Текст книги "Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Тата Алатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 25 страниц)

Глава 15

У Зины новая идея: она обнаружила на чердаке у Прохорова старую швейную машинку, самолично притащила ее к Голубеву и теперь смотрит на Анну с надеждой.

– Шить-то меня матушка научила, – воркует она, расщедрившись этим утром на дорогое какао. – Модные выкройки на Сенном за полтора рубля продают. А вот новенькая машинка – это уже сорок целковых, Ань. Может, починишь как-нибудь эту рухлядь, а?

Анна с аппетитом уминает гречку на молоке и задумчиво разглядывает тяжелую чугунную «немку» с ручным приводом.

Голубев шуршит газетами, время от времени цитируя новые опусы по делу о богадельне.

К счастью, о вчерашней перестрелке в отделе СТО покамест ни слова.

– Виктор Степанович, – зовет она, – а как вы думаете, можем мы уволочь никому не нужную улику со склада?

– Анна Владимировна! – старый механик, глубоко шокированный, выглядывает из-за желтых страниц. – Не жаль вам подбивать меня на подобное преступление?

– Да какое там преступление, – отмахивается она. – Доказано же было, что машинка к делу вовсе не причастна. Просто нам некому было ее возвращать, потому как брат и сестра Соловьëвы оба умерли. Ну, помните отравление ядовитыми красителями?

– Помню, – хмурится Голубев. – Фабричные сэкономили…

– Вот. А мы из двух машинок соберем Зине изумительный агрегат с ножной педалью.

– Воровать, Аня, ты ради меня не будешь, – строго говорит Зина. – Ну ничего, я это дельце по-своему решу.

– Это как?

– Приголублю Григория Сергеевича, он за пироги с капустой что хошь сделает… Авось и не откажет. Но ты бы выкинула такие глупости из макушки, – подруга явно сердится. – Что у тебя за манеры такие, чуть что – сразу украдкой тащить! Нет чтобы обыкновенно попросить, как все люди делают!

– Да, – теряется Анна. – Можно же попросить…

Однажды она научится это делать.

* * *

Вместо того чтобы работать, Петя увлеченно колупает пинцетом застрявшую в стене пулю.

– Ох как загрохотало вчера вдруг! – делится он переживаниями. – Мы с Виктором Степановичем вчера аж присели, когда палить прям за стенкой начали! Знали бы вы, Анна Владимировна, какого страху мы натерпелись!

– Вы мои несчастные овечки, – иронично отзывается она.

– А говорят, что Ксения Николаевна вчера так и прыгнула у всех на глазах на Александра Дмитриевича! – тут Петя ненадолго забывает о пуле и придвигается к Анне ближе. – Думаете, она потому к нам с Феофаном равнодушничает?

– Почему – потому? – не понимает Анна, погруженная в чертеж ликографа. Помещение под него вчера всë же освободили, у Архарова даже при катастрофах не заленишься. И сегодня ей предстоит собрать новое оборудование, пока Голубев наверху готовит к переезду определитель.

– Ну, Ксения Николавна барышня прехорошенькая, а Александр Дмитриевич завидный холостяк…

– Кто завидный холостяк?.. – Так, надо начинать с ящика 1А, с самых крупных деталей.

– Да Архаров же! – досадует он. – Анна Владимировна, вы меня совсем не слушаете!

– Простите, Петя, – она поднимает голову от чертежа и пытается сосредоточиться на болтовне мальчишки. – Что вы говорите?

– Что с бухты-барахты барышни на кавалеров не прыгают.

– На вас когда-нибудь наставляли револьвер, Петя?

– Тьфу-тьфу, – он истово стучит по дереву.

– Вот и всë, – Анна решает, что подобные глупости ей вовсе ни к чему. – Приходите, когда окажетесь под перекрестным огнем. Посмотрим, как вы тогда запрыгаете… Но я рада, что у вас полно свободного времени, – поможете мне со сборкой ликографа.

Он стреляет глазами в чертеж и уточняет, какие инструменты понадобятся.

* * *

Однако пристроить Петю к делу так и не получается: уже через несколько минут Бардасов забирает его на место преступления. Где-то убили человека с помощью механической гильотины. У бедного мальчишки при этом известии лицо немного зеленеет – настоящий мертвец с отрезанной головой!

– Андрей Васильевич, а Юрий Анатольевич на месте? – спрашивает Анна, наконец вспомнив про Медникова, Розу и городскую полицию.

– Так он с утра уехал в Тверь, – отвечает Бардасов.

Ого! Анне становится спокойнее, что расследование куда-то движется, пусть она и понятия не имеет куда. Медников похож на упрямца, который так или иначе доберется до самого конца.

Феофан с другими жандармами заносят коробки в новый кабинет Началовой, но Анна не успевает даже открыть их – за ней является Архаров собственной персоной, напоминает:

– Нам пора к Донцову, в канцелярию.

Она с неохотой откладывает отвертку:

– Вы действительно намерены поехать со мной?

– Еще не хватало отдавать ему на съедение ценных сотрудников, – кривится он.

По ее мнению, сопровождение шефа выглядит более чем неуместно, но Анна не спорит. Вчерашняя схватка в архаровском кабинете показала ей, как мало она смыслит в межведомственных войнах.

Поэтому она покорно следует за ним к пар-экипажу – не обыкновенному, в которых они на преступления ездят, а официальному, с гербами отдела СТО.

– А если Дмитрий Осипович приедет, пока нас нет? – беспокоится она, устраиваясь на довольно мягком сиденье.

– О, им с Виктором Степановичем будет что обсудить, – усмехается он, захлопывая дверь.

Этот экипаж удобнее и просторнее других, но Анне вдруг он кажется неприлично тесным. Сегодня – то самое завтра, которое она обещала Архарову, а вечер наступит, не успеешь глазом моргнуть.

Потрясение после стрельбы в мастерской успело схлынуть. Пожалуй, она более-менее устойчиво держится на ногах и не нуждается более в утешительном и постыдном визите в Захарьевский переулок.

Плавно качнувшись, они трогаются с места – и Анна качается тоже: вперед – к Архарову, назад – от него.

Но она всë еще может постучать в его дверь не потому, что ей плохо, а потому, что ей этого хочется. Она знает: ей обязательно откроют.

Эта не та слепая жажда любви, которая привела ее на станцию «Крайняя Северная». Это нечто совсем иное – жажда силы, собственной воли, азарта, прикосновений.

И Анна с облегчением понимает, что не намерена отступать.

* * *

В Императорской канцелярии всё долго и скучно. Донцов заставляет их ждать, и они ждут – не в его роскошной приемной, а на стульях в коридоре. Архарова происходящее только веселит, а значит, и Анна спокойна.

– Статский советник изволит глумиться над нами, – флегматично замечает она, когда истекает первый час молчаливого бездействия.

– Что меня нисколько не удивляет, – пожимает плечами Архаров. – Щелкнуть по носу зарвавшихся полицейских – милое дело. Бестолковое, но приятное. Позволим старику отвести душу, ведь я, возможно, на его месте поступил бы точно так же.

– Мне кажется, вы не совершаете бестолковых поступков, – замечает она. – По крайней мере, на службе, – тут же поправляется она, поскольку связь с поднадзорной разумной не назовешь.

– А коли так думаете, отчего нарушили мой прямой запрет и явились той ночью в мастерскую за гроссбухом?

Его голос мягкий, но плечи у Анны тут же каменеют. «Это не твой отец, – отчитывает она себя, – его можно разочаровывать».

Нет, не помогает, всë равно тянет оправдываться, и приходится сжать зубы, чтобы молчать.

– Анна Владимировна, давайте условимся, – ровно произносит Архаров, – у моих приказов и запретов всегда есть веские причины. И даже если вы их не видите, они всë равно существуют. Хотите, чтобы и на вас затеяли охоту те, кто пришли за архивами?

– Но откуда им знать! И к тому же я всего несколько страничек…

– Оттуда, что одни люди болтливы, а другие умеют слушать.

– Но как бы мы в ином случае нашли паровозного слесаря!

– Ваш паровозный слесарь – всего лишь пешка, – убежденно произносит Архаров, – и его поимка не стоит риска. Признаться, я даже рад, что эти гроссбухи ушли от нас в канцелярию, – работать по ним всë равно спокойно не дадут, такое нам покамест не по зубам. А вот хлопот мы всем отделом получили с лихвой.

Это какой-то иной уровень правосудия, который Анне пока не доступен. Она лишь сердится – на шефа, на происходящее, на правила, которые то и дело меняются.

– Но вы же знали, что я всë равно вернусь в мастерскую, – растерянно обороняется она.

– И это знание не делает чести ни мне, ни вам, – сухо констатирует он. – Или вы ожидали, что я помчусь следом, чтобы поймать вас на горячем? Увольте нас от подобных унижений.

У Анны не остается иллюзий: это самая настоящая выволочка, лишь едва присыпанная спокойными интонациями. Ее так и подмывает огрызнуться в ответ, но не здесь же!

К счастью, их наконец приглашают в кабинет.

Некий мелкотравчатый клерк принимает у нее подписку о неразглашении – придирчиво разглядывает вид на жительство, служебное удостоверение, что-то бормочет себе под нос, еле-еле выводя буквы.

* * *

На улице Архаров предлагает пообедать, но ей не терпится вернуться в мастерскую: ведь ее ждет ликограф и, может, Дмитрий Осипович. К тому же Анне всë еще гадко после разговора в коридоре, ведь ее отчитали как ребенка.

Он начальник, напоминает она себе, ты же не надеялась получать только похвалы?

– Вот уж не думал, что придется ревновать вас к собственному отцу, – саркастично замечает Архаров на обратной дороге. – Вы так ждете его, что даже обидно.

Она чуть хмурится, серьезно обдумывая эти слова.

Откуда бы взяться ревности между ними? Ведь каждый сам по себе, а то, что происходит тайно, всего лишь первобытные желания, побег от изнуряющего одиночества.

– Аня, я шучу, – Архаров озадачен ее реакцией.

– Конечно, шутите. Я это понимаю. Но Дмитрий Осипович, если хотите знать, куда интереснее вас.

– Боже, вы меня с ума сведете, – жалуется он, отворачиваясь к окошку. – Это чем же, позвольте спросить?

– Он добрый.

– Пришли к такому выводу из-за шоколада и чахлого цветка в горшке? А я, помнится, угощал вас яблоком.

Будто бы нарастает стук колес. Темнота вагона подступает ближе. И слова, так многое перевернувшие:

'– Я бы не стал бросать невод, Анна Владимировна.

– Отчего же такая аскеза?

– Потому что мое желание бессмысленно.

– И чего вы желаете?

– Вас'.

– Жалеете теперь, поди, что затеяли всю эту интрижку, – злорадно говорит она.

Ей хочется его уязвить – потому что она уязвлена сама. И всë так перетекает из служебного в личное, что и границ не разобрать.

– Аня, я всë еще тот, от кого зависит твое будущее и настоящее, – отвечает он раздраженно. – И это накладывает на меня определенные обязательства.

– Снова размахиваешь кнутом?

– Всего лишь прошу понять, – теперь его очередь не поддерживать шутку. – Я осознаю, как выгляжу со стороны. Я помню всë, что говорил тебе. Мне приходится быть жестоким, потому что я не представляю, как удержать тебя иначе.

– Удержать от чего?

– От новых преступлений, разумеется… Я и теперь не уверен, что могу снять филеров. Думаешь, отчего я промолчал вчера о них? Мыслимо ли признаться Донцову, что я настолько не уверен в собственном механике, что вынужден следить за тобой?

– А ведь я даже ростовщику Ермилову отказала, – напоминает она. – Это были бы легкие деньги, ты бы о них даже не узнал.

– Уверена в этом?

Она прикидывает: похоже на браваду. А может, и нет. Вот вчера Архаров шел ва-банк, поставив на кон свою должность. Прикидывался или на самом деле готов был идти до конца?

Поди разбери этого человека. Но нельзя не признать очевидного: под этим черным сюртуком бьется сердце отчаянного авантюриста, а вот его голова полна холодных и трезвых расчетов. Непоследовательность, которая так долго сбивала ее с толку, похоже, и есть Архаров целиком. Человек противоположностей, которые каким-то образом прекрасно в нем уживаются. Возможно, именно эти качества позволили ему создать свой отдел СТО и защищать его с безрассудством расчетливого стратега. Парадокс, занимающий инженерный ум.

– Эти филеры ведь не казенными деньгами оплачиваются? – спрашивает она о том, что давно уже подозревает.

– И как ты себе представляешь подобную схему расходов на столе у Зарубина?

– Бог мой, ты же разоришься на мне!

Порядочные мужчины тратятся на украшения для своих пассий, а Архаров – на соглядатаев. Эта мысль приносит какое-никакое, а удовлетворение.

Он смеется:

– Предъявлю счет Владимиру Петровичу.

Анна только вздыхает.

Пожалуй, новая тактика Архарова – безжалостная правдивость – является самым сильным оружием против нее. Она просто не знает, что противопоставить этому, кроме собственной честности.

* * *

Как шеф и предполагал, Дмитрий Осипович не остался без внимания. Он вольготно расположился в парадном кабинете Архарова, на том самом диване, где спала Анна.

Голубев и Зина проявляют чудеса радушия: стол буквально ломится от угощений.

– А! Вот и вы наконец, – по провинциальной своей манере Дмитрий Осипович звонко целует Анну в обе щеки.

– Не томите же! Чем закончилась аудиенция?

– Боже мой, Анечка, это было ужасно! – комически восклицает он. – Битый час государь и Владимир Петрович предъявляли друг другу старые обиды. Один упрекает другого, что тот не уследил за единственной дочерью и подарил врагам превосходный шанс задвинуть его в угол. Другой не может забыть отобранные заводы. Клянусь, я мечтал провалиться сквозь землю!

– Не договорились, стало быть? – пугается она.

– Договорились! – торжествует Дмитрий Осипович. – Но до чего же оба упрямы! Мне пришлось ужом вертеться меж ними… Что же, Саша, ты будешь рад услышать, что мы с матушкой немедленно переезжаем в Петербург!

Лицо шефа приобретает сложное выражение.

– Какое отрадное известие, – сдержанно произносит он.

– А газетная статья? – не унимается Анна. – Упоминалась?

– И была принята весьма благосклонно, – энергично кивает Дмитрий Осипович. – Позвольте, я припомню точные слова государя… Он выразил удовлетворение от такого разумного использования ваших талантов.

– Да неужели? – кажется, Архаров потрясен не меньше Анны.

– Да, да! Его Величество объявил, что именно так и следует поступать с теми, кто оступился, – направлять их устремления и способности на пользу обществу.

– Как либерально, – ворчит Голубев себе под нос. – А детей других механиков не желают ли милостью одарить или только тех, у кого заводы?

– О господи, – от облегчения у Анны подкашиваются ноги, и она без сил опускается на стул. Она не в состоянии сейчас переживать за судьбу Васи. – Зина, миленькая моя, плесни мне тоже кипятка, пожалуйста! У меня дрожат руки.

– Отчего вы так перепуганы, Аня? – удивляется Дмитрий Осипович.

– Чай, за папеньку извелась, – объясняет Зина, берясь за чашку. – Шутка ли! Только помирились, родненькие, а ну как снова вдрызг? Характеры-то у обоих – что чугунная рельса.

– Не напоминайте мне об упрямстве Владимира Петровича, – смеется Дмитрий Осипович. – Я в жизни не видел, чтобы кто-то так приходил с просьбами! Только что не угрожал государю, и на том спасибо… А теперь прошу простить, мне пора откланяться. Вечером поезд… Саша, я надеюсь, что ты приложишь все усилия, дабы найти нам с матушкой приличный дом. Иначе мы поселимся прямо у тебя.

– Однако! Дружба с Аристовым пагубно на тебя влияет, отец, – усмехается Архаров. – Ты тоже наловчился лихо перескакивать с просьб на угрозы.

– Понахватался, Саша, как есть понахватался, – и он со всеми так щедро обнимается на прощание, что Зина даже пунцовеет от такого излишества.

* * *

Анна очень долго возится с ликографом и выходит на улицу едва не к полуночи. Кто-то из жандармов предлагает ей служебный экипаж, но она отказывается. Довольно и того, что филеры знают, куда она то и дело катается. Доверяет ли им Архаров настолько, чтобы не бояться хоть с этой стороны?

Она едет по темному городу, всë еще сердясь, и сердится на эту сердитость. Знаменитый аристовский характер – никого не прощать, не виниться самим – давит на горло.

Но сегодня она не позволит самой себе испортить лохмотья вечера. Сегодня она твердо намерена избегать новых ссор и на всякий случай – любых разговоров.

И когда Архаров открывает ей дверь, лишь коротко велит:

– Молчи!

После чего первая его целует.

Глава 16

Сумятица первого желания, как и в прошлый раз, заставляет ее путаться в пуговицах и завязках. Поцелуи слегка отравлены застрявшей внутри обидой, слегка горчат досадой. Анну воспитывали полезной и разумной, вежливой и хладнокровной, но восемь ледяных зим отделяют ее от того воспитания. Нынче она диковата и даже мятежна, восстает против условностей и делает это с тайным удовольствием.

Если бы она была увлечена Архаровым, то непременно бы смущалась, надеялась выглядеть в его глазах как можно лучше. Но, кажется, они снова разочаровали друг друга – и в какой-то мере избавили от лишнего бремени.

Все напрасные мысли и напрасные чувства тают под прикосновениями – кожа к коже, обнаженность к обнаженности. У Архарова гладкая грудь, но густая дорожка от низа до самого пупка. Его пальцы нежнее, чем у нее, – ведь они не привыкли день за днем держать инструменты, машинное масло не впиталось глубоко в кожу. Зато они длиннее – Анна сравнивает их ладони. Она изучает Архарова на взгляд и на ощупь: прав брат Арсений, чрезмерно худ, но не ей упрекать его в этом. Ладно скроен, аккуратный и жилистый.

Ей нравится ощущать перекаты мышц под руками, нравится, каким твердым становится его тело, прежде чем изнемочь. Нравятся его невесомый, едва уловимый запах и то, каким терпким, одуряющим он иногда становится. Нравится, что Архаров целует ее везде, без постылого ханжества. Нравится собственное тело в его объятиях, потому что оно осязаемо и желанно. И в этих переплетениях можно попробовать поймать хоть какой-то смысл всего сущего.

* * *

В этот раз Архаров успел подготовиться к ее визиту, и на ужин Анну ждет горшочек с говядиной и картошкой. Она уплетает за обе щеки, бросая на хозяина дома быстрые, внимательные взгляды.

Это другой Архаров, не тот, кто сражался с Донцовым, не тот, кто отчитывал ее в канцелярии, и не тот, кто напоминал о яблоке и грехе в экипаже. Прежде всего, он не нападает и не защищается, видится иначе – даже движения плавнее, медленнее. Домашний подвид Архарова лишен брони, и это будоражит. Ей одновременно хочется ранить его и приласкать.

– Признаться, – он всë же неслушно размыкает губы, – я боялся, что тебя сегодня не будет.

Анна нерешительно вертит ложку: стоит ли нарушать такое чудесное молчание, в котором они провели это время?

– Это новая тактика? – уточняет он с беспокойством. – Клянусь, лучше бы тебе передумать. Понять, что с тобой происходит, и без того слишком сложно, а уж коли ты решишь и вовсе пренебрегать человеческой речью…

– Отчего ты решил, что я не приеду? – сдается она без особой охоты. – Кажется, ведь обещала… Уверяю тебя, что одна выволочка не лишит меня сна и не причинит глубокой раны. Или ты забыл, откуда я вернулась? Это задело мое самолюбие, правда, но еще несколько месяцев назад у меня и вовсе не было никакого самолюбия.

– И всë же…

– И всë же – изволь. Я раздосадована, потому что мне трудно подчиняться приказам, логика которых мне недоступна. Мне трудно сейчас и будет сложно в будущем, и это ужасно расстраивает!

– Ань, давай условимся, – он встает, хлопает шкафчиками, соображая, где у него что, а заодно прячется от ее взгляда. – При возможности я постараюсь тебе изложить ход своих рассуждений. Ну а если нет – ты всë равно меня слушаешься… Даже если тебе кажется это глупым… А, вот куда Надежда их убрала!

Он возвращается к столу с коробкой крохотных изящных пирожных. Анна смеется – знает, хитрец, чем успокоить ее сердце.

– Ты как будто бы извиняешься, – мстительно подмечает она.

– Не совсем, – Архаров наклоняется ниже, гладит ее по щеке, легко целует. – Скорее, надеюсь перещеголять фикус отца.

– Ты сказал, что мне нет смысла возвращаться в мастерскую, потому что я не успею изучить гроссбухи. А я знала, что успею, – бормочет Анна, прижимаясь к его боку.

– Так ли тебе надо все время что-то доказывать? – спрашивает он с легким сожалением.

– А как иначе? – удивляется она. – Иначе поднадзорную всем отделом сожрут и даже не подавятся. К счастью, я умею постоять за себя.

– К счастью, – соглашается он, и сожаление в его голосе становится глубже.

* * *

Наконец-то жизнь отдела возвращается в спокойное русло, и утром механики поднимаются на совещание. Анна и сама не заметила, как стал важен для нее этот ритуал. Это позволяет ей чувствовать себя частью чего-то большого и нужного.

Людей в кабинете Архарова много: здесь и старичок архивариус Семëн Акимович, и патологоанатом Озеров, и Началова в новом рюшечном платье, и отчаянно зевающий Медников, и остальные сыщики.

С шефом они расстались только час назад, но наспех целоваться в экипаже Анне довелось с совсем другим человеком – порывистым, страстным. Сидящий за столом сухарь ничего общего с ним не имеет.

– Итак, у нас целый ворох дел, господа, – начинает Архаров. – И все они срочные, и все они важные. Давайте первым дадим слово Юрию Анатольевичу да и отправим его спать.

– Ни за что не уйду! – возражает Медников запальчиво. – Слыханное ли дело – стрельба в полицейском управлении!

– Неслыханное, – ввинчивает Прохоров, – и крайне важно, чтобы таковым оно и оставалось. Не мелите попусту языками, сплетники. Особенно вы, Пëтр Алексеевич. Еще раз увижу вас рядом с дневным дежурным – начну срезать жалованье.

Мальчишка бледнеет и придвигается ближе к Анне.

– Как ваша поездка в Тверь, Юрий Анатольевич? – спрашивает Архаров.

– Что удалось выяснить, – четко докладывает Медников. – Папаша той Розы, которую облили кислотой, двадцать лет назад держал свечной заводик в Твери. Там у него и появилась дочь, непонятно откуда. Слухов было – страсть просто! От них-то купчишка и сбежал в Петербург, где ловко прикидывался вдовцом. Человек весьма обеспеченный, свою единственную наследницу баловал и лелеял.

– Розы рождаются у проституток, – припоминает Архаров. – Удалось выяснить, кто мать?

– Тверские старожилы шепчут, что купчишка частенько хаживал к мадам Лили. Вот она, поди, и подкинула этого младенца не на паперть, а любовнику.

– Итого у нас две Розы. Одна жила с ласковым отцом, в богатстве. Вторая под именем Марии Ивановой в сиротском приюте, – резюмирует Архаров. – Затейливо.

– Богатая Роза, словно в отместку разгульной матери, выросла девицей набожной и к благотворительности имела особую склонность, – продолжает Медников. – Так она и появилась в богадельне Филимоновой, а уж как Иванова признала в ней одну из тверских Роз – этого мы, боюсь, уже никогда не узнаем. Осмелюсь предположить, что ее обуяли зависть и злоба, отчего она и взялась сначала за кислоту, а потом и за нож.

– А что паровозный слесарь? Григорий Сергеевич, вы ведь успели с ним побеседовать?

– Поет, как соловей ранним утром, – улыбается Прохоров. – Его-то в убийцы не готовили, и молчать на допросах он не умеет. По словам паровозного слесаря, Курицын прибыл в Москву, объятый скорбью и жаждой мести. Он всенепременно желал, чтобы Иванова умерла в невыразимых муках и чтобы лицо ее сгорело, как случилось и с несчастной Розой… Думаю, я и Курицына доломаю – чего уж ему теперь отпираться.

– Ну хоть это убийство мы с себя скинули, – скупо кивает Архаров. – Всех благодарю за усердие. Наум Матвеевич, а вы чем порадуете?

– Мои жмурики тихие, ничем особенным не примечательные, – отвечает патологоанатом. – Отчетик я вам расписал, да только тут и сказать нечего.

– Позвольте не согласиться, – вмешивается Началова, – поскольку мне удалось распознать одного из напавших. Вот, пожалуйста, – она кладет перед Архаровым папку и погружается в подробности: – Определитель не смог найти ни одного совпадения, но я подумала, что это ничего не значит. Еще десять лет назад портреты подозреваемых рисовали не по системе, а как бог на душу положит. Тогда я спустилась к Семëну Акимовичу, и мы с ним выбрали подходящие досье на петербургских преступников. Возраст, пол, ремесло… Вы знали, что щипачи не пойдут на мокруху, а вот халтурщики могут и уложить кого?

Ее старательное погружение на преступное дно Петербурга вызывает у сыщиков дружный хохот, и даже Архаров смеется.

– Да, голубушка, – утирая выступившие слезы, умиленно произносит Прохоров, – сии тайны нам известны.

Началова чуть розовеет щеками и стойко продолжает:

– А дальше я просто листала рукописные портреты, составленные со слов пострадавших и свидетелей.

– Боже, – едва слышно выдыхает Анна, которая мгновенно представляет, сколько разбойничьих рож пришлось рассмотреть Началовой.

– Сходство, надо сказать, весьма отдаленное, коли бы этот мерзавец не тыкал револьвером прямо в меня, то я могла бы и не соотнести эти лица. Но это точно он, я не сомневаюсь, – гордо объявляет та.

Архаров открывает папку и мрачнеет:

– Этого только не хватало… Григорий Сергеевич, наши орлы ухлопали Гаврилу-барина.

– Кого? – увлеченно переспрашивает Медников, пока Бардасов и Прохоров громко, не стесняясь дам, чертыхаются.

– Гаврила-барин, правая рука Ширмохи.

– Кого? – снова повторяет молодой сыщик.

– Ширмоха – это матерый зверь, – поясняет Бардасов.

– Я двадцать лет на него капканы ставлю, – добавляет Прохоров. – Да куда там! Ловок, шельма, окапывается не в грязи Вяземки, а в респектабельных особняках. А вот Гаврила-барин всю грязную работенку на себя брал, трупов за этим типчиком – что моих седин.

– Если Ширмоха пожертвовал своим ручным волчарой, значит, ему очень хорошо заплатили, – веско говорит Архаров.

– Кто-то не просто богатый, но и не чурающийся сомнительных связей, – соглашается Прохоров. – Меня радует только одно: что об этом голова теперь будет у канцелярии болеть. Наше дело – передать им данные по жмурикам, да и всë.

– Пожалуй, не соглашусь, – задумчиво отзывается Архаров. – Григорий Сергеевич, это ведь теперь дело чести – отправить Ширмоху на каторгу или к праотцам.

– Опять двадцать пять! – сердится старый сыщик. – До чего у вас, Александр Дмитриевич, неуемная натура!

Шеф преспокойно отмахивается от его слов и поворачивается к Пете:

– Пëтр Алексеевич, как продвигается ваше дело с гильотиной?..

* * *

В коридоре Анна отводит Прохорова в сторонку:

– Григорий Сергеевич, позвольте быть на допросе Курицына!

– Вот те на! – изумляется он. – Я ить думал, вас к слесарю понесет.

– Да с ним-то как раз всë понятно.

– А в танцоре нашем что за загадка?

– Мне кажется, если я еще раз подумаю, то обязательно пойму, отчего судьба его столь злосчастна, – признается она. – Мог ли он избежать этих беспощадных поворотов судьбы или предопределено ему было?

– Курицын ошибся, когда связался с институткой Чечевинской. Эти молодые барышни! – ворчит он. Анна следит за направлением прохоровского взгляда и видит спину уходящей Началовой.

– Жестокость не была свойственна Курицыну, – продолжает она, – а всë равно стала подпоркой в горькие времена. Неужели в каждом из нас можно пробудить подобное?

Прохоров устало трет подбородок:

– Хотите на допрос – извольте. Только ваши вопросы нужно не танцору задавать, а Аграфене. Это она перекраивала детские души по своему разумению, она их ломала об колено… Курицын что – пешка. Аграфена фигура иного масштаба.

– Души – это не по моей части, – угрюмо отвечает Анна. – Я только в шестеренках сильна.

– Вот и ступайте покамест к своим шестеренкам. Я позову вас, когда Курицына со Шпалерной привезут.

* * *

И Анна спускается в новый кабинет Началовой, где ей еще предстоит настроить собранный накануне ликограф. Она раскладывает на столе инструкции отца, читает их внимательно. Ксению Николаевну же, как назло, тянет поговорить.

– Анна Владимировна, даже не знаю, как быть, – вздыхает она, возясь с перфокартами для определителя. – Все вокруг просто невыносимые сплетники.

– Угрожайте им Архаровым, – делится Анна проверенной тактикой. – Это всегда помогает.

– Но в этом случае мне придется признать, что я осведомлена об их пересудах, а это некоторым образом унизительно!

– Ну, тогда просто не обращайте внимания.

– Ах, вы просто меня не понимаете, – огорчается Началова. – Вам ведь не приходилось испытывать сей шквал на себе.

– Полагаете, поднадзорная, получившая место в полиции благодаря протекции сверху, не вызвала слухов? – иронично замечает Анна.

– Но мне-то они приписывают связь с шефом!

О, господи. Эти болтуны просто ходят по кругу. Не подошла одна кандидатура на роль любовницы Архарова, так они воткнули на ее место другую.

– Надо думать, дежурному Сëме очень скучно днями напролет торчать посреди холла, – с улыбкой предполагает Анна. – К тому же у него тот самый возраст, когда повсюду мерещатся романтические настроения.

– Так-то, может, и так, но что делать с моей репутацией? Анна Владимировна, – Началова подсаживается ближе, касается ее рукава, – я вот думаю: а не попросить ли защиты у Александра Дмитриевича?

– Попросите, – одобряет Анна. – Это разумный ход: коли не хватает собственных сил, следует позаимствовать их у того, кто при власти.

– Только он гневается на меня нынче, – делится Началова робко. – Из-за того, что я не забрала у вас гроссбухи и не убрала их в сейф наверху. Накануне перестрелки Александр Дмитриевич отдал такое распоряжение, а я решила: ничего с ними не станется до утра, так работы много было…

Ей просто не хотелось лишний раз прикасаться к летописи душегубств, понимает Анна. Экая чувствительность.

– Как бы мне его задобрить, Анна Владимировна?

– О, я могу шефа только разозлить, – хмыкает она. – Тут вам придется проявлять собственную смекалку.

– Конечно, барышне не пристало обхаживать мужчину, – рассуждает Началова, – но на службе ведь иная иерархия…

А вот если бы Анне приспичило задобрить Архарова, как бы она поступила? Этот вопрос неожиданно ставит ее в тупик.

– Вы ведь хорошо справились с опознанием мертвеца Гаврилы-барина, – рассеянно напоминает она. – Авось и зачтется. Не переживали бы вы, Ксения Николаевна, по пустякам, этак у вас нервы совсем расшатаются.

– Да, пожалуй, начну брать пример с вас, – охотно подхватывает Началова. – Нам, Анна Владимировна, следует держаться вместе.

До Зины подруг у Анны не было, и обзаводиться ими она не планировала. Но и обижать юную девочку не хочется.

– Конечно, – ровно отзывается она, надеясь, что это ни к чему ее не обяжет.

В дверь стучат, и на пороге появляется приснопамятный дежурный Сëма:

– Анна Владимировна, вас в парадный кабинет Александра Дмитриевича просят. Явился некий важный господин при погонах.

– Какой еще важный господин?

– Представился начальником столичного жандармского управления.

Полковник Вельский? А она-то уж понадеялась, что Архаров избавил ее от докучливого внимания со стороны высокомерного служаки.

Делать нечего – и Анна отправляется куда сказано, гадая, что шеф затеял в этот раз.