Текст книги "Орфей спускается в ад"

Автор книги: Теннесси Уильямс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)

Шеннон. А как насчет Африки, Азии, Австралии? Я объехал весь свет, Лэтта, весь Божий свет. Не придерживался обозначенных в брошюрах расписаний и предписаний, всегда позволял тем, кто хотел увидеть – по-настоящему увидеть! – изнанку жизни других стран. И если у них в сердцах оставались хоть какие-то чувства, я давал им бесценную возможность эти чувства проявить. И никто из них этого не забудет, никто и никогда! (Страстность его речи заставляет всех ненадолго замереть.)

Лэтта. Давай, трепись дальше, залегай обратно в гамак – на большее ты не годишься, Шеннон. (Подходит к тропинке и кричит вниз.) Так, собираемся в дорогу. Привязывайте багаж на крыше автобуса, мы уезжаем! (Спускается вниз вместе с мисс Феллоуз.)

Нонно (невпопад из своего номера).

С каким смиреньем ветка апельсина

Глядит в светлеющее небо у залива…

Шеннон судорожно вздыхает, сбегает с веранды и бросается вниз по тропинке к дороге. Ханна кричит ему вслед, пытаясь его остановить. На веранде появляется Максин. Снизу раздается сильный шум с криками ярости и вспышки визгливого смеха.

Максин (бежит к тропинке). Шеннон! Шеннон! Вернись, вернись сейчас же! Педро, Панчо, traerme a Shannon! Que esta haciendo alli?[33]33
  Верните Шеннона! Что он там делает? (исп.)


[Закрыть] О господи! Остановите его, бога ради, хоть кто-нибудь остановите его!

Возвращается вконец измотанный и задыхающийся Шеннон, вслед за ним Максин.

Максин. Шеннон, иди к себе в номер и сиди там, пока группа не уедет.

Шеннон. Не командуй.

Максин. Делай, что сказано, или я тебя выкину… сам знаешь, куда.

Шеннон. Не толкай меня, Максин, не тащи.

Максин. Ладно, делай, что говорят.

Шеннон. Шеннон подчиняется только Шеннону.

Максин. Ты по-другому запоешь, если тебя упрячут туда же, куда упрятали в тридцать шестом. Помнишь тридцать шестой, Шеннон?

Шеннон. Ладно, Максин, просто… дай мне продышаться одному, пожалуйста. Никуда не поеду, полежу… в гамаке.

Максин. Иди в комнату Фреда, чтобы я тебя видела.

Шеннон. Потом, Максин, не сейчас.

Максин. Почему ты всегда являешься сюда перед срывом, Шеннон?

Шеннон. Все дело в гамаке, Максин, в гамаке на краю тропического леса.

Максин. Шеннон, иди к себе в номер и сиди там, пока я не вернусь. Ой, господи, а деньги-то! Они же по счету не заплатили. Надо бежать вниз и стребовать с них плату по счету прежде чем они… Панчо, vijilado, entiendes?[34]34
  Присмотри за ним, понял? (исп.)


[Закрыть] (Бежит вниз с криками «Эй! Погодите минуточку!»)

Шеннон. Что я сделал? (Ошалело качает головой.) Сам не знаю, что наделал.

Ханна отдергивает москитную сетку у своего номера, но не выходит. Она мягко освещена и снова напоминает средневековую статую святой. Ее бледно-золотистые распущенные волосы ловят отблески света. В руке – серебряная щетка, которой она их расчесывала.

Шеннон. Боже Всемогущий, что… что я натворил? Сам не знаю. (Он поворачивается к появляющимся на тропинке мексиканцам.) Que hice? Que hice?[35]35
  Что я сделал? Что я сделал? (исп.)


[Закрыть]

Мексиканцы давятся смехом, когда Панчо сообщает, что Шеннон помочился на багаж женщин.

Панчо. Tu measte en las maletas de las senoras![36]36
  Ты пописал на чемоданы сеньор! (исп.)


[Закрыть]

Шеннон пытается посмеяться вместе с ними, пока они сгибаются пополам от хохота. Смех Шеннона сменяется придушенными всхлипываниями. Внизу слышен резкий голос Максин, препирающейся с Лэттой. Их пререкания перекрывает голос мисс Феллоуз, затем на фоне ревущего двигателя автобуса слышна неразборчивая перебранка.

Шеннон. Вот и уезжают мои дамочки, ха-ха! Уезжают мои… (Оборачивается и встречается с мрачным и сочувственным взглядом Ханны. Снова пытается рассмеяться. Она качает головой, легким взмахом руки останавливает его и задергивает москитную сетку, отчего ее мягко освещенная фигура видна, словно в тумане.) …дамочки, последние мои… ха-ха!.. дамочки. (Перегибается через перила веранды, резко выпрямляется и с животными криками начинает рвать цепочку, на которой висит золотой крест. Панчо равнодушно смотрит, как цепочка впивается Шеннону в шею. Ханна бросается к нему.)

Ханна. Мистер Шеннон, перестаньте! Вы себя так порежете. Не надо, прекратите! (Панчо.) Agarrale las manos![37]37
  Держите ему руки! (исп.)


[Закрыть] (Панчо неохотно пытается подчиниться, но Шеннон пинает его ногой и продолжает самоистязание.) Шеннон, дайте-ка мне, дайте я его с вас сниму. Можно? (Он опускает руки. Она старается расстегнуть цепочку, но у нее слишком сильно дрожат пальцы.)

Шеннон. Нет-нет, так не получится, придется его срывать.

Ханна. Нет-нет, погодите… Есть. (Снимает крест.)

Шеннон. Спасибо. Оставьте его себе. Прощайте! (Идет к тропинке.)

Ханна. Вы куда? Что вы собираетесь делать?

Шеннон. Пойду поплаваю. Поплыву в Китай.

Ханна. Нет-нет, не сегодня, Шеннон! Завтра, Шеннон, завтра!

Но он раздвигает кусты с похожими на колокольчики цветами и скрывается за ними. Ханна бежит за ним с криками «Миссис Фолк!». Слышно, как Максин кричит мексиканцам.

Максин. Muchachos, cojerlo! Atarlo! Esta loco. Traerlo acqui.[38]38
  Ребята, ловите его! Вяжите! Он сумасшедший. Тащите его сюда. (исп.)


[Закрыть] Ловите его, он псих. Тащите его обратно и свяжите.

Через несколько мгновений Максин и мексиканцы волокут Шеннона по кустам и вытаскивают на веранду. Кладут в гамак и связывают. Сопротивляется он несильно – скорее, наигранно. Но Ханна стоит и ломает руки, пока задыхающегося Шеннона связывают.

Ханна. Ему веревки в грудь впиваются!

Максин. Нет, не впиваются. Он на публику, на публику работает. Ему это нравится! Я этого ирландского ублюдка знаю, как облупленного, так что не вмешивайтесь, милочка. Он устраивает подобные срывы так регулярно, что по ним календарь можно сверять. Каждые полтора года, и дважды он проделывал это здесь, а мне приходилось платить за докторов. Сейчас я позвоню в город и вызову врача, чтобы тот вколол ему хорошенькую дозу. А если ему до завтра не полегчает, то он снова отправится в сумасшедший дом, как в прошлый раз, когда у него случился срыв!

Повисает недолгое молчание.

Шеннон. Мисс Джелкс!

Ханна. Да.

Шеннон. Вы где?

Ханна. У вас за спиной. Могу чем-то помочь?

Шеннон. Сядьте там, где я вас смогу видеть. И не молчите. Мне нужно одолеть панику.

Пауза. Она придвигает к гамаку стул. Немцы шагают с пляжа. Они в восторге от устроенной Шенноном драматической сцены. В своих легких купальниках они маршем выходят на веранду и окружают связанного Шеннона, глядя на него, как на пойманное животное в зоопарке. Разговаривают по-немецки, за исключением моментов, когда обращаются к Шеннону или к Ханне. Их мощные полуобнаженные фигуры маслянисто поблескивают, они все время сладострастно посмеиваются.

Ханна. Прошу вас, не могли бы вы оставить его в покое?

Они делают вид, что не понимают ее. Фрау Фаренкопф наклоняется над лежащим в гамаке Шенноном, громко и медленно обращается к нему по-английски.

Фрау Фаренкопф. Это правда, что вы сделали пи-пи на чемоданы этих леди из Техаса? А? А? Вы сбежали вниз к автобусу на глазах у леди и описали весь багаж леди из Техаса?

Негодующий голос Ханны тонет в раблезианском хохоте немцев.

Герр Фаренкопф. Это вундербар, просто замечательно! А? Вот это жест! Потрясающе! А? Вот так показывают леди, что вы американский джентльмен! А?

Поворачивается к остальным и отпускает сальную шутку. Женщины визжат от веселья, Хильда падает в объятия Вольфганга, который подхватывает ее, обняв за почти голую грудь

Ханна (зовет). Миссис Фолк! Миссис Фолк! (Бежит к появившейся на углу веранды Максин.) Пожалуйста, попросите этих людей оставить его в покое. Они издеваются над ним, как над попавшим в капкан зверем.

Немцы уже уходят с веранды, весело подпрыгивая.

Шеннон (внезапно громко выкрикивает.) Возвращение к инфантилизму, ха-ха, возвращение к инфантилизму… Инфантильный протест, ха-ха-ха, инфантильное выражение злобы на мать и на Бога, злобы на чертову детскую кроватку, злобы на все… на все… Возвращение к инфантилизму…

Все уходят, остаются лишь Ханна и Шеннон.

Шеннон. Развяжите меня.

Ханна. Еще рано.

Шеннон. Терпеть не могу, когда меня связывают.

Ханна. Придется немного потерпеть.

Шеннон. У меня паника начинается.

Ханна. Знаю.

Шеннон. От паники можно умереть.

Ханна. Нельзя, если обожать ее, как вы, мистер Шеннон.

Она уходит в свой номер прямо за гамаком. Он освещен, и мы видим, как она достает из лежащего на кровати чемодана небольшой заварной чайник, жестянку с чаем и небольшую спиртовку. Возвращается с этими предметами.

Шеннон. Что вы хотели сказать этим оскорблением?

Ханна. Каким, мистер Шеннон?

Шеннон. Что я обожаю панику.

Ханна. Ах, этим…

Шеннон. Да. Этим.

Ханна. Это не оскорбление, а просто наблюдение. Я не сужу людей, я их рисую. Вот и все – просто рисую, но чтобы их нарисовать, за ними надо понаблюдать, верно?

Шеннон. И вы заметили, мисс Джелкс, или вам кажется, что заметили, что мне нравится лежать в гамаке связанным по рукам и ногам, как свинья, которую волокут на бойню.

Ханна. Кому не хотелось бы пострадать и искупить свои грехи вместе с грехами всего мира, если это можно проделать в гамаке с веревками вместо гвоздей и на холме куда более привлекательном, чем Голгофа. Лобное место, мистер Шеннон? Есть что-то почти сладострастное в том, как вы извиваетесь и стонете в этом гамаке – никаких тебе гвоздей, никакой крови, никакой смерти. Разве это не сравнительно комфортное, почти сладостное распятие, когда искупаешь грехи всего мира, мистер Шеннон?

Она чиркает спичкой, чтобы зажечь спиртовку. Вспыхивает яркое синее пламя, отбрасывающее на веранду трепещущие, почти неземные отблески. Они призрачно играют на неярком и выцветшем узоре ее халата, полученном в подарок от актера театра кабуки, который позировал ей в Японии.

Шеннон. Почему вы внезапно ополчились на меня в тот момент, когда были мне больше всего нужны?

Ханна. Я вовсе не ополчилась на вас, мистер Шеннон, просто пыталась показать вам ваш портрет – словесный, а не пастелью или углем.

Шеннон. Конечно, вы внезапно чрезвычайно уверились во взглядах старых дев Новой Англии. А я-то и не знал, что вы ими обладаете. Я считал вас эмансипированной пуританкой, мисс Джелкс.

Ханна. Кто же совершенен?

Шеннон. Я считал вас бесполым существом, а вы внезапно превратились в женщину. Знаете, как я об этом догадался? Потому что вам, а не мне, не мне… доставляет удовольствие видеть меня связанным. Все женщины, признаются они в этом или нет, хотят видеть мужчину связанным. Их жизнь удается, они, наконец, довольны, когда видят мужчину, или стольких мужчин, сколько им подвластно – связанными. (Ханна, оставив спиртовку и чайник, подходит к перилам веранды и делает несколько глубоких вдохов.) Не нравится вам такое наблюдение? Туфля жмет, когда она на вашей ноге, а не на чужой, мисс Джелкс? Снова глубокие вдохи… Паника охватывает?

Ханна (приходя в себя и возвращаясь к спиртовке). Хотелось бы прямо сейчас вас развязать, но дайте дождаться, пока вы окончательно успокоитесь. Вы по-прежнему упиваетесь своей… жертвенностью. Не могу этого в вас не заметить.

Шеннон. Чем-чем упиваюсь?

Ханна. Ну взять хотя бы вашу группу из женского колледжа в Техасе. Эти дамочки мне не нравятся, как и вам, но, в конечном итоге, они целый год копили на поездку в Мексику, чтобы останавливаться в душных гостиницах и есть привычную пищу. Они хотят быть дома вдали от дома, однако вы… ублажали самого себя, мистер Шеннон. Вы так организовали поездку, словно она предназначена для вас и для вашего удовольствия.

Шеннон. Черт, что это за удовольствие – проходить все круги ада?

Ханна. Да, но время от времени пользоваться утешениями музыкального вундеркинда, которая находилась под присмотром учительницы пения.

Шеннон. Забавно, ха-ха, забавно! У старых дев с острова Нантакет своеобразное чувство юмора, нет?

Ханна. Да, именно так. Приходится им обладать.

Шеннон (на глазах успокаиваясь под влиянием ее ровного голоса у себя за спиной). Не пойму, к чему вы клоните, дорогая мисс Джелкс, но готов поклясться, что вы там чай завариваете.

Ханна. Именно этим я и занимаюсь.

Шеннон. А вам кажется, что сейчас самое время для чаепития?

Ханна. Это не просто чай, он с маковым семенем.

Шеннон. Пристрастились к опиуму?

Ханна. Это мягкий успокаивающий напиток, помогающий заснуть, когда не спится, и я завариваю его для дедушки, для себя и для вас, мистер Шеннон. Потому что всем нам сегодня будет нелегко заснуть. Разве вы не слышите, как дедушка у себя в номере все бормочет и бормочет строчки нового стихотворения? Он похож на слепого, поднимающегося по лестнице, которая никуда не ведет, а уходит в пространство, и не хочется говорить, где она может закончиться… (Делает несколько глубоких вдохов.)

Шеннон. А вы добавьте в этот чай с маковым семенем яду из болиголова, чтобы он завтра не проснулся и не переезжал в пансион «Каза де Хеспедес». Совершите этот акт милосердия. Добавьте яд, а я освящу этот напиток, превратив его в кровь Господню. Черт, если вы вызволите меня из гамака, я сам ему подам напиток, стану вашим соучастником в этом милосердном действе. Скажу: «Возьмите и выпейте кровь нашего…»

Ханна. Хватит! Хватит этих детских жестокостей! Невыносимо видеть, как человек, которого я уважаю, ведет себя как жестокий мальчишка, мистер Шеннон.

Шеннон. Что это вы во мне нашли достойного уважения, мисс…Тощая Будда в юбке?

Ханна. Я уважаю человека, которому пришлось бороться за чувство собственного достоинства и…

Шеннон. Какого еще достоинства?

Ханна. Да, за чувство собственного достоинства и великодушие. Уважаю гораздо больше, чем везунчиков, которые получили их по праву рождения, и которые не лишились их из-за… невыносимых… страданий. Я…

Шеннон. Так вы меня уважаете?

Ханна. Да, уважаю.

Шеннон. Но вы только что сказали, что мне доставляет удовольствие… сладостное распятие без гвоздей. И… что?.. безболезненное искупление…

Ханна (перебивая). Да, но я думаю…

Шеннон. Развяжите меня!

Ханна. Скоро, скоро. Терпение.

Шеннон. Сейчас же!

Ханна. Еще рано, мистер Шеннон. Нужно более-менее убедиться, что вы не пуститесь вплавь в Китай, поскольку, видите ли, мне кажется, что… «длинный заплыв до Китая» представляется вам как очередное безболезненное искупление. Я к тому, что, по-моему, вам и в голову не приходит, что не успеете вы достаточно далеко заплыть за барьерный риф, как станете добычей акул и барракуд. А, боюсь, так оно и будет. Вот так все просто, если это и в самом деле просто.

Шеннон. Что просто?

Ханна. Ничего. Все просто лишь для тупиц, мистер Шеннон.

Шеннон. Вы верите, что людей надо связывать?

Ханна. Лишь в том случае, если они могут отправиться в долгий заплыв до Китая.

Шеннон. Ладно, мисс Тощая Будда в юбке, прикурите-ка английскую сигарету, суньте ее мне в рот и выньте, когда я начну захлебываться кашлем… Если это не кажется вам очередным способом сладостного распятия.

Ханна (оглядывая веранду). Прикурю, но… куда я их положила?

Шеннон. У меня в кармане еще пачка лежит.

Ханна. В каком кармане?

Шеннон. Точно не помню, придется вам меня обыскать. (Она хлопает по карманам пиджака.)

Ханна. Там нет.

Шеннон. Тогда поищите в карманах брюк.

Она несколько мгновений колеблется искать их по карманам его брюк. Ханна всегда щепетильна и неохотно идет на тактильный контакт. Но после недолгих колебаний она запускает руку в карман его брюк и достает пачку сигарет.

Шеннон. Теперь прикурите и суньте ее мне в рот.

Она так и делает. Он почти сразу закашливается и выплевывает сигарету.

Ханна. Вы уронили ее на себя. Где она?

Шеннон (извиваясь и вертясь в гамаке). Она подо мной, подо мной и горит. Развяжите меня, бога ради, прошу вас… Она жжет меня сквозь брюки!

Ханна. Приподнимитесь, чтобы я смогла…

Шеннон. Не могу, веревки сильно стягивают. Развяжите, развяжи-и-и-ите меня-а-а-а!

Ханна. Нашла, вот она!

На крики Шеннона из конторки выбегает Максин. Она бросается на веранду и усаживается на ноги Шеннона.

Максин. А теперь слушай внимательно, псих ты ирландский! Я позвонила Лопесу, доктору Лопесу. Помнишь его? Мужчину в грязной белой куртке, который приезжал сюда, когда у тебя в прошлый раз случился срыв? И который отвез тебя в сумасшедший дом? Там тебя бросили в отдельную палату, где было ведерко-параша, солома на полу и кран с водой. Ты пополз к крану, треснулся головой об пол и заработал сотрясение мозга. Помнишь? Так вот, я сказала Лопесу, что ты снова здесь, и у тебя опять срыв, и если ты нынче вечером не уймешься, тебя утром отвезут в дурдом.

Шеннон (перебивает, громко крича, как испуганный гусь). Уфф-уфф-уфф-уфф-уфф!

Ханна. Ой, миссис Фолк, мистер Шеннон не уймется, пока его не оставят в покое.

Максин. Так почему же вы его в покое не оставите?

Ханна. Я на нем не сижу, и… и кто-то же должен за ним присматривать.

Максин. А этот кто-то – вы?

Ханна. Когда-то давно, миссис Фолк, мне случилось столкнуться с человеком в таком же состоянии, как и мистер Шеннон, так что я знаю, насколько важно дать ему время успокоиться.

Максин. Он не успокаивался, он орал.

Ханна. Он снова придет в норму. Я готовлю ему успокоительный чай, миссис Фолк.

Максин. Да, вижу. Гасите спиртовку. Готовить тут никому не разрешается, кроме китайца на кухне.

Ханна. Но это всего лишь маленькая спиртовка, миссис Фолк.

Максин. Я знаю, что это. Гасите! (Задувает огонь.)

Шеннон. Максин, дорогая. (Говорит спокойно.) Перестань клевать эту леди. Тебе ее не застращать. Стерва никогда не сравнится с леди, разве что в постели, милая, да и то не всегда.

Слышны крики немцев, требующих ящик пива, чтобы взять его на пляж.

Вольфганг. Eine Kiste Carta Blanca.[39]39
  Ящик пива «Карта Бланка» (нем.).


[Закрыть]

Фрау Фаренкопф. Wir haben genug gehabt… vielleicht nicht.[40]40
  Мы уже достаточно выпили… может, хватит? (нем.)


[Закрыть]

Герр Фаренкопф. Nein! Niemals genug.[41]41
  Нет! Достаточно никогда не бывает (нем.).


[Закрыть]

Хильда. Mutter du bist dick… aber wir sind es nicht.[42]42
  Мама, ты толстая… а мы нет (нем.).


[Закрыть]

Шеннон. Максин, ты забываешь о своих обязанностях официантки в пивной. (Говорит обманчиво-ласковым голосом.) Им нужен ящик пива, чтобы унести с собой на пляж, так что выдай им его… А когда сегодня ночью зайдет луна, если ты выпустишь меня из гамака, я попытаюсь представить тебя… юной нимфой.

Максин. В таком состоянии от тебя толку мало.

Шеннон. В твоем возрасте, дорогая, привередничать не к лицу.

Максин. Ха! (Однако не очень лестное предложение импонирует ее практичной натуре, так что она возвращается к немцам.)

Шеннон. А теперь дайте-ка попробовать вашего чая с маковым семенем, мисс Джелкс.

Ханна. Сахар у меня кончился, но есть немного засахаренного имбиря. (Наливает чашку чая и отпивает.) Ой, он еще не совсем заварился, но попробуйте его выпить, а… (Снова зажигает спиртовку.) …следующая чашка будет лучше. (Наклоняется над гамаком и подносит чашку к губам Шеннона. Тот поднимает голову, отхлебывает, но сразу закашливается.)

Шеннон. Тень Цезаря Великого! Да это покруче зелья ведьм из «Макбета».

Ханна. Да, знаю, еще горьковато.

На углу веранды появляются немцы и строем шествуют на пляж пить пиво и купаться при луне. Даже в полутьме их кожа почти фосфоресцирует розовым и золотистым цветом. С собой они несут ящик пива и фантастически раскрашенную резиновую лошадку. Они двигаются, словно во сне, с блаженными улыбками на лицах и запевают маршевую песню.

Шеннон. Исчадия ада с… голосами ангелов.

Ханна. Да, у них это называется «логикой противоречий», мистер Шеннон.

Шеннон (внезапно подаваясь вперед и развязывая ослабевшие веревки). Вырвался! Свободен! Без чужой помощи!

Ханна. Я не сомневалась, что вы сможете освободиться, мистер Шеннон.

Шеннон. В любом разе, спасибо за помощь.

Ханна. Вы куда?

Он идет к сервировочному столику.

Шеннон. Недалеко. К сервировочному столику, чтобы сделать себе ром-коко.

Ханна. А-а…

Шеннон (у столика). Кокосовый орех? Есть. Мачете? Есть. Ром? Тоже есть! Лед? Ведерко пустое. Ладно, нынче вечер теплых напитков. Мисс Джелкс, не хотите ли бесплатного ром-коко?

Ханна. Нет, спасибо, мистер Шеннон.

Шеннон. Не возражаете, если я выпью?

Ханна. Никоим образом, мистер Шеннон.

Шеннон. Вас не раздражает эта слабость, это потакание своим капризам?

Ханна. Ваша проблема не в алкоголе, мистер Шеннон.

Шеннон. А в чем же, мисс Джелкс?

Ханна. Ваша проблема – старейшая на земле. Вам нужно верить во что-то или в кого-то… хоть в кого-нибудь… хоть во что-нибудь… во что-нибудь…

Шеннон. Какая-то безнадежность у вас в голосе.

Ханна. Нет, я не смотрю на это с безнадежностью. На самом деле я открыла для себя нечто, во что можно верить.

Шеннон. Нечто вроде… Бога?

Ханна. Нет.

Шеннон. А во что?

Ханна. В сломанные двери между людьми, чтобы они могли дотянуться друг до друга, пусть даже на одну ночь.

Шеннон. Пусть даже наутро и разбегутся, да?

Ханна. Одна ночь… общения на веранде у отдельных номеров, мистер Шеннон.

Шеннон. Чисто платонически, да?

Ханна. Да.

Шеннон. Я так и думал. А что потом?

Ханна. Крупица понимания друг друга, желание помочь скоротать ночи вроде этой.

Шеннон. Что это за человек, о котором вы сказали вдове, что давным-давно помогли ему справиться со срывом вроде моего?

Ханна. А-а… это. Я сама.

Шеннон. Вы?

Ханна. Да. Я могу вам помочь, потому что прошла через то, через что сейчас проходите вы. И у меня было что-то наподобие вашего призрака, просто назывался он по-другому. Я называла его «синим дьяволом» и… о-о-о… у нас была битва, прямо-таки состязание.

Шеннон. В котором вы безоговорочно победили.

Ханна. Иного я себе позволить не могла.

Шеннон. И как вы одолели этого «синего дьявола»?

Ханна. Я доказала ему, что я сильнее его, и заставила уважать свою силу.

Шеннон. Каким образом?

Ханна. Просто… просто пересилила его. Сила – это то, что уважают призраки и «синие дьяволы». А еще они уважают все приемы, с помощью которых легко паникующие люди преодолевают и перебарывают панику.

Шеннон. Вроде чая с маковым семенем?

Ханна. Чая, ром-коко или просто нескольких глубоких вдохов. Всего, чего угодно, на что мы идем, чтобы ускользнуть от них и двигаться дальше.

Шеннон. Куда?

Ханна. Куда-нибудь вроде этого места. К веранде среди тропического леса с бухточкой внизу, где оказываешься после долгих и трудных странствий. Я не только о странствиях по миру, по поверхности земли. Я о… подземных странствиях… о путешествиях, которые вынуждены совершать люди, одержимые призраками или «синими дьяволами», по темным сторонам своей души.

Шеннон (саркастически). Вот только не говорите, что у вашей души есть темная сторона.

Ханна. Уверена, что нет необходимости говорить такому опытному и образованному человеку, как вы, мистер Шеннон, что у всех и вся есть темная сторона.

Она смотрит на него и замечает, что он ее не слушает. Шеннон напряженно вглядывается во что-то за пределами веранды. Это некая погруженность в себя, не рассеянная, а очень сосредоточенная, какая бывает при безумии. Ханна оборачивает в ту сторону, куда он смотрит. Она на мгновение закрывает глаза и делает глубокий вдох, потом продолжает говорить голосом гипнотизера, словно слова не имеют значения, поскольку он слушает не их, а ее тон и интонации.

Ханна. Все в Солнечной системе имеет свою темную сторону, кроме Солнца. Оно – единственное исключение. Вы меня не слушаете, так?

Шеннон (словно отвечая ей). Призрак в джунглях. (Он вдруг с силой бросает с веранды скорлупу кокосового ореха, вызывая переполох среди лесных птиц.) Хороший бросок! Прямо в морду, и зубы вылетели, как попкорн из аппарата.

Ханна. Он убежал… к дантисту?

Шеннон. Он ненамного и ненадолго отступил, но когда я завтра позвоню, чтобы принесли завтрак, он принесет его с улыбочкой, от которой молоко в кофе свернется, а вонять от него будет… как от гринго в мексиканской тюрьме, всю ночь проспавшего в собственной блевотине.

Ханна. Если вы проснетесь до моего отъезда, я принесу вам кофе… если позовете.

Шеннон (снова обращая на нее внимание). Нет, вы уедете, да поможет вам Бог.

Ханна. Может, уеду, может – нет. Возможно, что-нибудь придумаю, чтобы умаслить вдову.

Шеннон. Вдова неумолима, дорогая.

Ханна. По-моему, я что-нибудь придумаю, потому что необходимо. Нельзя допустить, чтобы Нонно переехал в «Каза де Хеспедес». Так же, как я не могла позволить вам вплавь отправиться в Китай, и вы это знаете. И если для того, чтобы это предотвратить, нужно проявить находчивость, я могу быть очень находчивой.

Шеннон. А как вы справитесь со своим срывом?

Ханна. Я никогда не срывалась, не могу себе этого позволить. Конечно, один раз срыв чуть не случился. Когда-то и я была молодой, но я из тех людей, которые могут быть молодыми, так и не познав молодости, а не познать молодости, когда ты молода – это, разумеется, очень тягостно. Но мне повезло. Моя работа, моя трудотерапия, которую я себе назначила – акварели и быстрые портреты – заставили меня смотреть не внутрь себя, и постепенно в конце туннеля, по которому я пробиралась, я начала видеть слабый сероватый свет, очень слабый сероватый свет, свет мира вне меня, и устремилась к нему. Это было необходимо.

Шеннон. Свет так и остался сероватым?

Ханна. Нет-нет, он сделался белым.

Шеннон. Только белым, а не золотистым?

Ханна. Нет, так и остался белым, но и белый очень хорошо увидеть в конце длинного темного туннеля, который считался бесконечным, из которого могут вывести только Бог или смерть, особенно если… как я… сомневаться по части Бога.

Шеннон. И вы по-прежнему в нем не уверены?

Ханна. Не так сильно, как раньше. Понимаете, в моей профессии нужно вплотную и пристально вглядываться в лица людей, чтобы что-то в них заметить до того, как они беспокойно заерзают и крикнут: «Официант, счет, мы уходим!» Конечно, иногда и даже частенько я вижу вместо лица комок сырого теста, а вместо глаз – кусочки желе. Тогда я подаю сигнал Нонно, чтобы он прочел стихотворение, потому что с такими лицами я работать не могу. Но такие лица – исключения, по-моему, они даже не настоящие. Но в большинстве случаев я все-таки что-то вижу и могу это ухватить. Могу, как ухватила что-то в вашем лице, когда днем рисовала вас с открытыми глазами. Вы еще меня слушаете? (Он наклоняется к ее стулу и пристально смотрит ей в глаза.) Шеннон, в Шанхае есть место под названием Дом умирающих. Там умирают старые бедняки, чьи молодые дети-бедняки привозят их туда доживать последние дни на соломенных подстилках. Когда я в первый раз туда попала, то испытала такое потрясение, что сбежала оттуда. Но потом я вернулась и увидела, что их дети, внуки и смотрители дома пытаются скрасить их дни и облегчить страдания. Они кладут рядом со смертными ложами цветы, конфеты с опиумом и какие-то религиозные символы. Это дало мне силы остаться и рисовать лица умирающих. Иногда живыми у них оставались только глаза. Но, мистер Шеннон, те глаза умирающих бедняков, рядом с которыми лежали призванные облегчить их страдания вещицы, те глаза, в которых едва теплилась жизнь, они, уверяю вас, мистер Шеннон, глядели на меня так же ясно, как светят звезды Южного Креста. А сейчас… сейчас я скажу вам нечто, что под стать сказать лишь старой деве и внучке не очень известного поэта-романтика… Ничто из мною виденного не казалось мне таким красивым, как те глаза, даже вид с этой веранды между небом и бухточкой. А с недавнего времени… дедушкины глаза смотрят на меня тем же самым взглядом… (Внезапно встает и подходит к краю веранды.) Скажите, что это за звуки, которые я все время оттуда слышу?

Шеннон. Это в кафе на пляже играют ксилофонисты.

Ханна. Я не об этом, я о каком-то царапании и шуршании под верандой.

Шеннон. А, вот вы о чем. Работники поймали игуану и привязали ее к столбу под верандой, а та, естественно, пытается вырваться на волю. Но она до конца натянула веревку, и дальше никуда. Ха-ха, вот и все. (Читает из стихотворения Нонно. «С каким смиреньем ветка апельсина / Глядит в светлеющее небо у залива, / Глядит без крика, без молитвы / И без отчаянья на поле битвы».) А у вас есть какая-нибудь личная жизнь… кроме акварелей, портретов и путешествий с дедулей?

Ханна. Мы с дедушкой обустраиваем друг другу дом. Вы знаете, что такое для меня дом? Не собственно здание. Не то, что другие подразумевают под домом, поскольку для меня дом… не место, не постройка… не здание из дерева, кирпича или камня. По-моему, дом – это то, что связывает двух людей, нечто такое, где у каждого есть гнездо… и место для отдохновения, выражаясь возвышенным стилем. Вы меня понимаете, мистер Шеннон?

Шеннон. Да, целиком и полностью. Однако…

Ханна. Вы снова недоговариваете.

Шеннон. Лучше оставим как есть. Я могу сказать что-нибудь неприятное для вас.

Ханна. А я не из тонкокожих, мистер Шеннон.

Шеннон. Что ж, тогда я скажу… (Подходит к сервировочному столику.) Когда птица вьет гнездо, чтобы там жить, она не вьет его на… дереве, которое вот-вот упадет.

Ханна. Я не птица, мистер Шеннон.

Шеннон. Я провожу аналогию, мисс Джелкс.

Ханна. Я думала, вы подводите дело к очередному ром-коко.

Шеннон. И то и другое. Когда птица вьет гнездо, то делает это… с прицелом… на относительное постоянство, а также для спаривания и продолжения рода.

Ханна. Повторяю, что я не птица, мистер Шеннон, я человек, а когда представитель этого дивного рода вьет себе гнездо в сердце другого существа той же породы, то обязательно ли ставить вопрос о постоянстве? Всегда? В последнее время мы с Нонно постоянно ощущаем напоминания о непостоянстве вещей. Возвращаемся в гостиницу, где много раз бывали – а ее уже нет. Ее снесли, а на ее месте модерновый отель – сплошное стекло и сталь. А если старое здание и стоит, то управляющего или метрдотеля, которые всегда нас сердечно принимали, уже сменил кто-то, относящийся к нам с подозрением.

Шеннон. Да, но вы двое все это время друг у друга были.

Ханна. Да, это так.

Шеннон. А когда старый джентльмен уйдет?

Ханна. Да?

Шеннон. Что вы будете делать? Остановитесь?

Ханна. Остановлюсь или пойду дальше… Наверное, пойду дальше.

Шеннон. Одна? Станете одна останавливаться в гостиницах, одна есть за угловыми столиками, которые официанты называют «одиночками».

Ханна. Спасибо за сочувствие, мистер Шеннон, но моя профессия обязывает уметь быстро входить в контакт с незнакомыми людьми, которые очень быстро становятся друзьями.

Шеннон. Заказчики – это не друзья.

Ханна. Они становятся друзьями, если они дружелюбны.

Шеннон. Да, но каким покажется вам путешествие в одиночку после стольких лет странствий с…

Ханна. Узна́ю, когда прочувствую. И не говорите «в одиночку», словно никто и никогда так не путешествовал. Например, вы.

Шеннон. Я всегда путешествовал с полным вагоном, самолетом или автобусом туристов.

Ханна. Это не значит, что вы точно так же не одиноки.

Шеннон. Мне всегда удается сблизиться с кем-нибудь из группы.

Ханна. Да, с самой молоденькой из туристок. Я была сегодня днем на веранде, когда последняя из таких туристок демонстрировала, как вы всегда одиноки в таких сближениях. Чего стоит эпизод в холодном бездушном номере гостиницы, мистер Шеннон, из-за которого вы презираете девушку почти так же, как себя самого. А после вы так с ней вежливы, что, уверена, ее до дрожи перепугала ваша изысканная учтивость, которой вы отплатили ей за небольшое удовольствие. Ваши рафинированные джентльменские манеры, ваше галантное отношение, к которому обязывает положение… Нет-нет, мистер Шеннон, не обманывайтесь, что вы всегда путешествуете с кем-то. Вы всегда ездите один, рядом с вами лишь ваш призрак, как вы его называете. Он и есть ваш спутник во время странствий. А больше рядом с вами никогда никого не было и нет.