Текст книги "Орфей спускается в ад"

Автор книги: Теннесси Уильямс

Шеннон. Спасибо за сочувствие, мисс Джелкс.

Ханна. Не за что, мистер Шеннон. Теперь, думаю, нужно подогреть маковый чай для Нонно. Только крепкий сон сможет придать ему сил, чтобы завтра ехать дальше.

Шеннон. Да. Ну, если разговор окончен… думаю, надо пойти поплавать.

Ханна. В Китай?

Шеннон. Нет, не в Китай, а лишь вон на тот островок с полусонным баром… под названием «Кантина Серена».

Ханна. Зачем?

Шеннон. Затем, что я не слишком хорош, когда пью, и собирался задать вам не слишком хороший вопрос.

Ханна. Задавайте. Нынче вечером у нас вопросы без ограничений.

Шеннон. И ответы тоже?

Ханна. Между нами – по-моему, да, мистер Шеннон.

Шеннон. Ловлю на слове.

Ханна. Идет.

Шеннон. Договорились.

Ханна. Только лягте обратно в гамак и на этот раз выпейте полную чашку макового чая. Он уже согрелся, а с засахаренным имбирем будет легче его проглотить.

Шеннон. Хорошо. Вопрос такой: был ли в вашей жизни хоть какой-то любовный эпизод? (Ханна на мгновение замирает.) По-моему, вы сказали, что вопросы у нас без ограничений.

Ханна. Давайте договоримся: я отвечу на ваш вопрос после того, как вы выпьете полную чашку макового чая, затем хорошо выспитесь, что вам тоже нужно. Он уже согрелся, а засахаренный имбирь сделал его гораздо… (Отхлебывает из чашки.) …вкуснее.

Шеннон. Думаете, я отправлюсь в страну грез, а вы сможете нарушить договор. (Принимает у нее чашку.)

Ханна. Я всегда держу слово. Пейте все. Все, до дна!

Шеннон (с гримасой отвращения осушает чашку). Тень Цезаря Великого. (Выбрасывает чашку с веранды и, хмыкая, падает в гамак.) Восточный способ отключить человека, а? Сядьте там, где я смогу вас видеть, дорогая мисс Джелкс. (Она садится на стул с прямой спинкой на некотором удалении от гамака.) Где я смогу вас видеть! У меня на затылке нет рентгена, мисс Джелкс. (Она придвигает стул к гамаку.) Ближе, ближе, еще ближе. (Она подчиняется.) Вот так. А теперь отвечайте на вопрос, дорогая мисс Джелкс.

Ханна. Пожалуйста, повторите его.

Шеннон (медленно и с расстановкой). Неужели за все время ваших путешествий у вас не было ничего, что придурок Ларри Шеннон называет любовным эпизодом?

Ханна. Есть вещи… похуже целомудрия, мистер Шеннон.

Шеннон. Да, безумие и смерть немного хуже, очень может быть! Но целомудрие – не ловушка, в которую красивая женщина или красавец-мужчина попадают, словно грохаясь в волчью яму или заброшенный шурф, так ведь? (Пауза.) Я по-прежнему считаю, что вы увиливаете от условий договора, и я… (Начинает вылезать из гамака.)

Ханна. Мистер Шеннон, эту ночь мне так же тяжело пережить, как и вам. Но это вы нарушаете договоренность и выбираетесь из гамака. Ложитесь обратно, и сейчас же. Да, да, у меня было два случая, ну, встречи, с…

Шеннон. Два, вы сказали – два?

Ханна. Да, именно два. Я не преувеличиваю и не спешите говорить «фантастика», пока не услышите каждый из них. Когда мне было шестнадцать – ваш любимый возраст, мистер Шеннон – мой дедушка Нонно каждую субботу выдавал мне по тридцать центов на карманные расходы: мою зарплату за работу секретарши и домохозяйки. Двадцать пять центов на билет на утренний киносеанс в Нантакете и пять центов на пакетик попкорна, мистер Шеннон. Я садилась в почти пустом последнем ряду, чтобы хрустом попкорна не мешать другим зрителям. Так вот… Однажды рядом со мной сел молодой человек и… прижался коленом к моей коленке, а я… отодвинулась на два кресла, но он подсел ко мне и продолжил… прижиматься! Я вскочила с места и завизжала, мистер Шеннон. А его арестовали за попытку растления несовершеннолетней.

Шеннон. И он до сих пор сидит в нантакетской тюрьме?

Ханна. Нет, я его вытащила. Сказала полицейским, что шел фильм с Кларой Боу[43]43
  Клара Боу – американская актриса и секс-символ 1920-х, известная раскованными для того времени нравами.


[Закрыть] – а именно такой и шел – и я просто перевозбудилась.

Шеннон. Фантастика!

Ханна. Вот именно! Второй случай – совсем недавний, он произошел всего два года назад, когда мы с Нонно работали в сингапурском отеле «Раффлз». Дела шли хорошо, мы покрывали расходы и немного откладывали. Однажды вечером на Палм-Корт мы познакомились с ничем не примечательным коммивояжером-австралийцем средних лет. Ну знаете, такой пухленький, лысеющий, с плохими потугами говорить как аристократ, и ужасно приторный в разговорах. Он был один и выглядел очень одиноким. Дедушка прочитал ему стихотворение, а я нарисовала его портрет углем, бессовестно ему льстивший. Он заплатил мне больше, чем я обычно прошу, и дал дедушке пять малайских долларов, да-да, а потом купил у меня акварель. Нонно пришло время ложиться спать. Коммивояжер-австралиец пригласил меня покататься на сампане[44]44
  Сампан – плоскодонная лодка.


[Закрыть]. Ну он ведь был так щедр… так что я согласилась. Дедушка лег спать, а я поехала кататься на сампане с коммивояжером, торговавшим женским бельем. Я заметила, что он все больше и больше…

Шеннон. Что?

Ханна. Ну… распалялся… когда начала гаснуть вечерняя заря. (Она чуть грустно смеется.) Ну вот, в конечном итоге, он наклонился ко мне… мы в сампане сидели друг напротив друга… и жадно посмотрел мне в глаза. (Снова смеется.) Потом спросил: «Мисс Джелкс, не могли бы вы оказать мне любезность? Можете ли вы сделать кое-что для меня?» «Что?» – спросила я. «Ну, – ответил он, – если я повернусь спиной, не стану смотреть, сможете вы снять что-нибудь из одежды и дать мне подержать, просто подержать?»

Шеннон. Фантастика!

Ханна. Потом добавил: «Всего на несколько секунд». Я спросила: «На несколько секунд для чего?» (Снова чуть грустно смеется.) Он не сказал, для чего, но…

Шеннон. Для удовлетворения?

Ханна. Да.

Шеннон. И что вы сделали… в такой ситуации?

Ханна. Я… исполнила его просьбу, да, исполнила! А он сдержал свое слово. Он и вправду сидел ко мне спиной, пока я не сказала, что готова, и бросила ему… предмет туалета.

Шеннон. А он что сделал?

Ханна. Не шевельнулся, только поймал брошенный ему предмет. Я смотрела в сторону, пока он удовлетворял себя.

Шеннон. Опасайтесь коммивояжеров на Дальнем Востоке. Мораль в этом?

Ханна. О, нет, мораль чисто восточная. Принимай то, что не можешь изменить к лучшему.

Шеннон. «Если это неизбежно, то расслабься и получай удовольствие». Так, что ли?

Ханна. Он купил у меня акварель. Случай вышел щекотливый, но без насилия. Я уехала и вернулась живой и здоровой. Да, а самое смешное заключалось в том, что, когда мы вернулись в гостиницу, он достал из кармана тот самый предмет туалета, как смущенный школьник достает яблоко, чтобы подарить учительнице, и в лифте постарался сунуть его мне в руку. Я прошептала: «Ой, пожалуйста, оставьте его себе, мистер Уиллоуби!» Он заплатил за акварель, сколько я просила, а само это происшествие показалось даже трогательным. В сампане было так одиноко среди лиловых отсветов в небе, а этот австралиец дышал так, будто умирал от астмы! А из-за облака над Малаккским проливом всходила Венера…

Шеннон. А этот случай… вы считаете его…

Ханна. Любовным эпизодом? Да, именно так.

Шеннон недоверчиво смотрит на нее и так пристально вглядывается в ее лицо, что она смущается и становится настороженной.

Шеннон. И этот… этот грустный и грязный инцидент вы называете?..

Ханна (резко обрывая его). Грустным он, несомненно, был – для того странного коммивояжера… Но почему вы называете его «грязным»?

Шеннон. А как вы себя чувствовали, когда вошли в спальню?

Ханна. Сконфуженной… я думаю, немного сконфуженной… я знала, что такое одиночество… но не до такой степени… не до такой глубины…

Шеннон. То есть отвращения вы не чувствовали?

Ханна. Ничто человеческое не вызывает у меня отвращения, если не несет в себе злобы или жестокости. И я говорила вам, как он себя вел – осторожно, виновато, застенчиво и очень-очень деликатно. Однако я отдаю вам должное, что все это было довольно фантастично.

Шеннон. Вы…

Ханна. Я – что? «Фантастика?»

Пока они разговаривают, из номера Нонно то и дело слышится бормотание. Внезапно его голос становится громким и четким.

 
Нонно. И, наконец, ломающийся стебель
Падет на землю, а оттуда в гребень…
 

Его речь перерастает в бормотание. Стоящий за спиной Ханны Шеннон кладет руку ей на шею.

Ханна. Это вы зачем? Собираетесь меня задушить, мистер Шеннон?

Шеннон. Вы не выносите прикосновений?

Ханна. Приберегите их для вдовы. Это не для меня.

Шеннон. Да, вы правы. (Убирает руку.) С безутешной вдовой, с миссис Фолк, можно, а с вами нельзя.

Ханна (сухо и непринужденно). Старая дева теряет, вдова находит, мистер Шеннон.

Шеннон. Или наоборот. В любом разе это похоже на салонную игру где-нибудь в Виргинии или на острове Нантакет. Но вот… мне интересно…

Ханна. Что интересно?

Шеннон. Не могли бы мы… путешествовать вместе. В смысле – просто путешествовать? Вместе?

Ханна. А вы думаете – могли бы?

Шеннон. Почему бы и нет? Не понимаю, отчего нет?

Ханна. Полагаю, вся иррациональность этой идеи станет вам гораздо яснее поутру, мистер Шеннон. (Складывает позолоченный японский веер и встает со стула.) Утро всегда мудренее вечера, оно возвращает нас к действительности. Спокойной ночи, мистер Шеннон. Надо уложить вещи, пока я не совсем устала.

Шеннон. Не бросайте меня здесь одного.

Ханна. Нужно уложить вещи сейчас, чтобы встать на рассвете и попытать счастья на площади.

Шеннон. Завтра на этой выжженной солнцем площади вы не продадите ни одной акварели, дорогая мисс Джелкс. По-моему, вы мыслите не совсем реалистично.

Ханна. Более реалистично – это думать, что мы можем путешествовать вместе?

Шеннон. По-прежнему не возьму в толк, отчего бы и нет.

Ханна. Мистер Шеннон, сейчас вы не в том состоянии, чтобы куда-то с кем-то отправляться. Это жестоко с моей стороны?

Шеннон. Хотите сказать, что я тут навсегда застрял? И, в конечном итоге, приткнусь… к безутешной вдове?

Ханна. Мы все к кому-то или к чему-то притыкаемся, и если к кому-то вместо чего-то, то, возможно, нам везет… несказанно везет. (Заходит к себе в номер, затем на пороге поворачивается к нему.) Да, а завтра… (Подносит руку ко лбу чуть смущенно и устало.)

Шеннон. Что – завтра?

Ханна (с трудом). Думаю, завтра нам лучше не выказывать особого интереса друг к другу, поскольку миссис Фолк – болезненно ревнивая женщина.

Шеннон. В самом деле?

Ханна. Да, она, похоже, неправильно поняла нашу симпатию, наше сочувствие друг другу. Поэтому я думаю, лучше нам не вести долгих разговоров на веранде. Во всяком случае – до тех пор, пока она более-менее не успокоится. До того нам хорошо бы лишь желать друг другу доброго утра или спокойной ночи.

Шеннон. Даже этого можно не говорить.

Ханна. Я буду говорить, но вам отвечать необязательно.

Шеннон (в ярости). А как насчет того, чтобы нам с вами перестукиваться? Знаете, как заключенным в соседних камерах, которые стучат в стены? Один удар: я здесь. Два удара: ты там? Три удара: да, я там. Четыре удара: хорошо, мы вместе. Господи!.. Вот, возьмите. (Выхватывает из кармана золотой крест.) Возьмите и заложите, это золото высшей пробы.

Ханна. Что вы, что вы…

Шеннон. Там еще крупный аметист, он покроет ваши расходы по возвращению в Штаты.

Ханна. Мистер Шеннон, вы несете полную чушь.

Шеннон. И вы тоже, мисс Джелкс, говоря о завтрашнем дне и…

Ханна. Я только сказала…

Шеннон. Завтра вас здесь не будет! Вы об этом забыли?

Ханна (с легким нервным смешком). Да, я забыла, забыла!

Шеннон. Вдова хочет, чтобы вас тут не было, и вы отсюда съедете, даже если ваши акварели станут продаваться на площади, как горячие пирожки. (Он пристально смотрит на нее, безнадежно качая головой.)

Ханна. Полагаю, вы правы, мистер Шеннон. Наверное, я от усталости плохо соображаю или заразилась от вас лихорадкой… Я как-то упустила из виду, что…

Нонно (внезапно зовет ее из своего номера). Ханна!

Ханна (бросаясь к его двери). Да, что такое, Нонно? (Он ее не слышит и зовет еще громче.) Здесь я, здесь.

Нонно. Пока не входи, но будь поблизости, чтобы я мог тебя позвать.

Ханна. Да, я услышу тебя, Нонно. (Поворачивается к Шеннону и глубоко вздыхает.)

Шеннон. Слушайте, если вы не возьмете этот золотой крест, который я больше никогда не надену, я запущу им с веранды в прячущегося в лесу призрака. (Поднимает руку и замахивается, но она ловит его руку в воздухе.)

Ханна. Ладно, мистер Шеннон, я возьму его и сохраню для вас.

Шеннон. Заложите его, дорогая, обязательно заложите.

Ханна. Ну если заложу, то вышлю вам квитанцию, чтобы вы смогли его выкупить, потому что он снова вам понадобится, когда вы оправитесь от лихорадки. (Идет, как слепая, и почти заходит не в свой номер.)

Шеннон. Это не ваш номер, вы прошли мимо. (Его голос снова становится мягким.)

Ханна. Да, извините. Никогда в жизни еще так не уставала. (Снова поворачивается к нему. Он пристально смотрит на нее. Она смотрит в пространство мимо него.) Никогда! (Короткая пауза.) Так кто, вы говорили, царапается и шуршит под верандой?

Шеннон. Я же вам сказал.

Ханна. Я не слышала.

Шеннон. Сейчас принесу фонарик и покажу. (Быстро ныряет к себе в номер и возвращается с фонариком.) Это игуана. Сейчас покажу… Видите? Игуана. На самом конце веревки. Пытается вырваться. Как вы! Как я! Как дедуля со своим последним стихотворением!

Во время наступившей паузы с берега слышно пение.

Ханна. А игуана… это что?

Шеннон. Это ящерица такая – большая, гигантская. Мексиканцы ее поймали и привязали под верандой.

Ханна. А зачем?

Шеннон. Они всегда так делают. Привязывают игуану, она набирает вес, а потом, когда она «созреет» – съедают. Это деликатес. По вкусу напоминает куриное белое мясо – по крайней мере, мексиканцы так считают. А здешние детишки еще с ними развлекаются, выкалывают им палками глаза и спичками поджигают хвосты. Понимаете? Развлекаются? Вот так.

Ханна. Мистер Шеннон, прошу вас, спуститесь и отвяжите ее.

Шеннон. Не могу.

Ханна. Почему?

Шеннон. Миссис Фолк хочет ее съесть. Я должен ублажать миссис Фолк, я весь в ее власти и обязан прислуживать.

Ханна. Не понимаю. В смысле – не понимаю, как человек может съесть большую ящерицу.

Шеннон. Не будьте столь щепетильны. Если вы основательно проголодаетесь, то тоже ее съедите. И не поверите, что люди могут съесть с голодухи. В мире пока еще много голодающих. Многие умерли, но еще больше по-прежнему живут и голодают, уж поверьте, слово вам даю. Так вот, когда я вел группу – женскую? – да, женскую… по стране, которую не надо называть, но она есть… мы ехали на туристическом автобусе вдоль берега в тропиках и увидели огромную кучу… ну, вонь стояла дикая. Одна из дамочек спросила: «Ой, Ларри, а это что такое?» Меня зовут Лоренс, но наиболее благожелательные дамы иногда называют меня Ларри. Для определения той кучи я воздержался от ругательного слова, да, по-моему, оно и не требовалось. Потом она, а затем и я, заметили у кучи пару очень старых жителей той неназванной страны, практически голых за исключением вонючих лохмотьев. Они ползали вокруг этой кучи… и… Время от времени что-то оттуда вытаскивали и совали в рот. Что? Кусочки… непереваренной пищи, мисс Джелкс. (Недолгая пауза. Ханна издает булькающий звук, бежит по веранде к ступенькам и исчезает из виду. Шеннон продолжает говорить самому себе и луне.) Вот почему я ей все это рассказал? Потому что это правда? Именно поэтому и не было причины все рассказывать. Да, это правда, и поэтому надо было промолчать. Вот только… похоже, я в той неназванной стране впервые увидел правду своими глазами. Постепенный, быстрый, естественный и неестественный, предопределенный и случайный… распад и крушение молодого мистера Т. Лоренса Шеннона, тогда еще молодого мистера Т. Лоренса Шеннона, то замедляющийся, то ускоряющийся… Последняя женская группа, которую я вез по тропическим странам… Почему я сказал «тропическим»? Черт подери, да! Вот интересно… это что-нибудь значит? Может, и так. Быстрый распад – признак жаркого климата, душного, раскаленного и влажного, и я бегу обратно к ним, словно… Недосказанная фраза… Всегда соблазнял одну или двух… или трех, или четырех в группе, но на самом деле сначала вызывал у них дикий восторг, открывая им… что? Ужасы? Да, ужасы! Ужасы тропической страны, по которой мы ехали. У меня мысли путаются, как будто лампочка гаснет… Так что, наверное, я остаюсь здесь и буду до конца дней своих жить за счет хозяйки. Ну она достаточно немолода, чтобы умереть раньше меня. Она вполне может уйти первой, и, думаю, что через пару лет вынужденного ее ублажения я, может, и приготовлюсь к потрясению от ее ухода… Жестокость… жалость. Что это? Не знаю, знаю лишь одно…

Ханна (снизу веранды). Вы сами с собой разговариваете.

Шеннон. Нет, с вами. Я знал, что оттуда вы меня слышите, но поскольку я вас не вижу, то смог легче все высказать, понимаете?..

 
Нонно. Сказанье не из дивных, сладких песен –
О жизни той, где правят мрак и плесень…
 

Ханна (возвращаясь на веранду). Я поближе рассмотрела привязанную там игуану.

Шеннон. Правда? И как она вам? Очаровательная? Привлекательная?

Ханна. Нет, отнюдь не привлекательная. И, тем не менее, я думаю, ее нужно отпустить.

Шеннон. Известно, что игуаны откусывают себе хвосты, когда их за них привязывают.

Ханна. Эту привязали за шею. Она не может откусить себе голову, чтобы вырваться из пут, мистер Шеннон. Можете посмотреть на меня и честно сказать, что вы не знаете, что она способна испытывать боль и страх?

Шеннон. Вы хотите сказать, что она – одно из творений Божьих?

Ханна. Если вам так хочется поставить вопрос – то да. Мистер Шеннон, прошу вас, обрежьте веревку, отпустите ее, а? Потому что если этого не сделаете вы, то сделаю я.

Шеннон. Мисс Джелкс, а вот вы можете посмотреть на меня и честно сказать, что это пресмыкающееся, привязанное под верандой, беспокоит вас лишь потому, что его положение напоминает предсмертные усилия вашего дедули, пытающегося закончить свое последнее стихотворение?

Ханна. Да, я…

Шеннон. Не трудитесь продолжать. Нынче вечером мы поиграем в Бога, как дети играют в домики с разбитыми ящиками и коробками. Идет? Сейчас Шеннон спустится вниз с мачете в руках и освободит эту проклятую ящерицу, чтобы та сбежала обратно в кусты, потому что Бог этого не сделает, а мы поиграем в Бога.

Ханна. Я знала, что вы это сделаете, и спасибо вам за это.

Шеннон спускается по ступенькам веранды с мачете в руках. Наклоняется рядом с кактусом, скрывающим игуану, и быстрым, резким движением перерубает веревку. Смотрит вслед убегающей ящерице, пока неясное возбужденное бормотание из третьего номера становится все громче. Затем внезапно слышится крик Нонно.

Нонно. Ханна! Ханна! (Она бросается к нему, в то время как он выезжает в кресле-каталке из номера на веранду.)

Ханна. Дедушка! Что случилось?

Нонно. Я! Кажется! Его! Закончил! Быстро, пока не забыл… карандаш, бумагу! Быстро! Прошу тебя! Готово?

Ханна. Да, все готово, дедушка.

Нонно (громко и величественно).

 
                  С каким смиреньем ветка апельсина
                  Глядит в светлеющее небо у залива,
                  Глядит без крика, без молитвы
                  И без отчаянья на поле битвы.
 
 
                  В час темный, когда ночь сокроет древо,
                  Пройдет расцвет лучистого напева,
                  Чтоб больше не вернуться, а оттуда
                  Родится новая история, как чудо.
 
 
                  Сказанье не из дивных, сладких песен –
                  О жизни той, где правят мрак и плесень.
                  И, наконец, ломающийся стебель,
                  Падет на землю, а оттуда в гребень
 
 
                  Соитья, не ведущего к исходу
                  Созданий, кои из златой породы,
                  Чьей поросли зеленой должно вновь
                  Покрыть земную стыдную любовь.
 
 
                  Но зрелый плод и ветка апельсина
                  Глядят все так же в небо у залива,
                  Глядят без крика, без молитвы
                  И без отчаянья на поле битвы.
 
 
                  О, храбрость, неужель не сбросить путы
                  И не найти достойного приюта
                  Тебе не в древе дивном золотом,
                  А в сердце исстрадавшемся моем?
 

Записала?

Ханна. Да.

Нонно. Все записала?

Ханна. До последнего слова.

Нонно. Оно закончено?

Ханна. Да.

Нонно. О господи! Наконец-то закончено?

Ханна. Да, наконец-то закончено. (Она плачет. С берега слышится пение.)

Нонно. Долго же мы ждали!

Ханна. Да, ждали очень долго.

Нонно. И оно удалось! Удалось?

Ханна. Оно… оно…

Нонно. Что?

Ханна. Великолепно, дедушка! (Она вскакивает, прижав ко рту кулак.) О, дедушка, я так рада за тебя. Спасибо, что написал такое дивное стихотворение. Его стоило так долго ждать. Теперь уснешь, дедушка?

Нонно. Завтра его перепечатают?

Ханна. Да, завтра его перепечатают, и я отошлю его в издательство.

Нонно. Что? Не расслышал, Ханна.

Ханна (кричит). Завтра его перепечатают, и я отошлю его в издательство! Они там тоже очень долго его ждали. Сам знаешь!

Нонно. Да, сейчас хочу помолиться.

Ханна. Спокойной ночи. Теперь спи, дедушка. Ты закончил самое дивное свое стихотворение.

Нонно (еле слышно). Да, спасибо и хвала…

На веранду выходит Максин в сопровождении негромко играющего на губной гармошке Педро. Она готова к ночному купанию, на плечах у нее полотенце с широкими яркими полосами. Ясно, что приближение ночи улучшило ее настроение, на лице у нее слабая улыбка, напоминающая холодные, безличные и всепонимающие улыбки египетских или восточных божеств. С ром-коко в руке она подходит к гамаку, обнаруживает, что там никого нет, и негромко зовет Педро.

Максин. Shannon ha escapade![45]45
  Шеннон сбежал! (исп.)


[Закрыть] (Педро с мечтательным видом продолжает играть. Она запрокидывает голову и кричит.) Шеннон! (Крик отдается эхом от близлежащего холма. Педро делает несколько шагов и указывает под веранду.)

Педро. Mire. Alle hasta Shannon.[46]46
  Смотрите. Шеннон вон там (исп.).


[Закрыть]

Из-под веранды появляется Шеннон, в руках у него мачете и перерубленная веревка.

Максин. Ты что там делал, Шеннон?

Шеннон. Обрубил веревку и отпустил одно из творений Божьих.

Ханна, неподвижно стоявшая с закрытыми глазами у плетеного стула, тихо подходит к дверям номеров и уходит в тень из лунного света.

Максин (снисходительно). Зачем ты это сделал, Шеннон?

Шеннон. Чтобы одно творение Божье смогло освободиться и благополучно добраться до норки… Небольшой акт милосердия, Максин.

Максин (с более заметной улыбкой). Иди-ка сюда, Шеннон. Поговорить надо.

Шеннон (начинает подниматься на веранду, пока Максин звякает кубиками льда в скорлупе кокоса). О чем хочешь поговорить, вдова Фолк?

Максин. Пойдем, поплаваем при прозрачном лунном свете.

Шеннон. Откуда у тебя взялась такая поэтика?

Максин оглядывается на Педро и отпускает его, сказав: «Vamos». [47]47
  Ступай (исп.).


[Закрыть] Пожав плечами, он уходит, звуки губной гармошки стихают.

Максин. Шеннон, я хочу, чтобы ты остался со мной.

Шеннон (забирая у нее ром-коко). Тебе собутыльник нужен?

Максин. Нет, просто хочу, чтобы ты был здесь, потому что я осталась одна, и мне нужен кто-то, кто помог бы вести дела.

Ханна чиркает спичкой и закуривает.

Шеннон (глядит на Ханну). Хочу запомнить это лицо. Я больше его не увижу.

Максин. Пошли на пляж.

Шеннон. Вниз я еще спущусь, но обратно в гору – никак.

Максин. В гору я тебя потащу. (Они идут к тропинке, ведущей через лес.) У меня осталось лет пять, может, десять, чтобы завлекать сюда постояльцев мужчин, по крайней мере, среднего возраста. А ты позаботишься о приезжающих с ними женщинах. В этом ты мастер, и ты это знаешь, Шеннон.

Он удовлетворенно хмыкает. Они уже на тропинке, Максин ведет его, поддерживая под руку. Их голоса стихают, когда Ханна заходит в номер Нонно и возвращается с шалью, оставив в номере сигарету. Останавливается между дверью и плетеным стулом и обращается к самой себе и к небу.

Ханна. О господи, можем же мы остановиться? Наконец-то остановиться? Пожалуйста, позволь нам. Теперь здесь так тихо.

Она начинает укрывать шалью Нонно, но в этот момент его голова валится набок. Чуть вздохнув, она подносит ладонь к его рту проверить, дышит ли он. Он не дышит. Она в ужасе оглядывается по сторонам, чтобы позвать на помощь. Вокруг никого. Затем она наклоняется и прижимается щекой к макушке Нонно, одновременно начинает опускаться занавес.

Конец