.) А я как раз искал тебя.

Альма. Правда?.. А зачем?

Джон. Это ты положила платки мне на парту? (Альма робко улыбается.) Чего молчишь?

Альма. Да, я. Я положила коробочку с носовыми платками.

Джон. Я так и думал. И зачем ты это сделала, мисс Недотрога? Хотела посмеяться надо мной?

Альма. Нет, что ты?!

Джон. Тогда зачем?

Альма. Ты простудился, и у тебя всю неделю текло из носа. Ты плохо выглядел.

Джон. Не нравится, как я выгляжу, не смотри.

Альма. Мне нравится, как ты выглядишь.

Джон (подходит к ней ближе). Поэтому и смотришь на меня всю дорогу?

Альма. Ничего я не смотрю!

Джон. Еще как смотришь! Каждый раз, когда поворачиваюсь, вижу, как ты смотришь на меня своими кошачьими глазищами. Вот и сегодня. Наша мисс Блангард спросила у тебя, где находится река Амазонка, два раза спрашивала, а ты как язык проглотила, потому что на меня загляделась. А ну-ка, выкладывай, что у тебя на уме.

Альма. Я просто подумала, каким бы красивым ты выглядел, если бы не твое грязное лицо. Знаешь, почему оно у тебя грязное? Потому что вместо платка ты вытираешь нос рукавом своего старого свитера. Вот почему!

Джон (недовольно). Ну и что? Кому какое дело.

Альма. Мне. Поэтому я и положила платки на твою парту. И обернула коробочку бумагой, чтобы никто не увидел, что там. Я не виновата, что ты открыл коробочку на глазах у всех.

Джон. А что мне было делать? Лежит у меня на парте какая-то чудна`я коробка… А вдруг там бомба или змея ядовитая. Откуда я знал, что там платки?

Альма (дрожащим голосом). Я понимаю, тебе стало неудобно… Извини меня, пожалуйста. Я ни за что на свете не причиню тебе неприятности.

Джон. Чего ты мелешь: неудобно, неприятности… Мне вообще никогда не бывает неудобно.

Альма. А глупые девчонки в классе начали смеяться.

Джон. Подумаешь – начали смеяться!

Альма. Девчонки не понимают: раз у тебя нет мамы, некому заботиться о таких вещах. Мне было приятно хоть что-нибудь для тебя сделать. Только я не хотела, чтобы ты знал, кто положил платки.

Джон. Дались тебе эти дурацкие платки! Подавись ты ими! (Вытаскивает из-под рубашки коробочку и сует ей в руки.)

Альма. Пусть они у тебя будут.

Джон. На кой мне твои платки?

Она беспомощно смотрит на него. Он кидает коробочку на землю и подходит к фонтанчику напиться. Потом оборачивается, смотрит на нее. Что-то в выражении ее лица заставляет его сменить гнев на милость. Альма садится на скамейку у подножия ангела, всем своим видом показывая, что готова простить его и помириться.

Альма. Ты знаешь, как зовут этого ангела?

Джон. Разве у него есть имя?

Альма. Я недавно узнала, что есть. Оно высечено на камне, но здорово стерлось, и его не видно.

Джон. А как же ты тогда его узнала?

Альма. Прочитала пальчиками.

Джон. Как это?

Альма. Нащупала буквы пальчиками и меня прямо в дрожь бросило. Теперь попробуй ты прочитать пальчиками. Тебя тоже в дрожь бросит.

Джон. Зачем лишняя возня? Ты просто скажи мне, и все. Скажешь?

Альма. Не-а. Сам прочитай.

Снисходительно усмехаясь девчоночьим причудам, Джон приседает перед постаментом и начинает нащупывать полустершуюся надпись.

Джон. Кажется, «в».

Альма. Ага, это первая буква слова.

Джон. Вторая, кажется, «е».

Альма. Правильно!

Джон. Потом идет «ч».

Альма. Верно, «ч».

Джон. За ним – «п».

Альма. Это не «п», а «н».

Джон. «О», «с»…

Альма. Дальше, дальше.

Джон. «Т» и на конце мягкий знак. (Он медленно выпрямляется.) Вечность?

Альма. Точно, вечность. Тебя в дрожь не бросило?

Джон. Не-а.

Альма. А меня тогда бросило.

Джон. Это потому, что ты поповская дочка. А что это такое – вечность?

Альма (хрипловатым потусторонним голосом). Вечность – это когда кончается жизнь, смерть, время и вообще все, а вечность все продолжается и продолжается.

Джон. Такого не бывает.

Альма. Нет, бывает. Когда человеческая душа покидает тело, она начинает жить в вечности. Меня зовут Альма, а по-испански – это душа. Ты это знаешь?

Джон. Два ха-ха! Еще бы не знать. А ты когда-нибудь видела мертвого человека?

Альма. Нет, не видела.

Джон. А я видел! Когда у меня умирала мама, меня привели в ту комнату, где она лежа. Она взяла мою руку и держала долго, долго. Я испугался и… и ударил ее.

Альма. Не может быть!

Джон (рассудительно). Это было, было. Она была совсем непохожа на мою маму. Лицо у нее было желтое, страшное, и от нее плохо пахло! И она не отпускала руку, поэтому я ее и ударил. Потом взрослые сказали, что я – сущий дьявол.

Альма. Ты просто не соображал, что делаешь.

Джон (после недолгого молчания). У меня папа – доктор.

Альма. Я знаю.

Джон. Он хочет послать меня в колледж учиться, тоже на доктора. А я не хочу. Смотреть, как умирают люди… Господи Иисусе!

Альма. Ты еще передумаешь.

Джон. Ни за какие коврижки! Уж лучше быть сущим дьяволом, как меня тогда назвали. Или моряком и поплыть на пароходе в Южную Америку… Слушай, дай мне платок. (Она поднимает коробочку с земли и подносит ему. Он достает из коробочки платок, смачивает в воде и вытирает им лицо.) Как теперь на твой вкус – чистое?

Альма. Да, красивое!

Джон. Ты что сказала?

Альма. Я сказала, лицо у тебя красивое.

Джон. А-а… Давай поцелуемся. (Альма отворачивается.) Ну, давай, хоть разок попробуем!

Он берет ее за плечи, круто поворачивает к себе и неловко целует ее в губы. Она стоит изумленная, сложив по привычке руки чашечкой.

Вдали слышен детский голос: «Джонни, Джонни!»

Он выдергивает из ее косички ленточку и со смехом убегает.

Обиженная, удивленная, она поворачивается к ангелу, словно ожидая от него слова утешения. Потом приседает и проводит пальцами по надписи.

Звучит музыка. Сцена темнеет.

Картина первая

Еще до поднятия занавеса слышно, как оркестр играет государственный гимн. Воздух раздирает треск фейерверков.

Сцена та же, что и в прологе. Спускается вечер. Четвертое июля за год до начала Первой мировой войны. Праздник в парке в разгаре. Освещение по ходу действия должно меняться, закат постепенно переходит в сумерки. На крышах, подоконниках и железных оградах лежит металлический отблеск. Когда сгустится тьма, на небе выплывут звезды.

После поднятия занавеса на сцену выходит священник Уайнмиллер с супругой. Они садятся на скамью возле фонтана. Миссис Уайнмиллер росла своенравной себялюбивой девчонкой. Став женщиной, она уклоняется от обязанностей взрослого человека, делая вид, что впала в детство. Соседи видят в ней «тяжкий крест» мистера Уайнмиллера.

Мистер Уайнмиллер (вставая со скамьи). Смотри, наша Альма выходит на эстраду. (Миссис Уайнмиллер с отсутствующим видом жует кукурузные хлопья.)

Голос из рупора. В сопровождении городского оркестра «Миссисипский соловей» мисс Альма Уайнмиллер исполнит «Ласточку».

Мистер Уайнмиллер (опускаясь на скамью). Ничего хорошего от ее выступления не жди.

Альма начинает петь. Голос у нее не очень сильный, но чистый и полный неподдельного чувства.

На сцену выходит Джон Бьюкенен-младший. Он сделался прометеевой фигурой в городке, блистая и будоража застойное местное общество. Накопившаяся в нем жизненная энергия пока не нашла выхода. Если выход вскорости не будет найден, она сожжет его дотла. В нем нет еще следов разгульного образа жизни, которого просит его демоническая натура. Он еще полон сил, как эпический герой.

Джон проходит мимо скамьи, на которой сидит чета Уайнмиллеров, и, не глядя на них, небрежно приподнимает шляпу. Подойдя к ангелу, он оборачивается и бросает заинтересованный и полуироничный взгляд на Альму. Мимо него проходит молодая пара.

Девушка. Гляди, это Джон.

Парень Вижу. Сияет, как новенький доллар.

Джон. Привет, Дастон! Привет, Перл!

Парень. Вчера мы так увлеклись картами и вином, что не заметили, как ты сбежал. Куда поплыл на своей посудине?

Джон. Доплыл до Виксберга, а там утоп.

Все смеются.

Девушка. А девчонки вчера прямо с ума посходили. Где наш Джон? – кричат. Куда он подевался?

Чета Уайнмиллеров уходит за правую кулису, а из-за левой появляется отец Джона, доктор Бьюкенен. Это пожилой господин с тростью. Его преклонный возраст выдает медленная, нетвердая походка. Джон притворяется, что не видит отца, и встает, чтобы уйти. Но доктор Бьюкенен окликает его.

Доктор Бьюкенен. Джон, подойди ко мне!

Джон (неторопливо оборачиваясь). Папа? Здравствуй, папа. (Отец и сын обмениваются долгим взглядом.) Я… понимаешь… не успел послать тебе телеграмму. В пятницу накопилась куча дел… я вот только что вернулся. Даже домой еще не зашел. Как там у нас, все в порядке?

Доктор Бьюкенен (медленно, осевшим от волнения голосом). В нашей медицинской профессии нет места расточителям, пьяницам и развратникам. В моем доме для них тоже нет места. (Откуда-то издалека доносится детский крик: «…я иду искать!».) Я поздно женился. Я принял детей у пятисот рожениц, прежде чем у меня появился собственный ребенок… самый неудачный из них, да, самый никчемный. (Джон неуверенно улыбается.) Найдешь свои вещи в отеле «Альгамбра».

Джон. Хорошо, сэр. Как вам будет угодно.

В наступившем молчании слышно пение Альмы. Джон приподнимает шляпу и идет прочь. Но успевает пройти всего несколько шагов.

Доктор Бьюкенен. Джон! (Тот останавливается, оглядывается.) Подойди сюда.

Джон. Иду, сэр (возвращается к отцу).

Доктор Бьюкенен (хриплым голосом). Забери в «Альгамбре» свои вещи и переправь их домой.

Джон (послушно). Хорошо, сэр, как вам будет угодно. (Он неуверенно кладет руку на отцовское плечо.)

Доктор Бьюкенен (резким движением смахивает сыновью руку). Ты… Поганый щенок!

Доктор Бьюкенен торопливо уходит. Джон провожает его теплым взглядом, потом садится на ступени пьедестала, облегченно вздыхая и вытирая лоб платком. В этот момент пение на эстраде прекращается, и слышатся аплодисменты. Слева на сцену выходит миссис Уайнмиллер, за ней – ее муж.

Миссис Уайнмиллер. Где же этот мороженщик?

Мистер Уайнмиллер. Ты лучше помолчи, мама! (Видя приближающуюся дочь.) Мы здесь, Альма!

Оркестр начинает играть чилийский вальс.

В детстве она держалась, как взрослая, и сейчас в свои двадцать пять, в ней чувствуется что-то от старой девы. В ее нервном смехе ощутимы желание во что бы то ни стало соблюсти приличия и непонятная застенчивость. Много лет она помогала отцу в церкви и занималась хозяйством в своем доме. Сверстники считают ее чудаковатой и смешной. Росла она среди людей гораздо старше ее. Истинная ее натура до сих пор скрыта даже от нее самой.

Альма одета в бледно-желтое платье, в руке у нее шелковый зонтик такого же цвета.

Когда она проходит мимо фонтана, Джон несколько раз громко хлопает в ладоши. Словно задохнувшись и испуганно ахнув, она на секунду останавливается, но затем, собравшись с силами, быстро шагает к своим родителям. Аплодисменты зрителей продолжаются.

Мистер Уайнмиллер. Похоже, они хотят, чтобы ты спела еще раз, дочка.

Нервным движением Альма дотрагивается до горла. Джон улыбается и снова хлопает в ладоши. Аплодисменты стихают, Альма тяжело опускается на скамью.

Альма. Открой мою сумочку, папа. У меня пальцы совсем онемели. (Делает несколько глубоких вздохов.) Не знаю, что на меня нашло. Я вдруг почувствовала жуткий ужас! Нет, я больше не буду петь! Не выдержу таких пыток.

Мистер Уайнмиллер (встревожено). Наверное, у тебя опять нервный приступ.

Альма. И сердце билось часто-часто. Казалось, будто вот-вот из груди выпрыгнет. (Слышен громкий смех Джона.) Это было заметно, папа?

Мистер Уайнмиллер. Ты хорошо пела, дочка. Но ты же знаешь, что я не одобряю твоих вокальных занятий, тем более, что они тебя расстраивают.

Альма. Не понимаю, как можно возражать против того, чтобы я спела по случаю национального праздника. Другое дело, если бы мне удалось спеть хорошо. В какой-то момент мне даже показалось, что вот-вот сорвусь, не смогу продолжать. И все слова вылетели из головы. Ты заметил, что я остановилась? Потом снова запела, наверное, придумала на ходу слова. Ты нашел у меня в сумочке платок, папа?

Миссис Уайнмиллер (неожиданно). Где же мороженщик?

Альма (потирая пальцы). Кровообращение, кажется, восстанавливается…

Мистер Уайнмиллер. Откинься на спинку и сделай несколько глубоких вдохов.

Альма. Да, это мой платок. Спасибо, папа…

Миссис Уайнмиллер. Где же все-таки мороженщик?

Мистер Уайнмиллер. Утихомирься, мама. Нет здесь никакого мороженщика.

Альма. Папа правду говорит: нет здесь никакого мороженщика. Но по пути домой мы с мистером Доримесом купим тебе две пачки.

Мистер Уайнмиллер. Так ты не идешь сейчас с нами?

Альма. Останусь до конца концерта. Я обещала Роджеру подождать его здесь.

Мистер Уайнмиллер. Ты обратила внимание, кто у фонтана?

Альма. Тшш!

Мистер Уайнмиллер. Может, пересядешь на другую скамейку.

Альма. Мы договорились с Роджером встретиться именно здесь.

Мистер Уайнмиллер. Ну что ж, мы тогда пойдем. (Миссис Уайнмиллер, как в полусне, делает несколько шагов к фонтану, но ее муж твердой рукой ведет ее назад.) Нам сюда, мама! (Он берет ее под руку и уводит.)

Миссис Уайнмиллер (высоким детским голосом). Только земляничное, Альма, земляничное с шоколадом! И никакого ванильного!

Альма. Хорошо, мама, ванильное…

Миссис Уайнмиллер. Я сказала, никакого ванильного. (Выкрикивая.) Земляничное!

Мистер Уайнмиллер (сердито). Мама, уймись. Мы привлекаем к себе внимание. (Уводит жену.)

Джон, наблюдавший эту сцену, смеется. Альма закрывается от него зонтиком, откидывается на спинку скамейки и приспускает веки. Джон, увидев на земле хлопушку, поднимает ее, поджигает и бросает к скамье, на которой сидит Альма. Хлопушка взрывается, Альма, испуганно вскрикнув, вскакивает с места, роняя зонтик.

Джон (как бы негодуя, кричит). Эй, ты!.. Ну погоди у меня! (Альма медленно садится. Он подходит к ней.) С тобой все в порядке?

Альма. Я даже задохнулась от испуга. Кто же это взорвал хлопушку?

Джон. Какой-то малец-чертенок.

Альма. Он убежал?

Джон. Дал деру, когда я прикрикнул на него.

Альма. Надо, чтобы городской совет вообще запретил взрывать хлопушки в общественном месте.

Джон. За последние два дня к нам с отцом привели дюжину сорванцов с ожогами разной степени. Тебе, наверное, стоит подкрепиться. (Достает фляжку.) Хлебни.

Альма. Что это?

Джон. Яблочное бренди.

Альма. Нет уж, спасибо.

Джон. Действует, как жидкий динамит.

Альма. Догадываюсь.

Джон со смешком убирает фляжку в карман и, поставив ногу на скамейку, пристально смотрит на Альму. Ей становится не по себе. Натуре Альмы свойственны утонченность, элегантность, этакая «воздушность», которыми, хотя в меньшей степени, наделены многие девушки-неженки. В ее манерах, во всем ее поведении замечаешь подчеркнутую церемонность и благовоспитанность, что дает повод обвинять ее в том, что она «рисуется», «задается». Трудно отделаться от ощущения, что она пришелец из более возвышенной эпохи, скажем, из восемнадцатого столетия во Франции. Из-за расшатанных нервов и природной застенчивости у нее выработалась привычка предварять и заканчивать то, что она говорит, напряженным, как при одышке, смешком.

Актеру необязательно следовать моим замечаниям от первой до последней буквы. Однако ни под каким видом Альма не должна показаться смешной.

Альма. Значит, ты… на лето приехал? (Джон утвердительно хмыкает.) Лето – не самое приятное время в нашем городке, не правда ли? (Джон снова хмыкает, на этот раз неопределенно.) Ветер с Залива в этом году слабый, никак не разгонит жуткую жару. Обычно ветер приносит прохладу хотя бы на ночь. Но теперь и ночью очень жарко. (Джон с усмешкой смотрит на ее попытки побороть застенчивость.)

Джон (неторопливо). Тебя что-то беспокоит?

Альма. Я была в шоке от этой хлопушки.

Джон. И еще не пришла в себя? Странно.

Альма. Я не сразу прихожу в себя после шока.

Джон. Оно и видно.

Альма. Ты собираешься остаться дома и помочь своему папе в его практике?

Джон. Я пока еще ничего не решил.

Альма. Я надеюсь, что ты останешься. Мы все надеемся. Твой папа говорил мне, что тебе удалось определить микроб, который был возбудителем эпидемии в Пайоне.

Джон. Определить микроб – это полдела. Загвоздка в том, как его уничтожить.

Альма. Ты это сделаешь. Твой папа уверен, обязательно сделаешь. Сказал, что ты недаром изучал бактер… бактер…

Джон. Бактериологию.

Альма. Ну да, бактериологию. Ты ведь в университете Джона Хопкинса этим занимался, в Бостоне.

Джон. Нет, в Балтиморе.

Альма. А, Балтимор… Это в Мэриленде, да? Какое звучное сочетание названий. А бактериология – этой наукой с микроскопом занимаются?

Джон. И с микроскопом тоже.

Альма. Я один раз смотрела в телескоп, а вот в микроскоп не приходилось. И что ты видишь, когда смотришь в микроскоп?

Джон. Что вижу? Вселенную.

Альма. Какую вселенную?

Джон. Похожую на ту, которую видишь в телескоп. Таинственную, непонятную вселенную… где все упорядоченно и в то же время хаотично.

Альма. Такова была воля Божья.

Джон. Твой Боженька тут ни при чем.

Альма (восторженно). Как это замечательно – быть доктором! Изучать тайны, которые открываются под микроскопом. В профессии доктора больше религиозного духа, чем в профессии священнослужителя. В мире так много горя и страдания, о них не перестаешь думать. Но большинство из нас не способны помочь людям… но вот доктор – о Господи! С твоим талантом и научной подготовкой ты призван облегчить страдания людей и страх. У профессии врача большое будущее. Постоянно делаются новые научные открытия. Люди уже научились побеждать многие болезни, но это только начало! Я хочу сказать, что еще много чего надо сделать; например, научиться лечить душевные расстройства. И у тебя есть с кого брать пример…

Джон. Не думал, что ты так много знаешь о нашей лечебной профессии.

Альма. Я восхищаюсь твоим папой, восхищаюсь как человек и как пациент. Какое это утешение – знать, что он близко, рукой подать – в соседнем доме.

Джон. У тебя что – бывают припадки?

Альма. Припадки? (Она откидывает голову и заливается смехом.) Нет никаких припадков. Просто иногда нервные или сердечные приступы. Ничего серьезного. Как почувствую, что нездоровится, сразу бегу к твоему папе.

Джон. Даже ночью?

Альма. Да… Иногда даже ночью. И он не отказывается принять меня.

Джон. Но от таких вызовов мало пользы – ведь так?

Альма. Они внушают надежды на полное выздоровление.

Джон. А тебе не хочется чего-то большего?

Альма. Чего именно?

Джон. Впрочем, это не мое дело.

Альма. Нет, говори, раз уж начал.

Джон. Тебя отец лечит. У меня, правда, есть одно соображение…

Альма. Чего ты мямлишь? (Джон смеется.) Говори напрямик.

Джон. Я просто считаю, что тебе нужно еще кое-что, помимо надежд и утешений.

Альма. Что-то более серьезное?..

Джон. Ты слишком часто заглатываешь воздух.

Альма. Заглатываю воздух? Ну и что?

Джон. Да, заглатываешь воздух, когда разговариваешь или смеешься. Обычная уловка истеричек.

Альма. Смешно!

Джон. Воздух давит на сердце, и тебя бросает в дрожь. Само по себе это не страшно, но это – неприятный симптом. Ты позволишь мне говорить откровенно?

Альма. Конечно!

Джон. В тебе живет дух другого человека. Понимаешь? Это твой двойник. И он пребывает в состоянии постоянного раздражения.

Альма. О Господи! У меня, оказывается, есть двойник и ему что-то не нравится во мне. (Хочет рассмеяться, но ей явно не по себе.) Двойник – это звучит страшно. И что же он такое?

Джон. Мне нет до этого дела. Тебя мой отец лечит, а не я.

Альма. Но это нечестно! Говорить, что у меня есть двойник, и не сказать, что это такое. (Опять пытается засмеяться и опять безуспешно.)

Джон. Напрасно я начал этот разговор.

Альма. Интересно, как ты поставил диагноз моему нездоровью. Впрочем, ты меня просто разыгрываешь, правда? Кажется, поднялся ветер, чувствуешь? Слышишь, как зашевелились листья на пальмах, как будто жалуются на что-то.

Словно принесенная ветром с Юга, из-за кулис появляется Роза Гонзалес и, покачивая бедрами, идет к фонтану. При ее появлении слышны запахи и звуки тропиков, шелест шелка и легкий перезвон металлических украшений. Одета она броско до неприличия. На голове зеленая шляпа с синим отливом и утыканная пестрыми перьями. На мочках ушей алмазные и изумрудные сережки.

Джон. А это еще кто такая?

Альма. Странно, что ты ее не знаешь. Это Роза Гонзалес, дочка хозяина казино на Лунном озере. (Роза пьет из фонтанчика и неторопливо уходит.) Она тебе глазки состроила, не заметил?

Джон. Кажется, заметил.

Альма. Но у тебя стойкий мужской характер.

Джон (ставя ногу на край ее скамейки). Как скала!

Альма. Готовится еще одно пиротехническое представление?

Джон. Не понял.

Альма. Я имею в виду очередную хлопушку.

Джон. А-а…

Альма. Ты, наверное, растерял многих своих друзей?

Джон. Похоже на то.

Альма. Знаешь, у нас есть кружок. Он объединяет людей по интеллектуальным и художественным интересам. Каждые десять дней собираемся. Ты тоже должен прийти. Тебе понравится.

Джон. Еще бы… интеллектуальные интересы.

Альма. Я приглашу тебя на следующее заседание.

Джон. Спасибо! Не возражаешь, если я присяду?

Альма. Почему я должна возражать? Тут места на пятерых хватит. Не такие уж мы с тобой толстые.

Слышатся девичьи голоса: «Пока, Нелли!», «Пока!» Входит Нелли Юэлл, цветущая, свеженькая, шестнадцатилетняя девушка.

Альма. А вот идет еще более тоненькое существо. Это моя ученица. Я даю ей уроки пения. Самая прелестная, только без слуха и голоса.

Джон. Я ее знаю.

Альма. Здравствуй, Нелли!

Нелли. А… это вы, мисс Альма? Вы замечательно пели. Так трогательно, что я чуть не заплакала.

Альма. Спасибо, милочка! Но пела я ужасно.

Нелли. Вы просто скромничаете, мисс Альма. Добрый вечер, доктор Джон! Доктор Джон?

Джон. Да?

Нелли. В книге, которую вы мне дали, слишком много длинных слов.

Джон. Посмотри их в словаре, Нелли.

Нелли. Я смотрела! Но вы ведь знаете, как они написаны, эти словари. Смотришь одно длинное слово, а там говорится, что надо смотреть другое слово. Смотришь другое длинное слово, а тебя отсылают к первому. И так всю дорогу. Я забегу к вам завтречка, чтобы вы мне объяснили, хорошо? (Смеется и убегает.)

Альма. О какой книге она говорила?

Джон. Об учебнике биологии. Пришла ко мне и говорит, что мама ничего ей не рассказывает. А ей нужно знать, потому что она уже взрослая и влюбилась в одного молодого человека.

Альма. Ах, озорница! (Смеется.)

Джон. Что представляет собой ее мамаша?

Альма. Миссис Юэлл – это веселая вдова нашего города. Говорят, что она каждый день ходит на вокзал, чтобы познакомиться с заезжими коммивояжерами. Естественно, что приличные люди не желают с ней знаться. С ней водят дружбу только женщины такого же сорта. Все это отрицательно сказывается на Нелли. Папа даже не хотел, чтобы я давала ей уроки вокала. Он наслышан о дурной репутации ее матери. Но я считаю, что мы в долгу перед детьми, попавшими в такое… в такое положение. И вообще жизнь – слишком сложная запутанная вещь. Мы не вправе судить и осуждать других людей. (Над их головами вспыхивает яркий золотистый свет. Оба смотрят в небо. В этот момент из толпы раздается многоголосое «А-ах!» Этот световой эффект повторится в данной картине еще несколько раз.) Смотри, запустили первую ракету! Как красиво она разорвалась на огромное облако звезд.

Джон откидывается на спинку скамьи и широко расставляет ноги, так что его колено касается колена Альмы.

Джон. Тебе холодно?

Альма. Нет… почему ты спрашиваешь?

Джон. Ты вся дрожишь.

Альма. Правда?

Джон. Неужели сама не чувствуешь?

Альма. Небольшой приступ лихорадки, вот и все.

Джон. Ты что, подвержена лихорадке?

Альма. Слава Богу, нет. Бывают несильные простуды и быстро проходят. (Старательный беззаботный смешок.)

Джон. Почему ты так смеешься?

Альма. Как – так?

Джон смеется подражательным смехом. Альма смущенно улыбается.

Джон. Вот так.

Альма. А знаешь, ты нисколько не изменился. Всегда поддразнивал меня в школе и сейчас поддразниваешь!

Джон. Наверное, мне не следует этого говорить…

Альма. Что – говорить?

Джон. Я слышал на какой-то вечеринке, как тебя передразнивают.

Альма. Меня?

Джон. Ну да. Показывали, как ты пела на чьей-то свадьбе, показывали выражение твоего лица и движения рук. Ты расстроилась?

Альма. Расстроилась? Ничуть! Просто немного огорошена: неужели им это интересно?

Джон. Говорят, что ты задаешься.

Альма. Понятия не имею, о чем ты.

Джон. Считают тебя большой притворой. Строишь из себя бог весть кого.

Альма (стараясь скрыть обиду). Ну что ж! Пусть говорят, что хотят, ничего не поделаешь.

Джон. И говоришь ты иногда вычурно.

Альма. Например?

Джон. Например: пиротехническое представление. Нет чтобы сказать: запустили ракету. И произношение у тебя чудно`е.

Альма. Вот до чего дошла! Кому-то даже не нравится, как я говорю. Разве ты не знаешь, что мой папа учился в Оксфорде? От него я и переняла правильное произношение, а не южные протяжные гласные… Все-таки любопытно, кто же меня передразнивал на той вечеринке?

Джон. Не думаю, что ей понравится, если я раскрою этот маленький секрет.

Альма. Так это была она?

Джон. Мужчина не сделал бы этого.

Альма. И воспитанная женщина тоже.

Джон. Не думал, что ты разозлишься.

Альма. А я и не разозлилась – только удивляюсь, откуда в людях столько беспричинной злобы. Не понимаю я этого и не хочу понимать. Эти люди, которые зовут меня задавакой и передразнивают меня – они хоть раз задумались над тем, что мне приходится преодолевать определенные трудности. Наверное, это объясняет в какой-то мере особенности моего характера и поведения.

Джон. Альма, не делай из мухи слона.

Альма. Задумались ли они над тем, что мое положение коренным образом отличается от их положения? На нас с папой выпало тяжелое бремя…

Джон. Ты имеешь в виду свою мамашу?

Альма. Она заболела, когда я еще в школе училась. С тех пор мне пришлось заниматься домашним хозяйством и в церкви исполнять обязанности, которые по традиции исполняет жена священника. Наверное, поэтому я и кажусь странной некоторым моим сверстникам. Можно сказать, что… что у меня была отнята юность.

В небо взлетает еще одна ракета. Из толпы опять слышно многоголосое «А-ах!».

Джон. Тебе нужно чаще общаться с людьми нашего возраста.

Альма. Я отнюдь не затворница, поверь. Правда, я не бегаю с одной вечеринки на другую и никого не передразниваю. Но нельзя считать меня затворницей. Как дочь священника я должна быть более разборчива в своих знакомствах, чем другие девушки. Тем не менее я иногда выхожу, как говорится, в свет.