Текст книги "Ферзи (СИ)"

Небольшое событие, случившееся за два дня до основного действия

– Да куда ты прёсся! – гаркнули сзади, больно толкнув старика в спину, отчего новенькое ботало на его поясе печально звякнуло.

Его звук бесследно потонул в многоголосом гвалте, царящем на дороге, бесславно слившись с десятком таких же ботал, нервным гудением мётел, криками возниц и равномерным, почти заглушающим нытьём случайных пешеходов. Именно они-то и доставляли основные неудобства. Сперва три крикливые тётки с полными корзинами снеди принялись на все лады ругаться со стоявшим впереди возницей и пару раз порывались отдубасить несговорчивого соседа вязанкой наломанных по дороге лопухов. Потом они же, дружно причитая, пытались выловить забытого в пылу ссоры пацанёнка лет пяти, что успел улизнуть от мамки и с восторгом носился под копытами меланхоличных волов весьма почтенного возраста. Скотину гнали на убой, хотя и владельцу, и наёмному погонщику, и остальным участникам столпотворения в тот момент больше хотелось убить именно двуногого собрата, визжащего во всё горло. Родственницы проказника только нагнетали атмосферу, распихивая людей и волов. Впрочем, бдительные метельщики, надсмотрщиками зависшие в метре над землёй, не дали им под видом операции спасения пропихнуться вперёд и не без моральных потерь отогнали-таки нахальных торговок в конец очереди. Теперь оскорблённые в лучших чувствах дамы лишь невнятно бубнили в своём тесном кружке, костеря всех, начиная с господ радников, заканчивая изобретателями мётел и их водителями.

Сами метельщики тоже не оставались в долгу, нарочито громко отпуская комментарии в адрес неотёсанной деревенщины. Говорили они иронично и пространно, на модный городской манер слегка растягивая гласные и активно жестикулируя руками в ярких прорезных перчатках, тем самым активно оскорбляя не только нарушительниц спокойствия, но и других соседей. Мужики злились, сжимали кулаки, но терпели, привычно принимая городских франтов наравне с душевнобольными. Ну, кто ещё стал бы выряжаться в яркие узкие рубашки с протёртыми западными штанами, да навешивать на папенькины мётлы брелоки и амулеты целыми связками? Уже после первой версты их новенькие, подобранные с тщательной небрежностью, столь соответствующей требованиям столичного вкуса, костюмы по последней западной моде успели изрядно запылиться; приплюснутые шлемы с изящной росписью – съехать набок, а связка вычурных амулетов – нацепить на себя листву с придорожных кустов и мелкий мусор. Свисающие на длинных шнурках их болтуны, новейшей модели, орденами блестели на солнце, привлекая внимание не только менее обеспеченного населения, но и любого ворья. Изящная поросль элиты, всем своим дорогущим, купленным на родительские деньги инвентарём, старалась подчеркнуть, как она устала от всех богатств и условностей высшего света, жаждет свободы, естественности и творчества.

Сложно было на таких обижаться. Бить хотелось, а обижаться не очень.

Да что уж там говорить, и без них атмосфера была напряжённой. За тётками подтянулись ещё несколько пешеходов, один их которых был не так далёк от обращения в угробьца, а потому не стеснялся в проявлении чувств: что-то орал, размахивал руками и несколько раз порывался самостоятельно разрубить шлагбаум. Подлетело ещё две частные ступы и небольшая общественная, выкрашенная в весёлый жёлтый цвет туристических перевозок. Управляющие нервно врубали звуковые оповещатели, пассажиры возмущались и кричали. Пришедшие раньше, и оттого более раздражённые, участники невольного митинга отвечали им в той же манере. Одним словом, гвалт стоял непереносимый.

Из всей этой галдящей толпы заметно выделялся дед Зумак. Высокий, широкоплечий богатырь, всю жизнь проработавший лесорубом и лишь за последнюю дюжину лет растерявший молодецкую стать, он казался седой величественной скалой среди бушующего моря. Не отличаясь и в юности буйным темпераментом, с возрастом сельский силач стал лишь флегматичнее да медлительней, словно вообще разучился получать негативные эмоции и закостенел в каком-то вечном благодушном безразличии к внешней обстановке. Даже сейчас старичок продолжал жевать травинку и тихо мурлыкать себе что-то под нос, поглаживая меж рогов такого же старого и меланхоличного козла с буро-рыжей свалявшейся шерстью. Дед Зумак поправил верёвку на шее своего рогатого товарища. Возможно, отчасти такое выдающееся великодушие старика объяснялось и тем, что на данный момент в очереди он стоял первым, не упираясь носом в чью-либо спину. Хотя свою роль сыграла и частичная глухота на оба уха. Зумак, в отличие от прочих столпившихся, к нуждам отечественной системы телепортации относился лояльно, как-никак его внук на перевалочной станции в Младинце работает. Старик понимал необходимость задержки и важность чистоты линии для транслирующих чародеев и пассажиров специальных капсул, ведь на такой скорости никто не сможет ни затормозить, ни свернуть. Даже больше: он с уважением относился к предпринятым мерам предосторожности, что намертво перекрывали дорогу обычным на вид шлагбаумом.

Конкретно на этом перевале шлагбаум действительно был обычным. Не будут же господа радники, да сам Светлый князь столь нужные для казны деньги переводить на всякую дребедень, вроде защитных оградительных артефактов, когда в княжеском дворце не установлена новая золотая роспись по эмали. Близ крупных городов с перевалочными пунктами ограждения, конечно, были, чтоб никто из важных ратишей не пострадал ни при каких обстоятельствах, а в таком захолустье и не беспокоился особо никто. Умные при сиянии специальных светляков на телепортационных столбах сами не попрутся сквозь линии, а дураков и не жалко. Вот только светляки сияли, шлагбаум был опущен, а люди ждали, и ждали слишком долго.

Огни предупредительно мигнули, обозначая задержку. Народ снова стал волноваться и гудеть. Толстенькая бочкообразная лошадка пасечника, спокойно пережившая все перипетии со склочными тётками и сигналы рассерженных владельцев ступ, неторопливо вытянула вперёд шею и с естественной манерностью цапнула давно маячивший перед мордой цветок на шлеме одного из метельщиков. Заслышав возле самого уха щелчок лошадиных зубов, молодой человек истерично дёрнулся вбок и наотмашь хлестнул нахальную скотину по морде. Опешившая от такой грубости лошадка заржала и, встав на дыбы, попятилась вместе с телегой, хозяином и заготовками для ульев. Сзади истошно заголосила тётка, лишившаяся под колесом забытой корзины с яйцами. От её вопля всполошились престарелые волы, не выдержав обилия нервных двуногих, и с медлительной, но от того ещё более пугающей неторопливостью двинулись прочь с дороги, задевая рогами днище недорогой частной ступы, что нетерпеливыми хозяевами была приподнята на максимально дозволенный уровень. Провод связи на ней, при самостоятельной переделке непредусмотрительно вынесенный наружу, тут же лопнул, и старенькое лётсредство резко крутануло влево, опрокидывая на соседнюю общественную ступу. Господа туристы посыпались из кабины, как перезрелые груши, вопя от ужаса и негодования. Гвалт поднялся пуще прежнего, грозя разродиться качественной массовой дракой с применением подручного оружия и тяжёлой рогатой артиллерии.

Дед Зумак был не настолько глух и свары совершенно не терпел. Неторопливо привязав своего рогатого дружка к раю шлагбаума, старик развернулся к ругающимся и, выставив вперёд громадные натруженные руки, принялся мягко увещевать всех успокоиться. Горячий призыв старика остался без внимания склочников, просто утонув в общем гаме.

Неожиданно по линии прошла волна вибрации. Не привычного потрескивания телепортационного потока, а глухого инфразвукового импульса, пробирающего до костей. Люди и животные испуганно замерли, сбившись в дрожащую кучу, как загипнотизированная хищником стайка мелких грызунов. Вторая волна прошла ближе, рассыпая по линии красно-белые искры и буквально оголяя кроны ближайших тополей и ив мощным откатным импульсом. Поднялся ветер, трещали деревья, отчаянно кричала скотина и отчего-то наёмный погонщик. С безысходным блеянием взлетел в воздух старый перепуганный козёл вместе с сорванным шлагбаумом. Раздался пронзительный свист... и всё резко стихло.

Пока дорожная пыль, сорванные листья, и мелкие ветки в напряжённом от чар воздухе неторопливо опускались на землю, испуганным зрителям открывалась странная и по-своему невозможная картина. Среди словно обгоревшей и качественно взрытой проплешины, образовавшейся на перекрестке, стоял, вытянувшись в струнку, чудом уцелевший шлагбаум. С его тощей ноги, изрядно потрёпанной и лишившейся краски, на крепкой самодельной верёвке висел несчастный козёл. Точнее козлом, наверное, была какая-то часть, того, что всё-таки поддавалось определению. Иными словами, с погнутого шлагбаума свисало нечто, напоминающее кокон инопланетного мутанта. Скрюченное, словно в эпилептическом припадке, тело покрывали клоки рыжей шерсти, крупные и некогда сильные конечности перемежёвывались с тонкими копытами и вывернутыми наружу потрохами, повёрнутая под нереальный углом голова загибалась возле лопатки, а из спины торчали знакомые до боли рога. Козлиная голова, всё ещё привязанная верёвкой к шлагбауму, оказалась почему-то в районе человеческих колен, и взгляд её остекленевших глаз был более чем укоризненным. Из надорванного рта человеческой головы сочилась струйка бурой крови, что, в принципе, удивления уже не вызывало. Под уродливым трупом в небольшой прокоптившейся дочерна воронке, напоминающей след от резкого торможения, в позе пережёванной морской звезды лежал мужчина.

Дед Зумак на правах старшего и первого опомнившегося осторожненько обошёл монстра и тыкнул в мужика веткой, проверяя его причастность к нечисти. Раскинувшийся тоже был порядком потрёпан: из рубашки в районе груди и рук были вырваны целые лоскуты ткани, передняя планка его чёрного плаща робко выглядывала из-под козлиного копыта, а вся нижняя половина лица подозрительного человека вообще напоминала кровавую массу. Тем не менее, он определённо был жив.

От удара палкой приоткрылся сразу один глаз, потом другой, потом мужчина неверяще провёл по груди подрагивающими руками, схватился за голову, ощупывая свои короткие обгоревшие патлы, рваными прядями закрывающие лоб, и, слегка морщась, провёл по лицу. Стёртая ладонями в некогда белоснежных перчатках кровь, показала, что мужику жутко повезло и челюсть осталась на месте, хоть кожа и оказалась местами вырвана. Странный субъект немного отстранённо взглянул на свои руки, потом, приподнявшись на локте, осмотрел получившегося монстра и, запрокинув подкопченную голову, громко засмеялся. От его смеха подтянувшиеся было к месту аварии свидетели боязливо отступили на полшага. Уж очень от этого веселья качественной истерикой веяло, а кто знает, чем эти истерики у чародеев заканчиваются. Впрочем, порыв к радости у мужчины быстро иссяк, и жертва аварии вполне бодро поднялась на ноги, лишь незаметно потирая поясницу. На глазах у ошарашенной публики он обошёл то, что стало с его товарищем, попытался вытянуть из плеча монстра пучок длинных светлых волос, потом досадливо поморщился и щелчком пальцев испепелил лишнюю прядь вместе с обрывками плаща и рубашки.

– Господа, – с наигранным энтузиазмом и широченной, отчего-то ужасно пугающей улыбкой обратился он к собравшимся, попутно останавливая сочащуюся из ран кровь и поправляя на плечах обрывки плаща, – а кто подскажет мне, где ближайший межевой камень?

День первый

Родившийся над холодным северным морем в объятьях неприступных нагих скал ветер жадно впивался в разгорячённую, изнывающую после недели палящего солнца землю. Его стремительный поток нёсся по равнине сокрушительными порывами, мириадами сквозняков скользил меж зданий городов, вяз в кронах рощ и будоражил гладь озёр. Не ждавшая его появления природа растерянно сжималась и замирала, впитывая столь долгожданную прохладу и трепеща перед неумолимой мощью. Стремительный и могучий, он, как оголодавший пёс, рвал свои невидимые цепи, несясь к богатому на живность югу. А следом за ночью его загула услужливо семенило очередное утро. Чуть более холодное, чуть более ненастное, но такое же обыденное. Лишь что-то неуловимое, больше похожее на тихий трепет, не предвещало этому утру ничего хорошего.

Сероватые небеса ещё не тронутые робким предрассветным румянцем грузно обвисали полным влагой брюхом, в любую секунду готовые разродиться мелкой изморосью. Их непомерная рыхлая масса сумерками стекала по стволам деревьев, распыляясь в мелкий влажный туман, столь чуждый для этого времени года. Сквозь его мутноватую зыбкость неровными тенями проступали очертания голых, наспех белёных стен, чей вид невольно напоминал о заброшенных после Чёрного понедельника городах-призраках. Казалось, в любой момент из-за неясных стволов деревьев может выглянуть мутант, или из-за поворота покажется стая одичавших собак-людоедов, или сероватая дымка дёрнется облаком остаточной энергии и набросится на несчастную жертву, изменяя её ткани и разум. В тишине пустой площадки перед ступницей раздавалось угрожающее потрескивание и шипение старого приёмного артефакта. По нити чародейской паутины, на которую он был настроен, ещё не передавали никаких новостей, но отчего-то создавалось ощущение, будто загадочный кто-то на том конце импульса хрипло стонет и скрежещет ногтями по металлу. Его судорожным стенаниям вторило унылое поскрипывание подвесных табличек с полустёртыми названиями рейсов, да сонный посвист ветра в молодых тополях, что небольшой рощицей отделяли ступницу от жилого квартала. Меж стволов залегала тьма, тщательно смешанная с туманной взвесью, а в её недрах уже скалили клыки оголодавшие мутанты.

Резкий порыв ветра сорвал со стенда пообтрепавшееся объявление и, яростно набросившись на ни в чём не повинную бумагу, погнал мимо ряда скамеек. Возле крайней, в облаке пара, выдуваемого из щели в трубе обогревающей установки, виднелась стройная женская фигурка. Ни короткие, едва прикрывающие плечи волосы, ни грубые штаны, ни тяжёлый, явно великоватый шарпан не могли никого обмануть. Девушка зябко ёжилась под порывами ветра, но ближе подходить не решалась, лелея ущемлённую гордость. Под самой щелью в луже собственной мочи валялся не отошедший от приступа угробец, и его соседство не было для неё сколь-нибудь желанным. От твари нещадно разило, а горячий воздух лишь усиливал амбре.

– Кирасавица-а-а, – невнятно из-за выбитых зубов протянул угробец, похабненько хихикнув.

Девушка непроизвольно вздрогнула. Не то, чтобы определение твари ей совсем не подходило, она определённо была мила, хоть и выглядела слегка болезненной из-за бледной кожи и угрюмых теней под глазами. Правильные, хоть и слишком волевые для девушки черты лица, вполне гармонировали между собой, создавая образ если не ослепительно красивой, то вполне симпатичной особы. Портили его разве что тёмно-зелёные, почти чёрные глаза. Слишком умным было их выражение, что, как известно, в мужском представлении дам совершенно не красит. Взгляд юной (это условие является наиболее важным) девушки должен быть ясным, весёлым, восторженно-влюблённым и незамутнённо-чистым, чтобы не отвлекать внимания от молодой кожи, подтянутой фигуры и интригующего наряда. Эта же особа взирала на окружающих с таким выражением, будто примеривалась, как удобнее штопором выковырять собеседнику глаз. Впрочем, угробьца такой взгляд даже не покоробил, ввиду отсутствия разума и самоуважения.

– А как тя звать? – не унималось существо, пытаясь подняться на ноги и познакомиться поближе.

Тяжело вздохнув, девушка поспешила покинуть зону случайного отопления и в который раз пожалела, что вместе с разумом заражение не повреждало речевой аппарат. Угробьцев она не переносила на дух, несмотря на то, что была не хуже других просвещена о возможности любого человека деградировать до подобного состояния. У неё даже не получалось на манер нынешней молодёжи потешаться над их ужимками и кривляньями. Для подобного эти существа были ей слишком отвратительны.

– Во те цаца! Ужо и нос воротит, краля крашена! Подумаешь...

Что вещал ещё угробец, девушка уже не слышала, поскольку предусмотрительно отошла на другой конец площадки. Со стороны создавалось впечатление, что её трясёт от холода и лёгкого испуга, ведь не всегда угробьцы были так безобидны, как это хотели преподнести представители власти. И, слава Триликому, что впечатление было именно таким, так как судорожно сжимавшие предплечья пальцы начало сводить от прилившей к коже энергии.

"Спокойно, дорогая, держим себя в руках, – не переставая, повторяла про себя девушка, упрямо игнорируя всплывающие в памяти заклятья. – Помни про смертную казнь для некромантов. Помни про смертную казнь".

Неприглядная правда её метаний заключалась в том, что девушка до дрожи хотела разделаться с грязной, паразитирующей тварью, посмевшей обратиться к потомственной ратишанке, да ещё в такой непочтительной форме. Острый, хотя и не лишённый многоногих обитателей ум уже выстраивал десятки запрещённых заклятий, преобразованных из обычных тенеглядских заклинаний и формул. Частичное расширение – позволяет разорвать тело посредством нарушения ауры. Усмирение – глубокий летаргический сон с постепенным отмиранием души. Выветривание – действие по ...

Блондинка жалостливо взглянула в неосвещённое окно ступницы, где в небольшом зале ожидания скопилось десятка два сонных и озлобленных горожан, не особо желающих ждать свою ступу на пронизывающем ветру. Девушка же, напротив, не жаждала влиться в их хмурый коллектив, чтобы досиживать оставшееся время в душном, пропитанном запахами пота, пива и солёных блинцов общественном гробу. Большие скопления простого народа, отличающиеся высоким уровнем альтернативной культуры, всегда действовали на неё удручающе, но в данном случае, наверняка, помогли бы справиться с подступающим раздражением и раздраконенной паранойей. Чародейка уже мысленно подготовила себя к походу в реалии малобюджетных транспортных служб.

– Яританна Чаронит!! – возмущённо гаркнули над самым ухом, отчего несчастная жертва чужих голосовых связок невольно подпрыгнула. – Какого рожна, я тебя спрашиваю, ты торчишь здесь, когда я жду тебя там!?!

Голос Алеандр Валент, хоть никогда и не отличался выдающейся силой, мог при особых стараниях звучать резче пожарной сигналки, и травница этим беззастенчиво пользовалась. Сейчас маленькая травница язвительно кривила губы в подобии улыбки и воинственно поблёскивала глазами из-под густой чёлки. Выглядеть грозной у неё никогда особенно не получалось, отчасти из-за невысокого роста и субтильной фигурки, отчасти из-за слишком мягких и невыразительных черт лица, но в основном из-за покладистого, не склонного к длительным конфликтам характера. Хоть Алеандр и умудрялась ворчать на всё вокруг, по пять раз на дню кидаться в перебранки и с упрямством вола игнорировать чужие советы, к серьёзному противостоянию или потасовкам склонности всё же не имела, ограничиваясь глубокой обидой или предусмотрительным игнорированием.

– А ты в "там" к кассе подходила? – не убоявшись травницкого гнева, Танка плотнее запахнула полы шарпана. – Там было миленькое такое объявление, что все телепортационные линии перекрыты в связи с какой-то аварией под Завельем.

– Так надо было меня там и подождать!

– Я там двадцать минут ждала! Тебе стало бы легче, найди ты околевшую меня под перевалочным пунктом?

– Вместо этого ты предпочла околеть под ступницей! Поздравляю!

Если Валент и можно было назвать ранней пташкой, то этим несчастным пернатым была убившаяся об дуб сова, считающая себя птеродактилем. Во всяком случае, на мир она смотрела так же добро и ласково. На пробегающих мимо мышей не набрасывалась и то хорошо, потому что в хмуром настроении тихая и кроткая Эл запросто могла вспомнить о почётном звании Травителя года.

– Зато я уже купила билеты и вычла стоимость твоего из того долга за стоимость провианта, так что разницу отдам уже на месте, аки мне это окружение очень не нравится, – примирительно улыбнулась духовник, не желая продолжать конфликт.

– Угум, окружение явно не ахти, – согласно кивнула травница, недовольно покосившись на ползущего в сторону рощи угробьца.

Замечание по поводу денег было благополучно опущено, ибо экстренные утренние сборы как-то не предусматривали таких мелочей, как оговорённый заранее паёк, деньги для подстраховки, листы для конспектов и прочие малозначительные для травницы детали. Её вчера куда больше волновало недоделанное панно из сухофруктов для их маленькой семейной гостиной, транслируемый по шару заграничный сериал о шпионке-Бетси, стенания Маниры по новому поставщику тканей и неудобные парадные туфли. Эл даже не стала идти переворачивать сушащиеся на чердаке травы, сославшись на приступ депрессивной меланхолии. Признать подвигом стоило уже то, что девушка нашла в себе моральные силы подняться в такую рань и прилететь в Смиргород. Не без пинка заботливого родителя, конечно, но уже что-то.

Сверху раздался скрежет приёмного артефакта и неприятные скрипы, будто усиливающий звук механизм пытался откашляться от голубиного помёта, сотрясая при этом всю крышу. Сквозь треск и шипение прорвался профессионально-гнусавый голос позёвывающего диспетчера:

– Ступа, следующая до...

Куда следует ступа, услышать подмастерьям второй ступени было не суждено. Небольшая, но очень настойчивая толпа, едва не снеся с петель двери ступницы, ринулась на штурм старенького лётсредства, словно грешники к неохраняемому выходу из пекла. Впереди общепризнанным авангардом неслись почётные, разумеется, глубоко больные и немощные старушки, волокущие на себе настоящие баулы с продуктами, сельхозинвентарём и прочим хламом. Изредка вперёд них пыталась прорваться тройка амбалистых трудяг с натянутыми на макушки шапками, которые держались только за уши и отсутствие интеллекта. Основа и надежда страны, как любил повторять в публичных выступлениях Светлый князь, с переменным успехом уворачивалась от бабкиных сумок и беспрестанно матюгалась. За ними с упорством таранного орудия неслись женщины такого же рабочего класса и соответственного словарного запаса. Многие из них волокли за руку разновозрастных отпрысков, полусонных, но умудряющихся даже в таком состоянии капризничать и хулиганить. Несколько мужчин постарше, прокуренных, сонных и тоже не особенно любезных, бежали следом, готовые при возможности отбиться силой, но просто не успевающие столкнуться с более расторопными конкурентами. Завершал погоню пьяноватый старичок самого затрапезного вида, никак не желающий переходить в надлежащее состояние угробьца, поэтому, оставаясь по факту человеком, не слишком отличался от валявшегося под ступницей существа.

Не успела Эл даже возмутиться бесцеремонностью и откровенным хамством, оттолкнувшей её в сторону старухи, как Танка схватила компаньонку за руку и поволокла вместе со всеми. В отличие от подруги, у духовника в подобных ситуациях включался мутировавший охотничий инстинкт и она, не осознавая себя частью толпы, тем не менее, стремилась её возглавить, а лучше расколоть и обвести вокруг пальца. Особенно если на кону стояло что-нибудь стоящее, по мнению Чаронит. Впрочем, в этот раз девушка вела себя подозрительно спокойно: не подныривала под руки, не наступала на ноги и даже не пыталась особенно запугать конкурентов своим профессиональным взглядом. Если бы толкотня была чуточку меньше, Валент непременно бы этому удивилась, но сейчас главной задачей стало не распрощаться с сумкой и сохранить в целости все шлейки.

– Уф! Приземлились! – с облегчением и затаённой гордостью в голосе выдохнула Танка, протаскивая травницу на отвоёванные с боем места.

Травница рассыпаться в благодарностях не спешила, хмуро рассматривая свежий след чужого протектора на ткани светлых летних туфелек, слишком опрометчиво натянутых сегодня, как видно, исключительно впопыхах. Несколько болезненных тычков, один шлепок по заду и вдавившийся в синяк локоть соседа никак не добавили ей любви к окружающей обстановке.

– Ты не волнуйся, – попыталась улыбнуться Яританна, ёжась от пронизывающего до костей сквозняка, что ловко орудовал сквозь щели в боковых стенках ступы.

Давно ободранный брезент со следами жизнедеятельности дорвавшихся до чернил подростков и раньше не особенно справлялся со своей защитной задачей и на больших скоростях лишь добавлял к постукиванию старого механизма дополнительное похлопывание. От тумана же он раскрыл весь потенциал своей грошовой натуры и оплыл по тощим деревяшкам лоскутами лягушачьей кожи. Духовник несколько раз брезгливо тыкнула в такой "оплывок" пальцем и с омерзением заложила между собой и стенкой тощенький рюкзак.

– И долго нам ещё? – с угрожающей, просто сочащейся убийственным раздражением интонацией прожженной старой девы поинтересовалась травница, в который раз снимая с плеча чужую сумку и отпихивая собственной чёй-то зад от лица.

– Минут пятнадцать-двадцать.

– Скажи мне, гений мысли, – пропыхтела Эл, мстительно наступив на ногу соседу в попытке отомстить за собственную обувь, – на кой ляд мне нужно было полчаса добираться до Смиргорода, столько же торчать в ожидании транспорта и пятнадцать минут лететь в этом дурневозе, если Корени от нас находятся всего в получасе лёта?

– Ага, – меланхолично кивнула Танка, – вот только ступы с ту сторону не летают, твой разлюбезный братец скоростную метлу нам сделать не удосужится, а на твоей разломайке, хорошо если до межевого камня доберёшься.

– Не такая уж она и разломайка, – всерьёз обиделась за свою старую любимую метёлку травница, нахохлившись, как маленькая амбарная мышь. – Между прочим, такие модели выпускались ещё...

Длительную и наверняка чрезвычайно познавательную лекцию об истории отечественного мётлостроения, изобилующую лирическими отступлениями на тему стиля, технических показателей и парочки бородатых анекдотов, Яританна с чистой совестью пропустила мимо ушей. Сбив с компаньонки угрюмо-ненавистнический настрой, она посчитала свою миссию по спасению окружающих выполненной и, натянув на голову полу шарпана, погрузилась в спасительную дрёму.

***** ***** ***** ***** *****

Звучала музыка. Тяжёлые глухие удары барабана, отсчитывали нудный монотонный ритм затухающего сердца. Тянули высокую нестерпимо длинную ноту трубы. Печально и удручающе агонизировала дюжина скрипок. И лишь одна, неизвестно как затесавшаяся в их коллектив свирель выдала звонкий задорный перелив, но тут же испуганно затихла и потянула общую плаксивую песнь без начала и конца. Не так следовало звучать этому траурному маршу. Ему бы лететь, подобно боевому грифону, гордо и звонко, славить почившего во цвете лет человека во всём его величии и силе. Громыхал бы боевым кличем тугой барабан, разжигая в крови азарт и благоговейный трепет, что смешивали бы восторг и ужас. Пронзительно и браво пели бы трубы подобием радости, что дарил человек при жизни. И лишь одинокая свирель нежнейшими трелями вливала бы в их мелодию лёгкую чистую грусть утраты и хранимую в сердцах собравшихся любовь к погибшему. Чтобы запомнили его таким: бравым, мощным и не сломленным; чтобы в душе каждого услышавшего отпечатывалось его имя, чтобы трепетали в предвкушенье небесные кущи! И мчалась бы последняя хвалебная песнь, великая, каким был и сам человек.

Да и оркестр был военным, в конце концов.

Вот только музыку заказывала безутешная вдова по себе и для себя. Поэтому инструменты рыдали в подобии воплей убитой горем женщины, а не призыва уходящего в последний бой мужчины. И эта мелодия не доставляла удовольствия никому, за исключением, пожалуй, самой вдовы и её ближайшей наперсницы и по совместительству секретарши усопшего. Женщины двигались сразу же за гробом, бережно и торжественно поддерживаемом плечами шести рослых миловидных стражников из почётного княжеского караула. Эти холёные юноши, что отбирались из числа всех жителей княжества едва ли не с геометрической линейкой, да огромная вязанка цветов – вот и всё, что Светлый князь сподобился выделить на прощание с бывшим Главой Замка Мастеров.

Лично явиться на торжественное погребение Калина Ататаевич не решился, под влиянием очередного приступа паранойи и мании преследования. Впрочем, вероятность того, что все его опасения оправданны была велика как никогда. Опасные шепотки, уже полгода бередившие покой разнообразных кулуаров, от княжеской резиденции, до любого, даже самого дешевого клуба, всё больше крепли, обрастая пугающими, иногда просто шокирующими подробностями. То тут, то там бесследно исчезали люди. Тихо и незаметно освобождались места простых служащих, заменяясь такими же простыми, безликими и ненужными законопослушными гражданами. Чуть громче и скандальней растворялись в тени лица знатные и популярные, чьё отсутствие неизменно бередило чародейскую паутину, вызывало резонанс в культурном и окультуриваемом мире и волновало серую безликую массу простых обывателей. Самопровозглашенные звёзды искрились, чадили, вспыхивали в бессмысленном сопротивлении, но послушно впитывались тенью. Не слишком-то велик выбор. Будь ты хоть простым дворником, хоть старшим министром, если того пожелает Светлый князь, ты станешь человеком тени или земли. Что ж, коль подходить с такой стороны, то определённый выбор всё же наличествовал.

Теперь же шепоток столичных сплетников сочился сладким ядом. Глава Замка Мастеров, получивший за безукоризненную службу ратишанство, с младых ногтей обретавшийся в шпионском корпусе, сперва Царском, а после отделения, в княжеском, считавшийся лучшим Мастером-Боя последнего десятилетия, мёртв. Сошёл с арены аккурат после вводимых Светлым князем реформ Академии Замка Мастеров. Погиб, когда по Новокривью одна за другой начали появляться зоны аномалий, а городские сумасшедшие на все голоса тянули песнь про Комету и пришествие Кровавого Князя. Был убит в момент значительного ослабевания власти служителей Триликого над умами и душами простых носителей большого и малого золота. Был убит. Пусть свидетели клялись, дорожные службы божились, а поисковиковый духовник разводил руками. Никто особенно не сомневался, что имело место убийство. И не столь важно было жадной публике, как мог погибнуть столь высококлассный чародей. Единственным острым и самым пикантным моментом был вопрос: кто именно пожелал устранить неудобного Мастера и не объединилось ли для этого несколько злопыхателей. Поскольку точных врагов молва и общественное мнение ещё не вычленили, то на торжественные похороны явились все. Кто просто отдать последний знак уважения выдающемуся чародею, кто поглазеть на окружающих и всласть насытится свежайшими новостями, кто просто покрасоваться, шагая внушительной толпой через всё Новокривье с оркестром, цветами и льющимся из жезлов иллюзорным огнём.