Текст книги "Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Тата Алатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 25 страниц)

Глава 34

Ужин выходит странным и обыденным одновременно. В прежние, докаторжные, времена Анне доводилось посещать такие приемы регулярно, и она себя чувствует вполне уверенно. Гостей собралось около десятка, некоторых она видит впервые, но есть среди них и старые знакомые – респектабельный банкир, к примеру, в чьи подвалы она каким-то чудом умудрилась не забраться. Умнейший, но дурно воспитанный заводчик, выходец из самых низов, с которым отец то соперничал, то сотрудничал. Фрейлина Ее Величества, княгиня Каширская, безжалостно затянутая в корсет на старомодный манер.

Камергер Лукинский взирает на Анну со сложной смесью любопытства и неприязни, с Архаровым он старается не встречаться взглядами вовсе. Великому князю Михаилу Александровичу она прежде не была представлена – должно быть, их с отцом интересы не пересекались.

Это подвижный мужчина старше пятидесяти, с густой седой шевелюрой и тяжеловесностью во всем, от речи до жестов.

– Александр Дмитриевич, как же, как же, наслышан, – он энергично пожимает Архарову руку, легко кивает Анне и приглашает их к закусочному столу, который всегда предшествует настоящей трапезе.

Анна с удовольствием оглядывает тарелки с икрой, пряной селедкой, анчоусами и колбасами, копченой говядиной и грибочками, щедро приправленными смородиновым листом. Лакей проворно разливает по крохотным рюмочкам настойки и наливки, и фрейлина скорее налегает на питье, нежели на закуски.

– Компания у нас собралась разношерстная, но весьма теплая, – говорит Михаил Александрович благодушно. – Я, видите ли, терпеть не могу этих сословных предрассудков, как же мы поймем друг друга, коли запремся в условностях?

Он немножко красуется своей широтой взглядов, и Анна понимает теперь весьма отчетливо, отчего ее принимают здесь. Диковина для пресыщенной публики, но что с того? К сплетням ей не привыкать, спасибо неугомонным Пете и Семе, да и всей столичной полиции в целом.

– Весьма смело пригласить к столу особу моего положения, – с улыбкой отвечает она, слегка насмешничая и теша его самолюбие одновременно. Ах, какой мастерицей была Софья в подобного рода двусмысленностях!

– Не наговаривайте на себя, милочка, – грозит ей пальчиком фрейлина. – Кто из нас может похвалиться, что познал все грани бытия? Будь я романисткой, то назвала бы эту историю так: «Героиня нашего времени, от преступления к наказанию»… Ведь правду говорят, что нынче вы гроза преступников?

– Так уж и гроза? – изумляется Анна.

– Абсолютно верно, гроза, – вклинивается Архаров. – Я способен часами вас развлекать захватывающими приключениями Анны Владимировны в уголовном сыске. Хотите услышать, как она, рискуя собственной жизнью, пробралась в окаянный приют Филимоновой?

– Так вы нынче действительно на стороне закона? – интересуется банкир. – А то я, признаться, утратил покой, как прочел о возвращении Аристовой в Петербург. Очень за свои хранилища переживал.

– За достойное вознаграждение, – задирает нос Анна, – я доведу вашу охранную систему до совершенства. И тогда вы станете спать совершенно спокойно, Платон Гаврилович.

Никогда еще она не была настолько признательна сослуживцам из отдела СТО, устроившим ей весьма холодный прием поначалу. Вот и пригодилась сия закалка.

* * *

Когда наступает время перейти к настоящему ужину, успевшая весьма повеселеть фрейлина вдруг отводит Анну в сторонку, пользуясь неким сумбуром вокруг.

– Очень кстати, что вы здесь, – негромко говорит она, благоухая наливками. – Я все намеревалась сама разыскать вас, да не с руки было… У меня для вас кое-что есть.

– Как это? – не понимает Анна. – Что?

– Перед тем, как окончательно покинуть Россию, Сонечка оставила для вас письмо. Мы с ней некоторым образом родственницы, к счастью, достаточно дальние, чтобы я не оказалась вовлеченной в ту историю.

– Сонечка? Ланская? – от этого имени в голове взрывается так много воспоминаний и чувств, будто в комнату призвали призрака.

Софья, светская кокетка Софья, кружившая между роскошными салонами и подпольными встречами, скучающая Софья, зубоскалящая Софья, невероятная красавица, всегда видевшая Раевского насквозь.

– Это письмо у вас уже больше четырех лет? – ошеломленно прикидывает Анна.

– Куда мне его было отправлять? На рудники – Аристовой лично в руки? – прищуривается фрейлина.

– Нет-нет, это не упрек, просто я удивлена, что вы храните его так долго.

– Все же я не настолько легкомысленна, чтобы забыть о подобном. Держите, я прихватила его с собой, – и Каширская передает Анне свернутый лист бумаги.

Анна прячет его в карман и гадает, что же могла написать ей Софья напоследок?

Однако богато уставленный яствами стол напрочь выбивает у нее из головы лишние мысли. Она твердо намерена получить свое удовольствие и от еды, и от обещанных Архаровым захватывающих приключений с собой в главной роли.

* * *

– Все же характер у тебя, Аня, железный, – замечает Архаров, когда они у парадного выезда ждут свой пар-экипаж. – Нет, я и прежде об этом знал, но никогда не устаю восхищаться тем, как своевременно в тебе просыпается аристократическая надменность.

– По мне, так весьма сомнительный комплимент, – ворчит она, кутаясь в пальто и отмечая, что больше оно не висит на ней. Заинтересовавшись, Анна пытается поймать свое отражение в высоких окнах – неужели и правда поправилась? Наконец-то не похожа на чахоточную?

Нет, она вовсе не вела себя сегодня надменно, просто не давала этим господам спуску… Но, возможно, напрасно так откровенно иронизировала над собственными прегрешениями – как бы это не походило на вызов.

Но Архаров, кажется, весьма доволен, а стало быть, и ей не о чем тревожиться.

– Да, по части ухаживаний за женщиной я – полный профан, – самокритично соглашается Архаров. Как это он еще в состоянии языком ворочать, после того, как битых три часа то расхваливал Анну на все лады, то убеждал всех вокруг о важности пересмотра семейного права?

Ей же не терпится оказаться дома, чтобы поскорее оказаться в кровати, заснуть, а потом проснуться. Наконец-то бестолковое воскресенье подходит к завершению, и уже завтра можно будет вернуться к расследованию, если только…

Раевский уже по дороге в Петербург, а значит, и ее участие в деле Вересковой в качестве неумелого сыщика больше не требуется. Значит, снова мастерская и механизмы, новые преступления и новые загадки. А Архаров пусть и дальше играет в реформы, плетет интриги, торгуется с Зарубиным, ссорится с Донцовым, сотрудничает с Вельским, обхаживает Орлова, хлопочет вокруг Прохорова, подзуживает Аристова, – она твердо намерена держаться покамест от него подальше.

Хватило с нее добрых порывов, спасибо большое. Тут не успеешь зазеваться, а тебя уже под венец тащат.

Поэтому она вполне ловко выбрасывает всяческие матримониальные планы насчет себя из головы и раздумывает о том, что же теперь станет делать Медников. Ведь все пути-дорожки в этом расследовании заводят в тупик.

Как же подобраться к этому Лоэнгрину?

Тут к ним подъезжает экипаж, великокняжеский слуга проворно распахивает дверцу, а Анна вдруг замирает, глядя в темное нутро салона.

Вот так же Верескова в свою последнюю ночь вышла из дома и села в экипаж, где ее ждал убийца. Но что же случилось позже, ведь Озеров заверяет, что умерла она только перед рассветом? Вино и яд – ни снотворного в крови, ни следов веревок, ничего иного…

Чем прима и убийца были заняты до убийства?

– Анна Владимировна, – Архаров протягивает ей руку, предлагая помощь. Она машинально опирается на нее и забирается внутрь, напряженно размышляя.

Еще раз. Верескова села в экипаж, где ее ждал убийца. Похоже, что он не усыпил ее и не увез силой. Угрожал оружием? Держал на прицеле? Несколько часов подряд?

Или же… Или она знала Лоэнгрина лично и не удивилась тому, что он ее встречает в потемках? Однако всех врачей из ее ближнего круга перебрали и не нашли подходящих.

Что же это значит?

– Аня, – тихо зовет Архаров, – может, я назову вознице свой адрес?

– Ах если бы можно было отправиться к Медникову сей же час, – досадливо жалуется она и осекается, увидев изумленное лицо шефа. – Она знала его! – лихорадочно выпаливает Анна.

– Кто – кого? —хмуро бурчит он и велит вознице ехать на Свечной переулок. Что ж, она и собиралась в квартиру Голубева, а не в логово этого брачного афериста.

– Саш, – она замедляется, пытается мыслить логично, – вот коли бы ты поехал кого-то убивать, то взял бы с собой возницу? Впрочем, не отвечай, поди твои филеры не то что привезут тебя, куда надобно, так еще и тело прикопать помогут… А вот обыкновенный душегуб скорее всего пошел бы на дело в одиночку.

– Мы говорим о Лоэнгрине? – кисло догадывается Архаров.

– Верескова села в его экипаж, но он не мог одновременно держать ее на мушке и управляться с рычагами! Значит, она отправилась с ним добровольно, значит, она не боялась его. Но это ее знакомый не по театру, там всех прошерстили…

– Она ехала к Данилевскому, – завершает ее мысль шеф. – Вот где надо искать хирурга – не вокруг актрисы, а вокруг нашего неугомонного графа.

– Да, они могли посещать одни и те же пирушки, – подхватывает Анна, – там и свели знакомство. И тогда Лоэнгрину вовсе не обязательно вообще появляться в театре!

– Весьма достойная гипотеза, – одобряет Архаров. – Я рад, что даже сытный ужин не отвлекает тебя от мыслей об убийствах.

– Я, может, тебе только что принесла голову убийцы на блюдечке, – возмущенно говорит Анна. – А у тебя такой вид, будто тебя уксусом угостили!

– Что-то я устал сегодня, – признается он с непривычной человечностью, и Анна глядит на него подозрительно: не притворяется ли, чтобы заманить ее на Захарьевский переулок? Но, кажется, и правда устал, все-таки не автоматон.

Это новое для нее чувство – уклоняться от настойчивости влюбленного мужчины, а не пытаться предугадать все его желания. И ей определенно нравится знать, что Архаров не разочаруется в ней, даже если она начнет капризничать.

Не разочаровался же прежде, когда она ненавидела его лютой ненавистью.

Это определенно дарует некую свободу.

* * *

'Моя глупая Аня, – пишет злоязыкая Софья, – пишу тебе из ссылки, которая вот-вот закончится. Потом моей семье суждено осесть в богом забытой дыре, а помнишь, когда-то я так мечтала переехать в Рим? Какая теперь Италия, прусские петухи ждут нас…

Маман меня ненавидит, отец начал квасить по-черному, а в остальном, все просто прекрасно. Да вот – я хожу в нарядах, от которых даже ты покатилась бы со смеху, а ведь моды никогда не занимали тебя.

Не знаю, дойдет ли когда-нибудь до тебя моя весточка, но искренне надеюсь, что ты выживешь на каторге. Зря ты молчала на суде, валила бы все на Ванечку, как он валил на тебя. Поплакала бы погуще, изобразила бы из себя влюбленную дурочку, которая не ведала, что творит… Да ведь и изображать-то бы не пришлось. А все гонор твой, Аннет, гордость бестолковая. Посмотри, как далеко она тебя завела.

И все-таки я надеюсь, что этот же гонор поможет тебе выдержать все испытания. Ты упрямая и сильная, так что-нибудь, с божьей помощью…

Так вот, моя глупая Аня, если ты все же вернешься в столицу, то знай: я завидую тебе по-черному. Всё бы отдала, чтобы гулять вдоль Фонтанки и лакомиться пирожными от Жоржа. А ведь когда-то этот город казался мне таким пасмурным, негостеприимным…

А еще вот что я тебе оставлю на память о себе: цацки, которыми Ванечка так щедро разбрасывался когда-то. Я их прятала, потому как – ну что еще делать с такой безвкусицей. Ты помнишь, где, и знаешь, как достать.

А подробности писать не стану, потому как моя троюродная внучатая тетушка, или кем она там приходится, обязательно сунет нос в это письмо.

Обнимаю тебя, голубка моя, твоя несчастливая Софья'.

Анна оторопело взирает на завитушечный почерк и задается вопросом: а не спятила взбалмошная девица в своей ссылке? Как, по ее мнению, следует добраться до тайника?

В доме, где когда-то жил Раевский, давно обитают другие люди. Появиться у них на пороге безо всякого приглашения и заявить: не разрешите ли вы мне пошуршать за изразцами в вашем камине?

Она раздраженно запихивает письмо под матрас и велит себе забыть про него.

Но, укладываясь, припоминает содержимое тайника перед самым арестом. Одних перстней штук десять, три ожерелья, браслеты какие-то и что-то там еще… Принести бы все Ермилову, авось и хватит, чтобы оплатить аренду скромной квартирки на целый год. Самостоятельная жизнь ведь так разорительна…

Беспокойно ворочаясь в постели, она яростно костерит Софью на все лады. Это письмо бы сразу по возвращении, тогда, глядишь, первые месяцы в столице не пришлось бы жить впроголодь. А теперь что? Даже в чужой дом не пробраться, не оглядываясь на филеров за спиной. Это ведь даже не кража – просто прийти и тихо забрать свое.

Да черт бы побрал эту Софью с ее искушениями!

* * *

Утром Анна не успевает даже чая в мастерской попить – почему-то без Прохорова так и тянет соблюдать заведенные им правила, – как Сема собирает всех на совещание.

Петя расстроен: его ставка не сыграла, в отдел взяли обоих сыщиков, и пятака, и калача. Голубев пребывает в тихой отрешенности, его мысли блуждают вокруг Васьки, и суета вокруг мало его трогает.

В кабинете шефа и вправду новые лица. В любимом углу Анны сидит усатый дядька, изрядно битый годами службы, в новехоньком сюртуке, который еще торчит складками. Он то и дело одергивает рукава, как человек, привыкший к форме и неуютно чувствующий себя в штатском. Это тертый калач, определяет Анна, сразу проникаясь уважением к его выправке и стремлению не выделяться.

А вот и пятак – смазливый светловолосый модник в шелковой рубашке, ярком жилете и визитке, глубоко серого цвета. Особую и острую неприязнь вызывает живая гвоздика в петлице. Он сюда форсить, что ли, пришел?

Этот тип не торопится задвигать себя на задворки, торчит посреди кабинета и, стоит Анне замешкаться, немедленно прикладывается к ее руке.

– Измайлов Михаил Федорович, – торжественно представляется он одной только ей, будто вокруг и нет никого. – Поступил на государственную службу прямиком из присяжных поверенных.

– Адвокат? – она торопливо отнимает руку и тут же приходит к выводу, что ей не нравятся этакие знаки внимания прямо в конторе. Это выглядит нарочитым и неуместным.

– Призван защищать интересы отдела СТО в юридической казуистике, – напыщенно сообщает он.

Анна косится на него опасливо и усаживается поближе к усатому калачу.

– Михаил Федорович, найдите себе место и не мельтешите, – велит ему Архаров. – Рад вам представить и титулярного советника Никона Филаретовича Шлевича, прошу любить и жаловать. Однако все церемонии позже, познакомитесь по мере службы. Из срочного: у меня поручение вам, Юрий Анатольевич. Анна Владимировна выдвинула любопытную теорию, что Верескова села в экипаж к своему знакомому, хирургу, который был завсегдатаем пирушек у Данилевского. Вы вот что, берите Феофана и отправляйтесь к Якову Ивановичу немедля. Он, конечно, еще спит и встретит вас неласково, но вы ему привет от меня передавайте.

– Без Анны Владимировны? – жалобно спрашивает Медников, которого явно пугает перспектива поднимать с постели целого графа.

– Что касается Анны Владимировны – я только что подписал приказ на ее счет, вон еще чернила сохнут… Она вступает в особую должность, я ее с утречка учредил.

Какого еще утречка, если и сейчас самая что ни на есть рань?

– Анна Владимировна отныне технический эксперт по особым поручениям.

– И что это значит? – тут же спрашивает она, поскольку более расплывчатой формулировки и сыскать сложно.

– Прибавку к жалованью, – подмигивает ей Бардасов.

– Скажем, механик с некоторыми полномочиями при расследованиях. Там разберемся, – отмахивается Архаров. – Но, господа сыщики, вы можете не стесняться привлекать Анну Владимировну к разным делам – ее логический ум и любовь к головоломкам сослужат вам верную службу.

Усатый калач Шлевич смотрит на нее внимательно, как филер на объект слежки. А вот пятак Измайлов улыбается так многозначительно, что тянет нагрубить человеку на ровном месте.

– Юрий Анатольевич, вам пора, – сухо напоминает Архаров зазевавшемуся Медникову.

– Так точно, – молодой сыщик резво покидает кабинет.

– И большая прибавка? – шепчет Анна на ухо Бардасову.

– Семь рублей, – шепчет тот в ответ.

Ого!

Но цацки Софьи забрать все-таки надобно, не пропадать же добру попусту.

Анна притихает за усатым Шлевичем и начинает воображать: рискнуть задобрить филера Василия, чтобы он десять минут постоял на стреме? Отправиться на поклон к Архарову и выпросить какую-нибудь бумажку об изъятии? Прийти прямиком в тот самый дом и представиться бывшей владелицей, забывшей за изразцами фамильные ценности?

Ну почему нет учебников на такие запутанные случаи!

Глава 35

У Софьи и Раевского была своеобразная игра: она высмеивала его подарки, а он не сдавался, обещая однажды все-таки приобрести для нее то, в чем она появится в обществе.

«Ванечка, у тебя отвратительный вкус, – поясняла Софья, морща носик, – мне порой кажется, что ты рос в крестьянской избе»…

Это всякий раз выводило его из себя, и он бросался то к самому модному ювелиру, то выписывал колечки из разных парижей.

О том, что Софья складывает все это у Раевского за изразцами, знали все. Ольга изредка тоже прятала там что-то свое, а вот Ванечка тайником никогда не пользовался, считая его ненадежным.

Анна была совершенно уверена, что этот потешный тайник распотрошили при обысках, но, кажется, никто о нем так и не рассказал полиции. Возможно, и Софья, и Раевский оставили бирюльки на тот случай, если невероятный счастливый случай снова приведет их в Петербург.

Эти воспоминания – о временах, когда они все швыряли деньгами и не считали гарнитур в несколько тысяч ценным, – приходится отгонять от себя поганой метлой. Не время для них сейчас и когда-нибудь в будущем.

Разбуженный граф Данилевский никак не может взять толк, что же от него надобно. Он гоняет прислугу, требуя то кофе, то сладкой каши, то ананасов, то холодной тряпки на лоб.

– Хирург, вхожий в мои пирушки?.. Да почем я ведаю, кто есть кто, – бурчит он. – Кабы вы знали, сколько народу вокруг меня трется… Постойте, вот Малевин… Ах нет, он куафюр вроде… Красовский изумительно пускает кровь, но, кажется, так и не доучился на врача… А, разве что Бубнов.

– Какой такой Бубнов? – приободряется Медников.

– Да самый обыкновенный! Он долго учился за границей, и там понабрался странных манер. Видано ли дело – являться на званые ужины вовремя! Все-то у него тютелька в тютельку, педанта гамбургского…

– Он хирург?

– Понятия не имею! Вроде как трудится в больнице на Знаменской да неподалеку ведет частную практику. А уж кромсает людей ножом или пиявки ставит – сие мне неведомо. Он ко мне года три назад прилепился, уж не помню, кто его представил… В шарады играет отменно, да пантомимы ему удаются особо, за это и держу при себе.

– Вы говорите о живых картинках? – осмеливается влезть Анна, поскольку ей кажется, что Медников несколько далек от развлечений высшего общества. – И что же, Бубнов умел представать в разных образах?

– Он обращался с гримом ловче, чем мой театральный мастер, – кивает Данилевский и тут же стонет, держась за голову. – Однажды похвалился, что студентом подрабатывал при морге, рисуя лица покойников к похоронам… Бог мой, дамы едва в обмороки не попадали от таких откровений. Его семья, насколько я помню, не обременена излишним состоянием, хоть и приличного роду. Папаша разорился, обхаживая актрисок, я помню этого старого сластолюбца, до самой смерти пускал слюни на красоток.

Медников смотрит на Анну со значением, а потом спрашивает:

– С Вересковой Бубнов был знаком?

– Ну разумеется! – сердится Данилевский. – Или вы думаете, что мои гости дичатся друг друга? Впрочем, Аглая его не жаловала… Этот Бубнов умудрился при ней ляпнуть, что не почитает драматические театры за искусство, мол иное дело – оперы, вот где настоящие таланты подвизаются… Верескова ему такого не простила и все норовила уколоть при случае. А он ничего, терпел.

Медников так и строчит в своем блокнотике, аж уши подергиваются от сыщицкого азарта.

– Больница на Знаменской – это где анатомический театр? – уточняет он.

Анна смотрит на него с новым уважением. Для человека, совсем недавно переехавшего в Петербург, он неплохо начинает осваиваться.

– Да мне-то откуда знать, – Данилевский изможденно перекладывает тряпочку на лбу.

– Он самый, – подтверждает Анна.

Медников наконец достает портрет из ликографа и предъявляет его Данилевскому:

– Похож на Бубнова?

Граф разглядывает рисунок с сомнением.

– Похож-то похож, да не он. Нос иной формы, да брови какие-то другие. Щеки вот пышнее… Бородавки у Бубнова не имеется, и губы потоньше будут.

– Но все же похож, – торжественно заключает Медников.

* * *

У пар-экипажа случается заминка.

– Вы как знаете, Анна Владимировна, – горячится Медников, – а вас я на задержание нипочем не возьму.

– Да и не берите, Юрий Анатольевич, – можно подумать, ей хочется присутствовать при подобных невыносимых сценах. Анна помнит, каково это – когда за тобой приходят люди в форме. – Я прекрасно прогуляюсь до конторы пешком, езжайте.

Он с превеликим облегчением уезжает, а Анна, мгновение поколебавшись, сворачивает на Сергиевскую улицу. Она хорошо знает эти тихие места, где добротные особняки отгораживаются от случайных прохожих узорным чугуном.

Слышно, как Василий, совершенно не скрываясь, идет следом – не слишком близко, но и не очень далеко. Она понятия не имеет, что будет делать, просто гуляет, и яркое зимнее солнце серебрит снег яркими искрами.

Здесь тихо, только редкие горничные спешат по поручениям, да вот – неугомонная барыня, вставшая спозаранку, катится на санях, запряженных лошадкой с бубенцами. Анна отходит к тротуару, уступая ей дорогу, ведет рукой по витым перилам.

Она просто еще раз взглянет на дом, что в этом дурного?

Знакомая будка сапожника, кажется, проросла здесь из глубины веков. Возможно, именно вокруг нее когда-то и построился город. Закорючка, на которую Архаров поймал ее в свои сети, все еще намалевана на облезлом деревянном боку будки, видать, мастер поленился закрасить, а может, отложил до Пасхи, когда всяк пытается убрать, обновить и украсить все вокруг. Неужели будет весна?..

Анна смотрит на тайный знак ее любви – то ли птица, а то ли рука сорвалась – и не может поверить, сколько всего произошло с того промозглого дня, когда началась ее новая жизнь.

Она гладит стрелку, приведшую ее к Архарову, и спрашивает себя: можно ли так перемениться? Не слишком ли легко она упала в объятия нового мужчины? Не слишком ли быстро забыла, к чему приводят мечты?

Еще несколько шагов, и вот он – особняк, который снимал когда-то Раевский. Скособоченный снеговик во дворе подтаивает на солнце, неубранные качели свисают с дерева и теряются в сугробе.

Анна подходит близко, к самой ограде – занавески теперь иные, да ставни в иной свет выкрашены, вот и все перемены.

Снег скрипит за спиной – Василий не удержался и решил вмешаться? Да нет, шаги куда легче, куда медленнее.

Обернувшись, она видит мальчишку лет тринадцати в шинельке гимназиста. Под глазом свежий фингал, губа разбухла, шапка сбита на макушку, дикий вихор топорщится кверху.

– Сударыня? – вежливо обращается к ней гимназист. – Вы к нам?

– Это кто ж тебя так разукрасил, дружок? – сочувственно ахает Анна. – Снега приложить бы.

– Да ну, – он независимо дергает плечом. – А кто Ваньке разрешал мне подножку ставить? Мало я его мордой в сугроб сунул! А вот поди ж ты, теперь меня еще и дома вздуют.

– Тебя с уроков выставили? – догадывается она.

– До класса я вообще не добрался, – сообщает он с достоинством, – прям на крыльце и схватились. А потом за ухо – и вон… А чего ж, каникулы с завтрева, авось и заленится учитель ябедничать…

– Можно подумать, что все твои подвиги на лице не размалеваны, – ехидно замечает Анна.

Он вздыхает только, трогает губу, морщится.

– Так вы к маменьке? Она в это время по лавкам променадничает, раньше обеда не ждите.

– Да нет, – Анна делает шаг от ограды. – Просто жила когда-то в этом доме, вот и взгрустнулось.

– Врете все, – бесстрашно заявляет гимназист. – Тут прежде жулик бесчинствовал, маменька каждый день его за дела противоправные благодарит, мол въехали сюда по дешевке…

– Правильно, бесчинствовал жулик, – соглашается Анна. – А я была его невестой.

Гимназист придирчиво ее оглядывает и явно не считает пригодной для ухаживаний. Хмыкает только.

– Эко вас угораздило, – по-взрослому умудренно говорит он, – жуликом охмуриться. И чего дальше-то?

– И ничего, – весело отвечает Анна, потому как все происходящее кажется ей нелепым фарсом, насмешкой над прошлыми прегрешениями. – Клад у меня припрятан в этом доме, вот и не дает мне покоя.

– И опять враки, – уверенно заявляет гимназист. – Я весь дом сверху донизу облазил, нет тут никаких кладов.

– Пусть враки, – не спорит Анна. – Какая уж теперь разница.

– А такая, что покажите, коли есть, – требует он.

– Клад свой показать? А ну как отберешь у меня? Ты вон какой бравый и задиристый, один синяк под глазом вместо медали. Завтра будет сиять почище фонаря.

Он краснеет от ее глупостей. Кажется, прежде ему встречались только приличные взрослые.

– И ничего не отберу, – бурчит возмущенно. – Мне больно любопытно, где вы что припрятали, только я с вас глаз не спущу.

Анна замирает, растерянная. Какое неожиданное и сильное искушение.

– Что ж, будь по-твоему, – решается она.

Он открывает своим ключом – может, прислуга приходящая, может маменьку по лавкам сопровождает. Анна стряхивает снег с обувки, уверенно идет в малый кабинет, не оглядываясь по сторонам. Ни к чему тревожить себя по пустякам.

Здесь теперь классная комната – парта, шкафы с книжками, но камин все еще на своем месте. Давно не топлен, ну да ладно.

Под внимательным взглядом гимназиста Анна нажимает на нижнюю часть узорчатой плитки, точно такой же, как и остальные, не знаешь – не угадаешь, и изразец с тихим щелчком остается в ее ладони. При виде ниши у мальчишки глаза вспыхивает дурным азартом – вот где будут теперь жить все его секреты. Анна запускает руку внутрь и достает довольно объемный плотный мешочек.

– Вот, – она показывает мешочек. – Это мое.

Он думает, супя брови. Заглядывает в нишу, забирает у нее изразец, пытается приладить его обратно.

– Давай, я покажу как, – предлагает она. – Вставляешь аккуратно, вот тут, видишь, пазы? Плитка должна в них войти. И просто толкаешь обратно. А чтобы открыть, давишь здесь, где узор сплетается.

Гимназист пробует – открывает и закрывает тайник, остается довольным.

Потом вспоминает про мешочек, спрашивает строго:

– А что у вас там?

– Памятные безделушки.

– Зачем вам помнить о жулике?

– Чтобы никогда не забыть. И впредь вести жизнь праведную и законопослушную.

Он смотрит на Анну, на нишу в камине. Искушение иметь собственный тайник, скрытый от родительского взгляда, перевешивает.

– Забирайте, – разрешает он. – Только маменьке про дыру в камине не сказывайте.

* * *

Анна выходит из особняка с тошнотворным ощущением совершенной подлости. Отчего же так гадко?

Она направляется к Литейному, спеша покинуть место преступления, но ведь не было никакого преступления! Даже филер Василий не вмешался, как тогда, в библиотеке. Анна вошла в тот дом по приглашению, ничего особенного.

И все же, все же…

Остановившись посреди улицы, она опускает голову и отупело разглядывает грязный снег под ногами.

– Не хочу, – говорит она вслух. – Не хочу ничего от Софьи, не хочу ничего от Раевского.

В конце концов, нашли же Медникову угол у какой-то вдовы, и ей найдут.

Жалованье вполне приличное, выживет.

Но страх оказаться без денег, без дома – сильнее здравого смысла. Нужно было откладывать, пока было с чего откладывать, но теплое гнездышко с Зиной и Голубевым казалось таким надежным. Наверное, она пыталась купить их расположение, отдавая все, что было…

Снова и снова – на те же грабли!

Резко развернувшись, она встречается взглядом с Василием. Тот, по обыкновению, выглядит равнодушным и скучным.

– Отвезите меня к Изюмову, – требует она.

Едва не впервые на ее памяти на безликом лице филера отражается что-то живое. И это – глубокое потрясение.

– Спятили? – грубо спрашивает он.

– Я знаю, что он револьвером таскался… Так не выстрелил ведь!

– А вы решили ему подсобить?

– Пожалуйста, – просит она взволнованно. – Пока я не передумала… Легко ли взглянуть в глаза человеку, которого ты разорила? Ну миленький мой!

– Только без слез, – бурчит он недовольно. – Давайте хоть до проспекта дойдем, там экипаж поймать проще.

* * *

Бывший банкир Изюмов ныне ютится над ломбардом. Анне открывает уставшая женщина в застиранном фартуке и сообщает, что хозяина в лавке внизу.

Она послушно спускается в ломбард, где за деревянным прилавком находит немолодого человека, отчаянно торгующегося с крикливой теткой из-за каких-то серебряных весов. Он одет опрятно, но не роскошно. Выглядит уверенным, но не грубым. Здоровым, но не цветущим. Всего в нем в меру.

При виде Василия, неотступно маячившего за спиной Анны, Изюмов нервно икает, а уж потом узнает и посетительницу, гнев и презрение раскрашивают его лицо пунцовыми пятнами.

Он быстро рассчитывается с теткой, провожает ее до дверей и с громким лязгом закрывает ломбард изнутри. Шипит свистяще:

– Да как вы осмелились только!

Анна не помнит его имени-отчества, и это особо ранит. Ноги каменеют, а сердце набухает, тяжело ворочается в груди, едва в ней помещается.

– Осмелилась вот, – отвечает она, бросая все свои силы – которые есть и которых никогда не было – на то, чтобы не отводить взгляда. Это и правда страшно, оказаться лицом к лицу с человеком, которому причинила столько вреда.

Тогда, девять лет назад, Изюмова разорило не то, что его банковские хранилища ограбили. А то, что об этом стало известно – встревоженные вкладчики забеспокоились о сохранности собственных капиталов и начали отзывать их.

– Смелая, с цепным псом-то за загривком, – Изюмов подходит так близко, что она чувствует его дыхание – запах лука и рыбы, видит, как кривятся его губы, и капелька слюны прямо в уголке… Анна не отодвигается, лишь отводит руку назад, безмолвно умоляя Василия не вмешиваться.

– А вот встретилась бы ты мне в темном переулке… – угрожающе цедит бывший банкир.

– Тоже на каторгу захотелось? – тоскливо предостерегает его она. – И охота была бы руки марать.

Он смотрит непонимающе, зло, бессильно.

И ей так жаль его – ненависть душит, мешает жить и дышать. Носить в себе такое – невыносимо.

– Простить вы не сможете, – произносит она обреченно. – Отомстить вам не позволят… Что же остается?