Текст книги "Орфей спускается в ад"
Автор книги: Теннесси Уильямс
Жанр:
Драматургия
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 22 страниц)
Ханна с папкой идет за герром Фаренкопфом, но рисунки выпадают, и она останавливается, чтобы их поднять, с грустным и сосредоточенным видом одинокого ребенка, рвущего цветы.
Голова Шеннона медленно и с опаской появляется в окне его номера. Он быстро скрывается из виду, когда туда бросается Шарлотта, наступая на рассыпавшиеся работы Ханны. Ханна возмущенно вскрикивает, но ее заглушают новые вопли Шарлотты.
Шарлотта. Ларри, Ларри, меня Джуди ищет. Впустите меня, Ларри, пока она меня здесь не застукала!
Шеннон. Тебе сюда нельзя. Перестань орать, и я выйду.
Шарлотта. Ладно, выходите.
Шеннон. Отойди от двери, дай мне выйти.
Она отступает чуть в сторону, и он выходит из номера, как человек, идущий на казнь. Прислоняется к стене и вытирает с лица пот носовым платком.
Шеннон. Откуда мисс Феллоуз известно, что произошло тогда ночью? Это ты ей рассказала?
Шарлотта. Я ничего ей не рассказывала, она сама догадалась.
Шеннон. Догадываться – не значит знать. Если она лишь догадывается, то это означает, что ей ничего доподлинно не известно… Я в том смысле, если ты мне не врешь и действительно не рассказывала.
Ханна заканчивает собирать рисунки и тихонько уходит на другой конец веранды.
Шарлотта. Не надо так со мной разговаривать.
Шеннон. Не надо мне жизнь осложнять. Бога ради, прошу тебя, не осложняй мне жизнь.
Шарлотта. Почему вы так переменились?
Шеннон. Меня лихорадит. Не усугубляй мою… лихорадку.
Шарлотта. Вы ведете себя так, будто ненавидите меня.
Шеннон. Из-за тебя я вылечу с работы, Шарлотта.
Шарлотта. Из-за Джуди, а не из-за меня.
Шеннон. Почему ты пела мне прямо в лицо «Я искренне люблю тебя»?
Шарлотта. Потому что я и вправду искренне вас люблю!
Шеннон. Милая девочка, разве ты не знаешь, что в твоем… расстроенном состоянии не может быть ничего хуже… чем увлечься мужчиной в моем расстроенном состоянии, а?
Шарлотта. Нет-нет-нет, я…
Шеннон (обрывая ее). А два человека в таком состоянии могут поджечь весь мир, взорвать его, да так, что ничего потом не собрать, и это верно в отношении двух людей, как и в отношении…
Шарлотта. Знаю только одно, Ларри: вы обязаны на мне жениться после всего того, что произошло между нами в Мехико-Сити!
Шеннон. Человеку в моем положении нельзя жениться, это и непорядочно, и незаконно. Еще повезет, если на работе удержусь. (Он все время хватает ее за руки и пытается снять их со своих плеч.) Я вот-вот с ума сойду, ты что, не видишь, милая?
Шарлотта. Не верю, что вы меня не любите.
Шеннон. Милая, любому почти невозможно поверить, что его не любит человек, которого, как ему кажется, любит он сам. Но, дорогая, я не люблю никого. Вот такой я, и моей вины в этом нет. Когда я в тот вечер доставил тебя в гостиницу, то в коридоре пожелал тебе спокойной ночи и чмокнул в щеку, как маленькую девочку, которая ты и есть. Но не успел я открыть дверь, как ты рванулась ко мне в номер, а я не смог тебя оттуда выставить, даже когда – о господи – начал тебе угрожать. Ты что, не помнишь?
На заднем дворе слышен голос мисс Феллоуз, зовущий: «Шарлотта!»
Шарлотта. Да, помню, что после того, как ты занялся со мной любовью, ты меня ударил, Ларри, ударил по лицу, потом выкрутил руку, чтобы заставить встать на колени, и молить вместе с тобой о прощении.
Шеннон. Я так делаю, всегда так делаю, когда… у меня ни на грош нервов не остается… А сейчас я чек на них выписать не могу.
Шарлотта. Ларри, дай мне тебе помочь!
Мисс Феллоуз (приближаясь). Шарлотта! Шарлотта! Шарли!
Шарлотта. Помоги мне и дай мне помочь тебе!
Шеннон. Беспомощный беспомощному не поможет!
Шарлотта. Впусти меня, Джуди идет!
Шеннон. Отстань! Уходи!
Он грубо отталкивает ее и ныряет в свой номер, захлопнув дверь и закрыв ее изнутри, оставив москитную сетку торчать наружу. Когда на веранду влетает мисс Феллоуз, Шарлотта бросается в соседний номер, а Ханна сходит со своего места, откуда все видела, и встречает мисс Феллоуз на середине веранды.
Мисс Феллоуз. Шеннон, Шеннон! Где вы?
Ханна. По-моему, мистер Шеннон ушел на пляж.
Мисс Феллоуз. Вместе с Шарлоттой Гудолл? С молоденькой такой блондинкой из нашей группы? С ней?
Ханна. Нет, никого с ним не было, он ушел совершенно один.
Мисс Феллоуз. Я слышала, как хлопнула дверь.
Ханна. Это у меня.
Мисс Феллоуз (указывая на дверь с торчащей наружу москитной сеткой). Вот эта ваша?
Ханна. Да, моя. Я торопилась полюбоваться закатом.
В этот момент мисс Феллоуз слышит, как Шарлотта плачет в номере Ханны. Распахивает дверь.
Мисс Феллоуз. Шарлотта! Выходи оттуда, Шарли! (Хватает Шарлотту за руку.) Чего стоит твое слово? Ничего? Ты же обещала держаться от него подальше! (С горьким плачем Шарлотта вырывает руку. Мисс Феллоуз еще крепче ее хватает и начинает тащить из номера.) Я по междугородней говорила с твоим отцом об этом субъекте, и отец твой оформляет ордер на его арест, если он после всего этого посмеет вернуться в Штаты!
Шарлотта. Мне все равно.
Мисс Феллоуз. А вот мне – не все равно! Я за тебя отвечаю.
Шарлотта. Не хочу возвращаться в Техас!
Мисс Феллоуз. Хочешь! И вернешься!
Она крепко хватает Шарлотту за руку и уводит на задний двор. Ханна выходит из номера, куда она ушла, когда мисс Феллоуз вытащила оттуда Шарлотту.
Шеннон (из своего номера). О господи…
Ханна подходит к его номеру и стучит в дверь.
Ханна. Все чисто, мистер Шеннон.
Шеннон не отвечает и не появляется. Она ставит папку на пол, берет дедушкин белый полотняный костюм, который выгладила и повесила на веранде. Идет с костюмом к его номеру и говорит.
Ханна. Нонно! Скоро будем ужинать! Через несколько минут начнется дивный предгрозовой закат!
Нонно (из-за двери). Сейчас приду!
Ханна. Рождество тоже приходит, Нонно.
Нонно. И День независимости!
Ханна. Он давно прошел. На подходе Хэллоуин, а потом День благодарения. Надеюсь, ты придешь раньше. (Приподнимает москитную сетку у двери.) Вот твой костюм, я его выгладила. (Входит в номер.)
Нонно. Тут очень темно, Ханна.
Ханна. Сейчас свет включу.
Из своего номера, словно уцелевший после авиакатастрофы, выходит Шеннон, неся предметы пасторского облачения. На его часто вздымающейся потной груди – кое-как повязанный тяжелый черный шелковый накладной нагрудник. Поверх него он надевает тяжелый золотой крест с аметистом в центре и пытается застегнуть накрахмаленный круглый воротник. Ханна выходит из номера дедушки, повязывая галстук-бант, дополняющий «костюм художника». Несколько мгновений каждый смотрит прямо перед собой, занятый своим нарядом. Они похожи на актеров, со всей серьезностью готовящихся к уличному представлению, которое может оказаться последним.
Ханна (глядя на Шеннона). Собираетесь мессу сегодня вечером служить, мистер Шеннон?
Шеннон. Вот ведь черт! Помогите мне вот с этим! (Это он о круглом воротнике.)
Ханна (заходя ему за спину). А если не собираетесь служить мессу, тогда зачем надевать неудобное облачение?
Шеннон. Затем, что меня обвиняют в том, будто я лишен сана и вру об этом. Хочу показать этим дамочкам, что я по-прежнему рукопомазанный… рукоположенный!.. служитель…
Ханна. А разве этого дивного золотого креста мало, чтобы убедить дамочек?
Шеннон. Нет, они знают, что в Мехико-Сити я выкупил его из ломбарда, и подозревают, что крест у меня изначально оттуда.
Ханна. Постойте-ка минутку смирно. (Она стоит у него за спиной и пытается застегнуть воротник.) Вот так. Будем надеяться, что он не свалится. Петля так обтрепалась, что, боюсь, не удержит пуговицу. (Ее опасения тотчас подтверждаются: пуговица отрывается.)
Шеннон. Куда она улетела?
Ханна. Вот, прямо под…
Она поднимает пуговицу. Шеннон срывает воротник, сминает его и бросает с веранды вниз. Потом, дергаясь и задыхаясь, падает в гамак. Ханна незаметно раскрывает альбом и начинает рисовать Шеннона. Сначала он не замечает, что она делает.
Ханна (рисуя). Мистер Шеннон, а вы давно не… э-э-э… не служите мессу?
Шеннон. А какое это имеет отношение к цене риса в Китае?
Ханна (тихо). Никакого.
Шеннон. А к цене кофейных зерен в Бразилии?
Ханна. Вопрос снимается. Извините.
Шеннон. Чтобы вежливо ответить на ваш вопрос, скажу, что служил я всего год после рукоположения.
Ханна (быстро рисуя и придвигаясь ближе, чтобы получше разглядеть его лицо). Да, вот это длительный отпуск, мистер Шеннон.
Шеннон. Да уж… ничего себе… длительный отпуск.
Из номера Нонно слышится его голос, несколько раз повторяющий одну и ту же стихотворную строку.
Шеннон. Это ваш дедушка сам с собой разговаривает?
Ханна. Нет, это он вслух сочиняет. Приходится запоминать строчки, потому что он почти не видит и не может что-то записать или прочесть.
Шеннон. Похоже, он застрял на одной строчке.
Ханна. Да. Боюсь, что его память подводит, а этого он боится больше всего. (Произносит это почти спокойно, как что-то незначительное.)
Шеннон. Вы меня рисуете?
Ханна. Пытаюсь. С вами очень трудно работать. Когда мексиканский художник Сикейрос писал портрет американского поэта Харта Крейна, ему приходилось писать его с закрытыми глазами, потому что с открытыми он работать не мог – в них было слишком много страданий.
Шеннон. Извините, но ради вас я не стану закрывать глаза. Я сам себя гипнотизирую – по крайней мере, пытаюсь – глядя на отсветы на листьях апельсинового дерева.
Ханна. Ничего страшного. Я нарисую вас с открытыми глазами.
Шеннон. У меня был приход в течение года, а потом сана меня не лишили, но… в церковь не пускали.
Ханна. Ой… почему же не пускали?
Шеннон. Из-за прелюбодеяния и ереси… и все – за одну неделю.
Ханна. А при каких обстоятельствах… случилось… э-э-э… первое прегрешение?
Шеннон. Да, сначала случилось прелюбодеяние, на несколько дней предшествовавшее ереси. Совсем молоденькая учительница воскресной школы попросила побеседовать со мной с глазу на глаз у меня в кабинете. Хорошенькая, но какая-то забитая. Единственный ребенок в семье, а оба родителя – старые девы, почти одинаковые по характерам, вот только одежду разную носили. Какое-то время дурачили каких-то людей, но не меня… и ни минуты… (В нарастающем возбуждении расхаживает туда-сюда по веранде, издеваясь над собственным проступком.) Ну, и последовало бурное признание.
Ханна. Признание в любви?
Шеннон. Не потешайтесь надо мной, милочка!
Ханна. Я не потешаюсь.
Шеннон. Признание в естественной или в неестественной симпатии одного… помешанного к… другому… Вот что это было. А в то время я был отъявленнейшим моралистом, которого только можно себе представить. Я сказал: «Преклоним колени и помолимся», что мы и сделали. Преклонили колени, но внезапно коленопреклонение превратилось в возлежание на ковре в моем кабинете… Когда мы встали, я ударил ее. Да, ударил, ударил по лицу и обозвал шлюхой. Она убежала домой. На следующий день я услышал, что она порезала себя отцовской опасной бритвой. Да-да, ее папаша – старая дева в штанах – брился.
Ханна. Насмерть порезала?
Шеннон. Да чуть кожу надрезала, чтобы кровь потекла, но скандал разразился жуткий.
Ханна. Да, представляю, какие это вызвало… толки.
Шеннон. Вызвало, и еще какие. (На мгновение останавливается, словно воспоминания по-прежнему приводят его в ужас.) Так вот, в следующее воскресенье, когда я поднялся на кафедру и посмотрел на все эти обращенные ко мне лица – чопорные, неодобрительные и осуждающие – мне внезапно захотелось хорошенько их встряхнуть, и я их встряхнул. У меня была заготовлена проповедь – смиренная и апологическая – но я ее выбросил, засунул под престольник. «Слушайте, – сказал я, нет, крикнул, – я устал служить мессы во славу какого-то престарелого преступника!» Да, так и сказал, крикнул! Вся ваша теология и вся мифология зиждется на идее Бога как престарелого преступника и, честное слово, я больше не могу и не хочу служить во имя и во славу этого… этого… этого…
Ханна (тихо). Престарелого преступника?
Шеннон. Да, этого злобного и вздорного старикашки. Я о том, что его представляют как злого, впавшего в детство и ворчливого старика из тех, кто в доме престарелых собирает головоломку и никак не может ее собрать, а поэтому приходит в ярость и переворачивает стол. Да, говорю вам, что именно так, во всех теологиях Бога обвиняют в том, что он жестокий престарелый преступник, сваливающий свою вину за все неудачи на им же сотворенное… А потом, ха-ха-ха, да… в то воскресенье разразилась гроза…
Ханна. В смысле – на улице?
Шеннон. И разошлась пуще, чем я! А прихожане выскочили из церкви, повскакали со скамеек и бросились к своим похожим на тараканов сверкающим автомобилям, ха-ха, а я кричал им вслед. Черт, я даже побежал за ними по приделу и орал им в спины, пока они… (Умолкает и переводит дух.)
Ханна. Разбегались?
Шеннон. А я орал им вслед: «Давайте, бегите по домам, закройте все окна и двери, запритесь от правды о Боге!»
Ханна. Силы небесные… А они так и сделали… Вот бедняги.
Шеннон. Дорогая мисс Джелкс, Плезант-Вэлли, штат Виргиния – это респектабельный пригород большого мегаполиса, и эти бедняги – отнюдь не бедняги… В материальном смысле.
Ханна (слегка улыбаясь). И что же в… м-м-м… в результате?
Шеннон. В результате? Ну сана меня не лишили. Просто не пускали в церковь в Плезант-Вэлли, штат Виргиния. Поместили в премиленький частный сумасшедший дом лечиться от тяжелого нервного расстройства, как они это назвали, а потом, потом… Я начал заниматься тем, чем занимаюсь и теперь: туры по всему Божьему свету под руководством служителя Божьего с золотым крестом и круглым воротником в доказательство его подлинности. И собирающего доказательства!
Ханна. Доказательства чего, мистер Шеннон?
Шеннон (чуть застенчиво). Моего личного представления о Боге не как о престарелом преступнике, а как о…
Ханна. Договаривайте.
Шеннон. Сегодня вечером будет гроза, да с о-го-го какими молниями. Тогда вы воочию увидите представление преподобного Т. Лоренса Шеннона о Боге Всемогущем, навещающем сотворенный им мир. Я хочу вернуться в лоно церкви и проповедовать евангелие Господа Грома и Молнии… а также подвергнутых вивисекции бродячих собак и… (Внезапно указывает в сторону моря.) Это он! Он вон там! (Показывает рукой на сияние апокалиптически-величественного золотистого света, заливающего небо, когда солнце садится в океан.) И его дарующую забвение величавость… А я вот тут… на рассохшейся веранде в дешевой гостинице в мертвый сезон, в стране, захваченной и изничтоженной во плоти и развращенной духовно жадными до золота конкистадорами, несшими флаг инквизиции вместе с крестом Христовым. Да… и… (Пауза.)
Ханна. Мистер Шеннон…
Шеннон. Да?..
Ханна (чуть улыбаясь). У меня такое чувство, что вы вернетесь в лоно церкви с собранными вами доказательствами. Но когда вы это сделаете и настанет хмурое воскресное утро, посмотрите на паству, на чопорные, самодовольные мины, и поищите среди них лица стариков, долгожителей, глядящие на вас в начале проповеди глазами, пронзительно вопиющими о том, на что еще можно надеяться, и во что еще можно верить. А затем, по-моему, вы не станете кричать то, что выкрикивали в то черное воскресенье в Плезант-Вэлли, штат Виргиния. Думаю, вы выбросите свою буйную и жестокую проповедь, вы ее засунете в престольник, и заговорите о… нет, возможно, о… так, ничего… просто…
Шеннон. Что?
Ханна. Проведете их вдоль тихих вод, потому что знаете, как им нужны тихие воды, мистер Шеннон.
Повисает недолгое молчание.
Шеннон. Дайте-ка взглянуть. (Берет у нее альбом. Он явно доволен тем, что видит. Снова молчание, от которого Ханна смущается.)
Ханна. Где, вы сказали, хозяйка разместила вашу дамскую группу?
Шеннон. Она велела… своим потешникам-мексиканцам отнести их багаж в пристройку.
Ханна. А где эта пристройка?
Шеннон. На холме за задним двором, но все мои дамочки, кроме молоденькой и не очень молоденькой Медей, поплыли на шлюпке с прозрачным дном любоваться… чудесами подводного мира.
Ханна. Ну а когда они вернутся в пристройку, то полюбуются на мои акварели с не менее чудесными ценами на обороте.
Шеннон. Ей-богу, а вы пробивная, так ведь, очень пробивная особа, а?
Ханна. Да, вроде вас, мистер Шеннон. (Аккуратно забирает у него альбом.) Да, мистер Шеннон, если Нонно, дедушка, до моего возвращения выйдет из своего четвертого номера, пожалуйста, присмотрите за ним. Я быстро – туда и обратно. (Подхватывает папку и торопливо уходит с веранды.)
Шеннон. Фантастика, полная фантастика.
В тропическом лесу раздается свистящий звук, на веранду падают отблески золотистого света, словно рассыпанная пригоршня золотых монет, затем крики. Появляются мексиканцы с рвущейся из завязанной рубашки пойманной игуаной. Они приседают у растущих рядом с верандой кактусов и веревкой привязывают игуану к столбу. Услышав шум, на веранду выходит Максин.
Педро. Tenemos festa.[13]13
Сегодня попируем. (исп.)
[Закрыть]
Панчо. Comeremos bien.[14]14
Поедим от пуза. (исп.)
[Закрыть]
Педро. Damela, damela! Yo la atare.[15]15
Давай сюда, давай! Я ее привяжу. (исп.)
[Закрыть]
Панчо. Yo la coji – yo la atare![16]16
Я поймал – я и привяжу! (исп.)
[Закрыть]
Педро. Lo que vas a hacer es dejarla escaper.[17]17
Ты ее только упустишь. (исп.)
[Закрыть]
Максин. Ammarla fuerte! Ole, ole! No la dejes escaper. Dejala moverse![18]18
Привязывай крепче! Живо, живо! Не дай ей улизнуть. И пусть немного шевелится! (исп.)
[Закрыть] (Шеннону.) Они игуану поймали.
Шеннон. Это я заметил, Максин.
Она намеренно подносит свой бокал прямо под нос Шеннону. Немцы слышат шум и толпятся на веранде. Фрау Фаренкопф подбегает к Максин.
Фрау Фаренкопф. Что такое? Что случилось? Змея? Змею поймали?
Максин. Нет, ящерицу.
Фрау Фаренкопф (с наигранным отвращением). У-у-у-у… Ящерицу! (На лице у нее отражается такой ужас, словно ей угрожает Джек-потрошитель.)
Шеннон (Максин). Ты ведь любишь игуанье мясо?
Фрау Фаренкопф. Есть? Есть? Большую ящерицу?
Максин. Да, они очень вкусные. По вкусу похожи на куриное белое мясо.
Фрау Фаренкопф убегает к своему семейству. Они по-немецки возбужденно говорят об игуане.
Шеннон. Если ты о мексиканских курах, то это не рекомендация. Они питаются падалью, и их мясо по вкусу – такая же падаль.
Максин. Не-ет, я о техасских курах.
Шеннон (мечтательно). Техасские… куры…
Он беспокойно ходит туда-сюда по веранде. Максин смотрит то на его высокую стройную фигуру, похоже, неспособную задержаться на одном месте, то на гибкие тела мексиканцев, валяющихся на животе под верандой. Она будто мысленно сравнивает, какой из этих признаков мужественности больше импонирует ее простой чувственной натуре. В конце веранды Шеннон разворачивается и замечает ее устремленный на него взгляд.
Шеннон. Максин, а какого пола эта игуана?
Максин. Ха, да кому какое дело, какого она пола… (Он проходит мимо вплотную к ней.) Разве что… другой игуане?
Шеннон. Не слышала стишок про игуану? (Он забирает у нее бокал и, похоже, собирается осушить его, но всего лишь нюхает с гримасой отвращения. Она хмыкает.)
На последних словах Шеннон намеренно выливает бокал Максин за перила на выгнутую извивающуюся спину Педро, который подпрыгивает с недовольными криками.
Педро. Me cago… hijo de la…[20]20
Вот дерьмо… Сукин ты… (исп.)
[Закрыть]
Шеннон. Que? Que?[21]21
Что? Что? (исп.)
[Закрыть]
Максин. Vete![22]22
Хватит! (исп.)
[Закрыть]
Шеннон злорадно смеется. Игуана убегает, мексиканцы с криками бегут за ней. Один из них ныряет вперед и ловит ее на краю леса.
Панчо. La iguana se escape.[23]23
Игуана сбежала. (исп.)
[Закрыть]
Максин. Cojeta, cojeta! La cojiste? Si no la cojes, te mordera el culo. La cojiste?[24]24
Лови, лови! Поймал? Если не поймаешь, она тебя в зад укусит. Поймал? (исп.)
[Закрыть]
Педро. La coji.[25]25
Поймал. (исп.)
[Закрыть]
Мексиканцы вместе с игуаной заползают обратно под веранду.
Максин (возвращаясь к Шеннону). А я-то думала, ты сломаешься и выпьешь, преподобный.
Шеннон. Меня от одного запаха выпивки тошнит.
Максин. Если примешь внутрь, то и запаха не учуешь. (Она касается его взмокшего лба. Он сбрасывает ее руку, словно насекомое.) Ха! (Она подходит к сервировочному столику с бутылками, он смотрит ей вслед с са– дистской улыбкой.)
Шеннон. Максин, милая, тот, кто сказал, что тебе идут узкие брюки, не хотел тебе добра.
Он отворачивается. В этот момент из номера Нонно раздается грохот и удивленный хриплый крик.
Максин. Я так и знала, так и знала! Старик грохнулся!
Шеннон бросается в номер в сопровождении Максин.
С момента исчезновения игуаны свет постепенно и равномерно тускнеет. Это, в сущности, обозначает переход между картинами, хотя он совершается без затемнения или занавеса. Когда Шеннон и Максин входят в номер Нонно, на залитой сумеречным светом веранде появляется герр Фаренкопф. Он включает свисающий сверху светильник, это шар молочно-перламутрового цвета, который придает происходящему на сцене некий неземной блеск. Шар облепляют крохотные ночные мошки, добавляя ему переливчатый оттенок и делая его чуть сказочным.
Шеннон выводит старого поэта из номера на веранду. Старик щегольски одет в белоснежный костюм с черным галстуком-ленточкой. Его седая львиная грива серебрится, когда он проходит под шаром-светильником.
Нонно. Ничего не сломал, я же резиновый!
Шеннон. Рожденному путешествовать суждено много раз падать во время странствий.
Нонно. Ханна? (Его зрение и другие органы чувств так ослабели, что ему кажется, что рядом с ним Ханна.) Я почти уверен, что закончу здесь стихотворение.
Шеннон (повысив голос, ласково). Мне тоже так кажется, дедуля.
Максин выходит из номера вслед за ними.
Нонно. Такой уверенности я никогда в жизни не испытывал.
Шеннон (ласково и с иронией). Я тоже.
Герр Фаренкопф, как зачарованный, слушает на минимальной громкости прижатый к уху приемник, потом выключает его и возбужденно провозглашает:
Герр Фаренкопф. Лондонские пожары распространились из центра города до берега Ла-Манша! Геринг, фельдмаршал Геринг, называет это «новым этапом нашего наступления»! Тяжелые зажигательные бомбы! Каждую ночь!
Нонно улавливает в этой речи только возбужденный тон и расценивает его как просьбу что-то прочесть. Бьет по полу тростью, откидывает назад голову с пышной седой гривой и начинает торжественно декламировать.
Нонно.
Юности до́лжно быть буйной и быстрой,
Плясать до утра под звездою счастливой,
Юности до́лжно дурачиться…
Нонно сбивается, на лице у него страх и растерянность. Немцы веселятся. Вольфганг подходит к Нонно и кричит ему на ухо.
Вольфганг. Сэр! Сколько вам лет? Лет сколько?
Вернувшаяся на веранду Ханна подбегает к дедушке и отвечает за него.
Ханна. Ему девяносто семь лет!
Герр Фаренкопф. Сколько-сколько?
Ханна. Девяносто семь, почти сто!
Герр Фаренкопф повторяет это по-немецки своей улыбающейся жене и Хильде.
Нонно (перебивая немцев).
Юности до́лжно дурачиться вволю,
В грядущее взгляд не бросать пред собою,
Не замечать…
Снова сбивается.
Ханна (подсказывает, крепко держа его за руку).
Не замечать темноту на пути…
Далее Нонно декламирует вместе с Ханной.
Не сожалеть, что уйдут эти дни,
Смеяться без повода, быть под хмельком,
Ведь в юности всяк должен быть дураком!
Немцев охватывает шумное веселье. Вольфганг аплодирует прямо над ухом старого поэта. Нонно неуклюже кланяется и подается вперед, осторожно опираясь на трость. Ханна поворачивается к немцам, раскрывает папку с рисунками и обращается к Вольфгангу.
Ханна. Я правильно полагаю, что вы проводите тут медовый месяц? (Ответа нет, она повторяет вопрос по-немецки, пока фрау Фаренкопф возбужденно смеется и кивает головой.) Habe ich recht, dass Sie auf Ihrer Hochzeitsreise sind? Was fur eine hubsche junge Braut! Ich mache Pastell-Skizzen… darf ich, wurden Sie mir erlauben?.. Wurden Sie, bitte… bitte…[26]26
Я права, у вас медовый месяц? Какая хорошенькая новобрачная! Я делаю быстрые портреты пастелью… можно, если позволите?.. Не могли бы вы… пожалуйста… пожалуйста… (нем.)
[Закрыть]
Герр Фаренкопф запевает нацистскую маршевую песню и уводит семейство к столику слева, где стоит ведерко с бутылкой шампанского. Шеннон ведет Ханну к другому столику.
Нонно (оживленно). Ханна! И как там улов?
Ханна (смущенно). Дедушка, прошу тебя, сядь и перестань кричать!
Нонно. Что? Тебе серебро или бумажки в руку положили, Ханна?
Ханна (почти отчаянно). Нонно! Хватит кричать! Садись за стол, ужинать пора!
Шеннон. Время пожевать, дедуля.
Нонно (смутившись, но по-прежнему громко). На сколько они расщедрились?
Ханна. Нонно, прошу тебя!
Нонно. Они, они… ты продала им… акварель?
Ханна. Ничего не продала, дедушка!
Максин. Ха!
Ханна поворачивается к Шеннону, почти утратив всегдашнее самообладание.
Ханна. Не садится и тона не снижает.
Нонно (хлопая глазами и широко улыбаясь, чем напоминает старую кокетку). Что? На сколько мы их обезжирили, Ханна?
Шеннон. Сядьте-ка, мисс Джелкс. (Говорит он мягко, но твердо, и она подчиняется. Берет старика за руку и вкладывает в ладонь смятую мексиканскую купюру.) Сэр? Сэр? (Кричит.) Пять! Долларов! Кладу их вам в карман.
Ханна. Мы не принимаем… подачек, мистер Шеннон.
Шеннон. Черт, я дал ему пять песо.
Нонно. Очень неплохо за стишок!
Шеннон. Сэр? Сэр? Достоинства поэзии всегда намного превосходят получаемые за нее гонорары!
Он подчеркнуто, почти карикатурно нежен со стариком. Так бывает, когда пафос дряхлых, умирающих стариков настолько ранит наши истрепанные нервы, что потребность в сострадании преодолевает наши эмоциональные барьеры. Это, конечно же, относится и к Ханне, и к Шеннону. В этот момент своего общения они оба переходят пределы сдержанности.
Нонно. Что? Да… (Он выдыхается, но по-прежнему кричит.) Мы тут здорово подзаработаем!
Шеннон. Это точно, хорошо подзаработаете!
Максин односложно смеется. Шеннон бросает в нее булочкой. Она дружелюбно возвращается к столику немцев.
Нонно (покачиваясь, задыхаясь и хватая Шеннона за руку, думая, что рядом Ханна). А в… зале… много народу? (Он задумчиво и подслеповато оглядывается вокруг.)
Шеннон. Да, народу битком! А у двери прямо толпа! (Глуховатый старик не слышит его слов.)
Нонно. Если тут есть коктейль-бар, Ханна, нам надо… сперва там… поработать. Куй железо, пока горячо, хо-хо-хо, пока горячо… (Это походит на бред, и лишь сильная женщина вроде Ханны может сохранять внешнее спокойствие.)
Ханна. Он принимает вас за меня, мистер Шеннон. Помогите ему сесть в кресло. Побудьте, пожалуйста, с ним минутку, я…
Она отодвигается от стола и дышит так, словно ее только что спасли от утопления в море. Шеннон усаживает старика в кресло. Нонно почти сразу теряет свою лихорадочную живость и начинает засыпать.
Шеннон (подходя к Ханне). Зачем вы так часто и тяжело дышите?
Ханна. Кто-то выпивает рюмку, кто-то принимает таблетку, а я просто делаю несколько глубоких вдохов.
Шеннон. Вы слишком себя накручиваете. Для такого старика, как ваш дедуля, это совершенно естественно.
Ханна. Знаю, знаю. За последние несколько месяцев у него не раз случались, как вы их называете, «церебральные дисфункции». До недавнего времени он держался прямо молодцом. Приходилось предъявлять его паспорт, чтобы доказать, что он старейший в мире пишущий поэт. Дела шли прекрасно. Мы покрывали все расходы и даже откладывали! Однако… когда я заметила, что он сдает, то попыталась уговорить его вернуться в Нантакет, но маршруты выбирает он. Дедушка заявил: «Нет, в Мексику!» И вот мы тут, на продуваемом всеми ветрами холме, словно два пугала… Автобус из Мехико-Сити сломался на высоте четырех с половиной километров над уровнем моря. И, по-моему, именно тогда с ним случилась последняя «церебральная дисфункция». Дело не в ослаблении слуха и зрения… но меня просто убивает спутанность мыслей, потому что до самого последнего времени у него была на удивление ясная голова. Но вчера в Такско… Я потратила почти все, что у нас было, на его кресло-каталку, а он по-прежнему настаивал, чтобы двигаться дальше, пока не доедем до моря… колыбели жизни, как он его называет… (Она внезапно замечает Нонно, безжизненно обмякшего в кресле. Резко вздыхает и тихо идет к нему.)
Шеннон (мексиканцам). Servicio! Aqui![27]27
Подавайте! Сюда (исп.).
[Закрыть] (Его приказной тон оказывает действие: им подают рыбу.)
Ханна. Какой же вы добрый. Не знаю, как вас и благодарить, мистер Шеннон. Сейчас я его разбужу. Нонно! (Негромко хлопает в ладоши у него над ухом. Старик просыпается и смущенно хмыкает.) Нонно, полотняные салфетки. (Достает салфетку из кармана блузы.) Понимаете, я всегда ее с собой ношу на случай, если попадутся бумажные салфетки…
Нонно. Чудесное здесь местечко… Надеюсь, тут все «а-ля карт», Ханна. Хочу съесть очень легкий ужин, чтобы в сон не тянуло. Хочу потом поработать. Думаю, здесь закончить стихотворение.
Ханна. Нонно! У нас здесь появился друг. Нонно, это преподобный мистер Шеннон.
Нонно (стараясь справиться со смущением). Преподобный?
Ханна (кричит). Мистер Шеннон – священник епископальной церкви, Нонно.
Нонно. Служитель Божий?
Ханна. Служитель Божий, в отпуске.
Нонно. Ханна, скажи ему, что я слишком стар для крещения и слишком молод для похорон, но вот для женитьбы на богатой вдове очень даже упитанный и достойный сорокалетний женишок.
Нонно в восторге от своих шуток. Так и видишь его обменивающимся любезностями с множеством сидящих в креслах-качалках постояльцев летних пансионов на рубеже веков и с профессорскими женами в небольших колледжах Новой Англии. Но теперь его желание быть любезным, его игривые манеры и «бородатые» шутки выглядят трогательно-гротескно. Но Шеннон не возражает. Старик затрагивает в нем нечто выходящее за рамки озабоченности самим собой. Эта часть картины, играемой в ритме «скерцо», обязательно сопровождается звуками ветра на вершине холма, во время сцены мы слышим, как ветер с моря постепенно крепчает, захлестывает холм и тропический лес, а вместе с ним в небесах видны отблески молний.
Нонно. Но очень немногие дамы пересекают сорокалетний рубеж, если верить им на слово, хо-хо! Попроси его… благословить трапезу. Мексиканские блюда нужно благословлять.
Шеннон. Сэр, благословите вы. Я сейчас. (У него лопается шнурок на ботинке.)
Нонно. Скажи ему, что я соглашусь при одном условии.
Шеннон. При каком, сэр?
Нонно. Что вы составите компанию моей дочери, когда я после ужина удалюсь к себе. Я ложусь спать с курами, а встаю с петухами, хо-хо! Значит, вы служитель Божий. Женаты или холосты?
Шеннон. Холост. Ни одна разумная и цивилизованная женщина не пойдет со мной под венец, мистер Коффин.
Нонно. Что он сказал, Ханна?
Ханна (смущенно). Нонно, благословляй.
Нонно (не слыша ее). Я называю ее дочерью, но на самом деле она дочь моей дочери. Мы заботимся друг о друге с тех пор, как ее отец и мать погибли в первой автокатастрофе за всю историю острова Нантакет.
Ханна. Нонно, благословляй.
Нонно. Она не современная вертихвостка, не современная и хвостом не вертит. Ее воспитали быть прекрасной женой и матерью. Но… я старый эгоист и поэтому держу ее при себе.
Ханна (кричит ему в ухо). Нонно, Нонно, благословляй!
Нонно (с трудом поднимаясь на ноги). Да, благословить. Благослови трапезу сию на пользу нашу, а нас на служение Тебе. Аминь. (Снова опускается в кресло.)
Шеннон. Аминь.
Мысли у старика начинают путаться. Голова его клонится вниз, он что-то бормочет себе под нос.
Шеннон. А стихи у старика ничего?
Ханна. Дедушка был довольно хорошо известен перед Первой мировой войной и вскоре после нее.
