Текст книги "Ферзи (СИ)"

Автор книги: Татьяна Чернявская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 45 страниц)

***** ***** ***** ***** *****

Как правило, в семействе Важич в столь ранний час ужины не проводились. Для этого подходили густые чернильные сумерки, когда по улицам «Золотого поселения» зажигались старомодные золотистые фонари, а рачительные слуги затаскивали в подвалы садовую мебель от редких, но весьма ушлых воров. Тогда в большой столовой открывали окованный бронзой буфет, доставая дорогую надаренную не годами, а десятилетиями посуду, фруктовый хлеб, слегка заветренный без необходимых заклятий, и всевозможные вазочки со сластями. Маленькие, зачарованные на мягкое винное свечение огоньки, всплывали из своих ниш, зависая над длинным, устланным белоснежной, казалось, даже похрустывающей скатертью столом картой звёздного неба. Кухарка, закончив с украшением блюд, должна была непременно сама подойти и ударить в небольшой, но зычный гонг, торжественно приглашая хозяев к столу. Как правило, на этом торжественность семейной трапезы и заканчивалась, поскольку к тому времени, как хозяйка вальяжно спускалась из будуара, благоухая розовой водой, её муж и шебуршной младший сын уже успевали спешно и совершенно некультурно перехватить что-нибудь со стола и унестись обратно, а старший сын, зачастую, ещё раньше уволакивал свою порцию в кабинет или сразу в лабораторию. Как бы ни расстраивалась госпожа Важич, полученное ратишанство сказалось на устое их дома весьма вычурным образом, не затронув столпов, но здорово поправив общий фасад уважаемого семейства.

Сегодня, впрочем, сердце безутешной вдовы в кое-то веке могло радоваться тихому семейному ужину, соответствующему всем столь тщательно преподносим в благородном обществе канонам. Была и вычурная сервировка, и тихие невидимые слуги, создаваемые специальными встроенными в стены столовой артефактами, стоившими небольшое состояние бывшему Главе Совета, даже музыка присутствовала, хотя вопли приличествующей скрипки не выносила и сама Альжбетта, не говоря уже о других домочадцах. Для такой роскоши, правду, пришлось собрать на стол куда раньше положенного срока, соответствующего открытию элитарных клубов, но с этим вполне можно было смириться, как и с тем, что заказанный ужин оказался ещё не готов и приходилось душиться оставшейся с обеда отварной говядиной с тушёными в сливках грибами и парочкой обжаренных на костре баклажанов. Вино также не успели заказать из подвалов, сделав семейный ужин совсем уж благонравным. Однако все лишения стоили того, чтобы усадить за стол вечно отсутствующее чадо, уже почти неделю довольствующееся неразумными перекусами вне родных стен.

– Почему ты так рано вернулся? – заботливо уточнила Альжбетта Важич, склоняя на бок аккуратную головку и лучезарно улыбаясь, так и источая материнскую любовь и ласку на сидящего во главе стола сына.

Араон Артэмьевич её восторженного настроя относительно "тихого семейного вечера" совершенно не разделял, с радостью бы предпочтя ему копание в успевшей заново нарасти горе отчётов: подложных и истинных. Дела в Замке обстояли настолько паршиво, что если бы не желание отомстить убийцам отца и природное маниакальное упрямство, юноша определённо предпочёл бы сложить с себя полномочия и уйти работать на погосты хоть обычным стражником. Прямолинейная и порядком вспыльчивая натура молодого чародея задыхалась в паутине подковёрных интриг и хитросплетении утончённого этикета, требуя немедленно разобраться с виновными раз и навсегда. Мастер чувствовал, как стремительно теряет связь с реальностью, уносясь по течению бурлящего потока в кем-то уже любовно вырытом и исправленном русле. Даже будучи пешкой в игре хитроумной тётки и её приспешников, раненый и лишённый средств воздействия он чувствовал больший простор для манёвров, был кураж, вера в собственные силы, лёгкий налёт вседозволенности. В окружении условностей, политесов и бесконечных оговорок, когда за каждым шагом могильными гулями следят толпы "доброжелателей", а непосильная, раздутая до невероятных размеров ответственность не позволяет, даже мелких житейских вольностей, молодой человек с ужасом ощущал, как вязнет и деревенеет наподобие тех жалких марионеток из детского театра. Ярость и сила клокотали в душе, не имея возможности вырваться из-под тугой размалеванной маски, грозя разорвать навязанное духу тело или изойти на пар, оставив пустую оболочку. Араон постарался отогнать подальше упаднические мысли и покорно ждать утра, когда Ихвору предстояло прислать ему предложенный Алей составчик.

– Я уточняла, – продолжала журить безолаберного наследника уважаемая и глубоко несчастная вдова, подкладывая себе в тарелку наименее раскисшие куски мяса, – тебе необходимо ещё дня два пробыть в лечебнице, пока не будет точно установлен состав яда! Совсем не думаешь о последствиях! Я так переживала! Так переживала!

– Я знаю, – непривычно холодно ответил молодой человек, которого начали порядком утомлять бесконечные пляски возле своей персоны. – Я слышал, как ты переживала. Все пациенты слышали. Вроде один банкир даже из элефонского сна вышел.

– Что ты такое говоришь? – искренне возмутилась женщина, хватаясь за сердце и даже слегка подпрыгивая на месте. – Как можно быть таким бесчувственным? Я так переживала за тебя! У меня едва сердце не разорвалось! До сих пор, как вспомню, что-то заходится... Кошмар! Все эти пробирочки, скляночки, иглы, как вспомню, как тебя рожала...

Долгую и невероятно слезливую историю своего появления на свет Мастер-Боя слышал нередко и в разных, подобающих случаю вариациях. Она не особенно отличалась от истории рождения старшего брата, что зачитывалась уже Ихвору и была столь же наполнена муками и трагизмом. Арн подцепил на вилку совершенно неаппетитный, после недавнего отравления тушеный маслёнок и в который раз принялся продумывать вступительную речь для завтрашнего Совета, обещавшего ввиду недавнего роспуска, разгрома кабинета Главы и нескольких нападений быть особенно жарким.

– Ах, – госпожа Важич всплеснула пухлыми ручками, привлекая внимание собравшихся и заставляя вяло ковыряющуюся в своей тарелке невестку и вовсе выронить прибор, – Арти, всегда говорил, что я слишком чувствительная для таких разговоров.

– Именно поэтому ты напала на двух Старших мастеров и разгромила кабинет третьего? – словно между делом поинтересовался чародей у разошедшейся родительницы. – Безусловно, на это способна только очень слабая женщина.

– Этой кикиморы не было на месте – что мне оставалось делать? – на миг выйдя из образа страдающей матери семейства, совсем по-мещански огрызнулась Альжбетта, вздорно фыркнув. – Не передёргивай! Речь идёт о здоровье моего любимого сына! Единственного, попрошу заметить! Я что должна терпеть? Я не желаю, чтобы здоровью моего мальчика что-нибудь угрожало! В конце концов, он Глава Совета!

– Вот именно, Глава, – едва не зарычал Араон, с угрожающим стуком опуская на столешницу внушительный кулак и почти не морщась от боли в раненой руке. – И ты своим поведением дискредитируешь меня перед остальными представителями. Мой авторитет не особо высок и без истеричной дуэньи.

– Как ты с матерью разговариваешь? – перешла на визг почтенная госпожа Важич, яростно сверкая глазами и добавляя в голос прошибающую даже каменные стены слезливость. – Чёрная неблагодарность! Какой позор! И это мой сын!?! Моя единственная кровиночка!

– Прошу прощения, – тихонько и как-то неуверенно подала голос всегда тихая и немногословная женщина, неловко прерывая пламенную речь разбушевавшейся свекрови, – разве Ихвора искать не будут?

Дилия с надеждой посмотрела на деверя, не смея на пример Альжбетты поднимать волнующую тему более остро и пытаясь донести степень своего страдания и беспокойства исключительно силой взгляда. Араон, пожалуй, даже ощутил бы перед ней определённую неловкость, если бы наперекор сложившейся в доме традиции, попытался увидеть в невестке более волевую и цельную личность. Волоокая, покорная и всепрощающая Дилия в своей кротости и мимолётном жеманстве вызывала в нём неосознанную неприязнь, граничащую с лёгкой брезгливостью даже в сложившейся ситуации.

– Вот правильно! – не пожелала сбавить оборотов излишне энергичная в желании выговориться женщина, не удосужившись даже повернуться к невестке. – Подумал бы о Дильке! Она же беременна! Ей нельзя волноваться! Подумать только! Моя бедная внученька скоро родиться, а в доме такой бардак! Не подготовлена игровая, не собран штат повитух, не выбрана родовая. А ты ничего не делаешь!

– Я должен всем этим заниматься? – хмуро уточнил Мастер, уже который раз пожалев, что не пошёл отлёживаться в разгромленный кабинет на остатки распотрошенного дивана.

– А кто ещё!?! – эмоционально подскочила со стула госпожа Важич. – Ты её отец!

– Н-да? – удивлённо изогнул бровь молодой человек, основательно теряясь в вопросах генеалогии и крайне слабо представляя на больную голову, кого из трёх присутствующих в столовой женщин ему только что пришлось удочерить.

– Не делай такое лицо, Арни! – подбоченилась грозная блюстительница прав нерождённых младенцев, становясь на удивление похожей на сына, когда тот отчитывал мелких посыльных. – Ты прекрасно понимаешь, что я не позволю своей внучке родиться сиротой! Ты женишься на Дильке и сделаешь её порядочной женщиной! Я уже отнесла в храм ваши личные карточки и договорилась со служителем Триликого насчёт прошлого брака, так что на следующей неделе...

У ошарашенной такой "счастливой" новостью невестки очередной раз выпала из рук вилка и отскочив от столешницы вонзилась в длинноворсный ковёр. Под её совершенно немелодичный звон со своего места поднялся и молодой чародей, угрожающей громадой нависая над полупустым столом.

– Ты можешь хоть сама на ней жениться, если снова договоришься! – совершенно непочтительно гаркнул Араон и, коротко кивнув побледневшей Дилии, покинул столовую.

Растерянная и сообразившая, что явно перегнула палку, Альжбетта Важич ещё что-то причитала ему вслед, захлёбываясь в слезах и, кажется, упала в обморок, но Главе Замка Мастеров сейчас не было до её переживаний особого дела. Парочка проглоченных грибов и ломоть хлеба неприятно скребли по стенкам пострадавшего от зелья желудка, намекая на возможность нового приступа, а клокочущее в груди раздражение требовало срочно что-нибудь разгромить. В прежние времена Арн непременно бы запустил парочку боевых светляков в каменных атлантов у лестницы, благо они и не такие заклинания переживали во время буйной юности младшего Важича. Теперь же приходилось сдерживать неуместные порывы, разбираться с последствиями которых пришлось бы так же самому.

– Господин Маршалок? – деловито и, пожалуй, немного грубо уточнил молодой человек, активизируя специальный, припрятанный в отцовских тайниках болтун, когда дверь его комнаты плотно затворилась, набрасывая встроенный полог тишины. – У меня есть для вас интереснейшее предложение...

***** ***** ***** ****** *****

Крупные тяжёлые капли, выстывшие в небе почти до состояния града, с зычным, громоподобным стуком ударялись о крыши домов, выбивали дробь из стеленных деревом и сланцем порогов, угрожая повредить не укрытые ставнями окна. Их чёрные угрюмые вместилища рыхлыми чревами, задавившие звёзды и робкие блики луны, нависали над самой кромкой леса, отекая своими краями на крестьянские поля, подобно моровой язве. Далеко, на самом краю горизонта, ещё проглядывали слабые созвездия, неловко означая на беспросветном небосклоне ненужные спящим стороны света. Но и их скромные блики стремительно тухли, поглощаемые массой надвигающихся туч, что гнались с севера бездушными злыми ветрами, несущими холод и запах моря.

Тёмная мужская фигура, стоящая на помосте казалась эпицентром нарождающейся бури, её гневным прародителем и мрачным властелином. Будто в холодной темноте грозовых туч метались тёмные заклятья, спущенные с цепей чернокнижником, жаждущим мщенья. Яростный ветер бросался в спину, то завывая в лесу диким зверем, то покорно скуля меж бараков за плотным забором. Мужчина бесстрашно стоял перед ним, не поддаваясь ни угрозам, ни мольбам безумной стихии. Нет, мужчина не любил бурю и не был поклонником ураганных ветров. Просто ветер любил его, и с этим ничего нельзя было поделать, как невозможно было объяснить сумасшедшему, что другие мир вокруг видят иначе. Холодный дождь немилосердно бил по плечам и спине, наслаждаясь возможностью выместить собственную ярость на удобно подвернувшемся живом теле. Мазохистом полночный путник не был, но нападки погоды терпел стоически. Не из нужды перед кровом или дорогой, нет. Он ждал, и ожидание его было окрашено в цвета, что могли бы смело поспорить с надвигающейся бурей.

Опустившись на колени, чародей оторвал от доски помоста небольшую, окрашенную так и не отмывшейся кровью щепку и принялся крутить её меж тонких пальцев, пропитывая силой, сочащейся сквозь щели в приоткрытой защите.

– Иди ко мне, птенчик, – мысленно проговорил чародей, формируя из собственной силы и остатков крови тёмный зов.

Спустя мгновенье дверь одного из зданий с грохотом распахнулась и из тёплого, слабо подсвеченного лучиной нутра под росчерки не по-летнему злого дождя ступил человек. Двигался он неловко, туго, словно через силу заставляя сокращаться непокорные мышцы. Ни дождь, ни ветер не замедляли его странного шествия. Пожалуй, его запросто можно было принять за зомби, и сторонний наблюдатель, тем паче не-чародей, так непременно и поступил бы, уже оглашая округу испуганными воплями. Но мёртвым идущий мужчина всё-таки не был. Горячая, бьющаяся в теле кровь, что омывала каждый член, крепко держала власть над плотью, ведя навстречу заклинателю и господину. И, если бы кто-нибудь, рискнул и смог сквозь ночную мглу как следует присмотреться, то, наверняка, бы обратил внимание на крепко закрытые глаза и ровное дыхание молодого мужчины.

Придирчиво оглядев дело рук своих, чародей легко соскочил с помоста, едва не оскользнувшись на успевшей образоваться грязи. К воротам постоялого двора он шёл уже значительно осторожнее, тщательно выбирая путь, почти прощупывая каждый след ногою и очень жалея о неприемлемости левитации в сложившихся обстоятельствах. Тёмная личность (на заклятия крови, прописываемые в запретных книгах способны только очень злокозненные особы) не боялся сбить концентрацию и потерять новоприобретённого раба, послушно бредущего следом. На него даже не оглядывались, зная, что зачарованному повредить весьма проблематично. Больше чародей боялся подвернуть в темноте ногу или, споткнувшись о какой-нибудь мусор, благо его на здешнем дворе было в изобилии, расшибить голову и бездарнейшим образом загубить дело всей своей жизни.

– Стоять, – всё так же, не размыкая губ, чтобы не срывать зазря связки в попытках перекричать нарождающуюся бурю, приказал чародей, сжимая в кулаке заветную щепку.

За забором уже стояла лошадь, испуганно прижимаясь к частоколу. Ненастье пробуждало в ней тёмные, вложенные на уровне инстинктов страхи, застилающие все наносные признаки одомашненности, ведущие прочь от человеческого жилья, в ночь, под власть природы и естественного отбора. Под грубой шкурой раз за разом прокатывались волны крупной дрожи.

– Вот ..., – в сердцах выругался чародей, за последние пару дней изрядно отошедший от собственных воззрений на чистоту речи и замаравший народным лексиконом и без того не блещущую чистотой карму.

Два других коня, выманенных из стойла и примотанных рядом с этой перепуганной клячей, оставили после себя лишь обрывки узды и глубокие рытвины в земле, мелочно бросив товарку на растерзание. Чародей недовольно сощурился, подавив недостойный порыв наслать на трусливых тварей стаю обитавших неподалёку раскоряк, и резко обернулся к зачарованному. Проколов послушно протянутую руку ржавым, подобранным, наверное, ещё в Кривске гвоздём, мужчина принялся выводить руны на шее испуганно храпящей и пытающейся вывернуться скотины. Кровавый рисунок вместо того, чтобы размываться на влажной шкуре, лишь ярко вспыхивал иссиня-чёрным и шипел в тех местах, где ударялись дождевые капли. По мере того, как расплетался узор, истёртый из памяти многих накопителей, животное затихало. Испуганные, широко распахнутые глаза заполнялись чернотой и кровью. Покрытые пеной удила дымились и плавились от выступающего сквозь поры яда. Мощное, напитанное тёмной силой тело дрожало, едва вмещая в себя чужую волю.

Первая вспышка притянутой тучами молнии огненной трещиной пронеслась над крышами, вырывая из темноты перекошенные в притворном блеске фигуры.

– Началось, – не сдержался от улыбки чародей, делая знак действовать своей игрушке.

Заклятый неловко сделал три шага вперёд и бесстрашно упёрся окровавленной рукой между глаз пышущему тьмой монстру. Первый треск пронёсся по верхушкам деревьев, словно завязнув в лесной чаще, но вторая волна поднялась от земли, скользя меж стволов, и рванулась в гущу туч, разбиваясь оглушительным грохотом, выколотившим небосклон до самой изнанки. Чародей предусмотрительно прищурился, спасая глаза от яркой, спорящей с молнией вспышкой воплощаемого заклятья, и не смог сдержать недовольства. Если сопутствующий окончательному замыканию шум замаскировать удалось, то над световым эффектом предстояло ещё работать и работать. Чародей очень не любил всяческие недоработки, но сейчас в заклятиях выбирать не приходилось, особенно когда качаешь силу из другого чародея, затирая следы собственного вмешательства.

– И это кто бы мог подумать, что я так напортачу с базовым вектором? – слегка подрастерялся мужчина, глядя на вырастающих, словно выжатых из тьмы лошадей с горящими болотными огнями провалами глаз.

Украшавшие частокол конские черепа, оказавшиеся, к великому удивлению, вполне себе настоящими, почти полностью обросли нечестивой плотью, лишь в редких разрывах блестя желтоватой, обветренной костью. Их обладатели, смахивающие на лошадей очень отдалённо, настолько, чтобы вызывать здоровую панику, бездумно пялились на господина и хозяина. Демонические твари, смешавшие ауры животных, людей и нежити, нещадно эманировали тьмой даже сквозь встроенные щиты. В их окружении по-прежнему стоял заклятый, чуть-чуть пошатываясь от слабости и отката. Ещё немного, казалось, и человек сам отправится на свидание с Марой, влившись в тёмное стадо.

– На место, – мысленно скомандовал чародей, начиная серьёзно переживать за безопасность заклятого объекта, уж очень плотоядно смотрели на свежий филей получившиеся твари.

Стоило качающейся и скользящей в грязи фигуре скрыться в проёме ворот, как проклятый табун, врезаясь острыми копытами в землю, сорвался с места. Беззвучной, смазанной тенью, брызжущей, переливающейся через край тьмой, неслись мёртвые скакуны сквозь потоки воды и разряды беснующихся молний. Прочь, туда, куда тянула их злая воля и жажда поживы, породившая и изуродовавшая естественный ход.

Их бог и создатель, промокший и недовольный, бессильно махнул рукой на неудавшийся эксперимент и побрёл обратно к теплу огня и долгожданному нормальному ночлегу, бормоча под нос:

– Напомнить себе, больше не использовать руны вблизи печати Кейтуса и случае приближения конца света от кометы Крива. Хотя так, может, даже и лучше получится, во всяком случае, менее энергозатратно. Опять-таки паренёк не до конца истощён и ещё может понадобиться. Так что считаем дело не совсем провальным. Определён-но! Хм, определённо. Если при первичных расчетах форы было полчаса, то сейчас при процентном увеличении...

Тёмная фигура, отчаянно скользя и размахивая руками в попытках не наладить тесное знакомство с ближайшей лужей, медленно двигалась в сторону облюбованного жилья, не обращая внимания на усилившийся дождь, сплошным потоком связывающий небеса с землёй, раскаты грома, выбивающие дрожь в стенах и земле, заставляя дребезжать ставни, и маленькую сутулую фигурку, укрывающуюся от непогоды под перевёрнутой телегой. В прежние, мирные времена изучения чернокнижия, запрещённых экспериментов и шпионских интриг он не позволял себе такого легкомысленного отношения к деталям и трижды озаботился бы устранением свидетелей, протрясся особо ретивых и в посмертии. Ныне же что-то в проклятой душе Медведя дало трещину и окончательно сломалось. Наверное, это были чувство самосохранения и вера в будущее.

***** ***** ***** ***** *****

Темнота сначала была тихой, ласковой и мягкой как детёныш северного тюленя. Не то, чтобы у чародейки был большой опыт в обнимании бельков, но котов она не особо любила, а сравнивать с кем-нибудь из грызунов не хотелось. Нежное забытьё, неплохо заменявшее сны в последнее время, обволакивало воспалённое сознание, укачивая в шершавой пустоте и даря столь необходимую иллюзию отдыха расшатанным нервам. Детское, почти забытое чувство защищённости и покоя. Не счастья, просто покоя. Только вот в один неуловимый момент всё изменилось: глубоко, в основах, где сознание определяло даль, зародилась волна. Первый, мелкий всплеск, был подобен невнятному толчку, несущему больше тревоги, чем опасности, но за ним последовал второй, такой же тихий, наполненный сырой, бурлящей силой, за ним третий. Толчки силы походили на удары тугого барабана, отдающиеся резонансом во всех уголках души. С низким, едва уловимым слабым человеческим слухом гулом они нарастали, приближались в этой безвременности тьмы. Волна, да, пожалуй, это можно назвать волной. Тёмная, злая сила, напитанная страхом и кровью, разбухала, зрела, множась, отравляя собой окружающую тьму. Она тянулась сквозь безмерное пространство, рвала, жадно хваталась за обрывки тьмы, летя вперёд, ближе, ближе...

С пронзительным стоном Яританна оторвала голову от подушки. Она бы с большим удовольствием кричала и билась в истерике, только все силы ушли на то, чтобы заставить себя проснуться прежде, чем волна чужой силы обрушилась на неё, сминая и изламывая. Сейчас удавалось выдавить из себя лишь царапающие горло хрипы. Тело трясло, как в лихорадке, вызывая предательские спазмы даже на тех мышцах, которые, казалось, и существовать-то не должны. С каким-то запозданием пришла боль, начинаясь, вопреки всем правилам, не с висков и затылка, а с травмированной ноги, прошивая судорогой несчастную конечность.

– Эй, ты чего? – с печки зычным шепотом окрикнули корчащуюся девушку.

Ответила разбуженному вору Алеандр, зычно всхрапнув и завернувшись в валяющийся рядом тюфяк. Чаронит тоже хотела ответить навязчивому попутчику, но побоялась прикусить язык и лишь болезненно взрыкнула.

– Ну, что случилось? – мягкие и участливые интонации в голосе вечно язвительного Виля звучали дико и здорово отдавали галлюцинацией, но крепкие руки, сжавшие дрожащие плечи так просто померещиться не могли; во всяком случае, Яританна никогда не замечала за собой тактильных видений. Тем временем чужие конечности не спешили исчезать и, несмотря на вялые попытки протеста, перетянули девушку на край полатей, прижимая трясущееся тельце к едва прикрытому торсу. Сквозь старенькую хозяйскую простынь, наброшенную вором спросонья вместо рубашки, щуплая грудь казалась прохладной и даже немного мягкой, что совершенно невообразимым образом успокоило духовника.

С улицы сквозь шум дождя пробивались чьи-то возбуждённые голоса, крики, ругань, будто все жители "Стойбища" разом вылетели на улицу поскандалить в честь замечательной грозы. Но всё также быстро стихло, как и началось: голоса исчезли, мазнув едва слышным гудением мётел и оставив после себя ворчание расходящихся по домам разбуженных постояльцев.

– Полегчало? – тихонько спросил парень, крепче прижимая к себе девушку одной рукой, второй же слегка поглаживая духовника по взлохмаченной голове. – У тебя эти дни начались? Да? Не вовремя ты как-то. Мне рыжую разбудить, чтоб она тебе чудо-отварчика нацедила? – получив несильный тычок под рёбра Виль зашипел, но не отстранился: – понял, понял, отварчик отменяется. Что тогда? Может, чайку сварганить или пирожки разогреть? А давай, я тебе сейчас гоголь-моголь сделаю? Ты знаешь, как я здорово яйца с сахаром взбиваю? Это же моё коронное блюдо!

– Не надо, – через силу проговорила Танка, заставив себя улыбнуться; весело не было ни на грамм, но поощрить чужие старания стоило. – Просто кошмар приснился.

Духовник посчитала слегка неуместным рассказывать не-чародею посреди ночи, что, возможно, только что где-то относительно недалеко свершилось тёмное чародейство такой силы и гнусности, что откатом всколыхнуло даже её слабенький резерв. По хмыканью она догадалась, что вор не спешил ей верить, но позволил высвободиться из объятий и лечь обратно, даже покрывалом укрыл и по голове погладил. Далеко, впрочем, Виль тоже не отошёл, даже на печь залезть не попытался, сразу же вернулся и каким-то подозрительно серьёзным тоном уточнил:

– А давай, всё-таки чайка сделаю? Перетряхнём сумку твоей чумовой подружки, откопаем ромашки или ещё чего успокоительного?

– Прям как мой папа, – в этот раз улыбка далась куда проще, означая приятные воспоминания из детства, когда господин Чаронит в периоды обострения отеческой любви пытался закармливать единственное чадо всем, что мог обнаружить в леднике. – Тогда уж лучше колыбельную спой.

– Колыбельную? – парень так удивился, будто ему только что предложили усыновить жабу.

– А что? – с наигранной недоумённостью уточнила Танка, но вспомнив ещё парочку эпизодов из детства поспешила уточнить: – Только никакой похабщины или строевых маршей!

– Ага, – рассеянно согласился парень и затих.

На улице бушевала гроза. Гневливые раскаты грома переползли на юг, уволакивая с собой вертлявые молнии, и лишь изредка давали о себе знать далёкими раскатами. На их место пришёл частый крупный дождь, выстукивающий по подоконнику бинарной системе Ланга грозные призывы языческих богов. В небольшой, но тёплой и вполне уютной комнате первого этажа гостевого домика царила темнота и мягкая по-домашнему уютная тишина. Было слышно, как посапывает травница, развалившись уже на трёх тюфяках и свесив левую руку до самого пола. Она изредка всхлипывала носом и дёргалась всем телом, стараясь нащупать закинутое за спину одеяло. В самом уголке полатей, прижавшись спиной к прогретому печному боку, бесшумно спала духовник, подгребя под себя свой любимый шарпан и недовольно хмурясь. Между ними, поджимая босые ноги, в глубокой задумчивости сидел взъёрошенный вор и судорожно пытался вспомнить хоть одну колыбельную. Как назло в голову лезла одна похабщина, да строевые марши.

День шестой

В своём углу, покрытые патиной из липковатой седой паутины и успевшей слегка зарыжеть пыли, висели большие деревянные часы. Простенький, отдалённо смахивающий на собачью будку, домик был выполнен в той непередаваемой технике, что ушлые продавцы с гордостью именуют минимализмом, а мастера отдают для наработки навыков своим многочисленным подмастерьям. Покатая, слегка кривобокая крыша, радушно приютившая в дальнем углу целое семейство крупных толстолапых пауков, низко нависала над зияющим провалом в форме полукруга. Когда-то, давным-давно, ещё, наверное, до смерти Крива, эту чёрную дыру закрывали почти изящные воротца из покрытой эмалью цветастой проволоки, но время безжалостно пустило их на игрушечные серёжки малолетним постоялицам, а керамическую жительницу домика отправило в длительный запой. Во всяком случае, последние лет пять её никто не видел и лишь изредка, откуда-то из деревянного нутра доносилось хриплое у-гу-канье. Несмотря на депрессивное состояние несчастной птички, часы работали исправно и даже без перетягивания гирек умудрялись показывать верное время раз этак десять в сутки. Небольшие технические погрешности и откровенную облицовочную липу с лихвой покрывали шумовые эффекты: стучали старые, ни разу не смазываемые шестерёнки; поскрипывали от сквозняков слегка рассохшиеся доски, да с натужным щелканьем смещались ржавенькие пружинки.

Часы висели на своём месте так давно, что, казалось, сроднились с этим сыроватым углом и пропитались жилым духом по самые шляпки декоративных гвоздей. Часы очень старались служить верой и правдой своей великой миссии: стучали гирьками, двигали слегка поржавевшие стрелки и закрывали прогрызенный злыдней край обшивочной панели. Они по праву считали себя центром и главным украшением этого скудного интерьера, хозяевами следя за передвижениями таких разных и таких одинаковых людишек, что мигрировали между большой расписной печью с вытянутыми вдоль ближайшей стены широкими полатями, стилизованными под ратишанский подиум и круглым, укрытым вышиванкой столом. Обычно двуногие сновали по полу, занятые своими мирскими делами, и совершенно не обращали внимания на усердия почтенного сторожила, засматриваясь на что угодно кроме величественных в своей простоте часов. Однако в этот раз всё изменилось и холодный своей проницательностью взгляд тёмно-зелёных глаз упёрся в выцветший циферблат, заставляя даже запропавшую кукушку приглушить свои вечные вздохи наполовину вынырнув из своего убежища. Казалось, если бы часы могли, они непременно поёжились от такого интереса.

Обладательница страшных глаз уже с момента пробуждения вела себя странно и подозрительно: проверяла углы, шарилась по двери и подоконнику, перетряхивала вещи и даже шерудила в дымоходе, вызвав очередной обвал золы. При этом вздыхала и хмурилась девушка так выразительно, что местный злыдень, притащенный из деревни ещё во время активного противостояния, испуганно переполз на второй этаж от греха подальше. Что обнаружила или не обнаружила странная девица, осталось не оглашённым, только настрой её заметно ухудшился, едва не заставляя колыхаться тёмное марево вокруг бледной фигурки. Пребывая во всё том же выразительном состоянии духа, она принялась готовить завтрак. Неслышно, словно фантом, начистила оставленную в оговорённом месте картошку, запихнув вместе с кусками вчерашней вырезки подальше в печь, активизировала артефакт под винтажным толстобоким самоваром и разложила на платке слегка черствоватые булки. На радостное приветствие свалившейся с полатей во время длительного и основательного потягивания второй девицы она лишь кивнула, а проснувшегося от аромата малинового настоя и славной мясной каши парня вообще проигнорировала. Разложив еду по тарелкам, она чинно проследовала за стол и уставилась на хозяйские часы, будто в жизни не встречала ничего более занимательного для взгляда.

Алеандр, пребывавшая спросонья в состоянии недавно образовавшегося умертвия и посему не слишком реагировавшая на окружающую обстановку, сперва внимания на поведение подруги не обратила. Адекватно воспринимать окружающую действительность без полноценного купания и кружечки бодрящего настоя она по утрам могла с превеликим трудом, но пять минут активного фырканья над рукомойником быстро внесли просветление в её взлохмаченную голову. Тогда-то взгляд травницы из неосмысленного стал подозрительным, и девушка с некой опаской и отстранённостью перебирала косички, очевидно всерьёз опасаясь недосчитаться половины. Если Виля и насторожила холодность духовника, виду молодой человек не подавал, больше беспокоясь о состоянии собственной ещё более посиневшей физиономии, после ночных бдений, чем о психологическом комфорте группы. Хотелось, конечно, порадовать блондинку тем, что с восьмой попытки вспомнить текст приемлемой колыбельной всё-таки удалось, но момент для сентиментальных откровений был неподходящим.