Текст книги "Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Тата Алатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 25 страниц)

– Скоро мы всë узнаем, Анна Владимировна.

Она кивает и покорно ждет матушку Августу, так и не разобравшись до конца, что же с ней произошло в странноприимном доме, раз она решилась прийти в этот монастырь.

Глава 03

Тетушка Архарова – статная красивая женщина, только начавшая стареть. Анна бросает на нее жадные взгляды и признается: нет, никогда ей не понять стремления запереть себя в глухих стенах.

– Это какое же служебное дело тебя привело в мою обитель, Саша? – строго спрашивает она, властно протягивая ему руку для поцелуя.

Он почтительно кланяется:

– Доброе утро, тетушка. Позволь представить тебе Анну Владимировну Аристову, она служит в моем отделе.

– Аристова! Та самая дочь, – матушка Августа тут же теряет к нему интерес, проворно поворачивается к Анне, и та торопливо поднимается на ноги. Ей тоже надо целовать руку?

Но настоятельница избавляет ее от выбора, кладет одну руку на плечо, а второй поднимает лицо за подбородок.

– Дай мне взглянуть на тебя, дитя, – говорит она ласково. – Как же запутаны порой наши дороги, и бедные заблудшие овечки бродят в кромешной тьме.

Анна растерянно хлопает ресницами.

– Ну ничего, ищущий да обрящет, – заключает матушка Августа и отстраняется, деловито интересуется: – Итак, для чего вы здесь?

– Позволь сначала полюбопытствовать: что тебе известно о благотворительнице Филимоновой и ее странноприимном доме? – спрашивает Архаров.

– Вера Филипповна – вертихвостка, – без какого-либо благочестия объявляет настоятельница. – Кабы не Аграфена Спиридоновна, управляющая, сия богадельня давно бы превратилась в вертеп. А построил ее еще батюшка Веры Филипповны, ходят слухи, дедовские грехи замаливал. Будто бы богатство их на крови замешано, а может, люди попусту языками мелют. Как бы то ни было, денег у Веры Филипповны куры не клюют, уж и не знаю, кому они достанутся после. Единственная наследница, в молодости была писаной красавицей, а ныне – стареющая кокетка, замуж так и не вышла.

– А про странноприимный дом ее что сказывают?

– Строго там, – с явным одобрением сообщает матушка Августа. – Сирот содержат, бездомных кормят, кто хочет работать – тех пристраивают к делу.

– И никаких сомнительных историй?

– Ты, Сашенька, на своей службе совсем разучился в хорошее верить, – скорбно качает головой настоятельница.

Архаров разводит руками: мол, что правда, то правда.

– А с Антониной Чечевинской мы можем поговорить?

– Зачем она вам? – удивляется она.

– Свидетельница по делу.

– Господь с тобой, Саша! Сестра Антонина уже лет семь живет в нашей обители, что и о чем она может знать?

– По старому делу, – уточняет Архаров невозмутимо.

Несколько секунд матушка Августа придирчиво и задумчиво его разглядывает:

– Ты расскажешь подробности, если я спрошу о них?

– Помилуй, дорогая тетушка, к чему смущать твой покой?

– Покой, – передразнивает она сварливо. – Какой уж тут покой, коли по обители полиция шастает. Ну хорошо, я приглашу сестру Антонину, однако неволить ее не стану. Согласится – поговорите. Что передать ей?

– Что мы хотим спросить о Курицыне.

– О мужчине? Монахиню?

– Ну она же не родилась монахиней, – рассудительно замечает Архаров.

Еще немного подумав, матушка Августа кивает и выходит из приемной.

– Ух ты, – вяло говорит Анна. – Какие полезные у вас родственники, Александр Дмитриевич.

– В этом монастыре молятся не только за меня, – напоминает он с улыбкой, – но и за других заблудших овечек.

Она чуть морщится.

Они ждут долго – полчаса, не меньше. Всë это время Архаров молча стоит у окна, наблюдая за снегопадом. Анна сосредоточена на том, чтобы просто дышать. Близость матери ощущается болезненно-остро – она ведь может быть за любой из этих стен, хоть в том же монастырском дворе, которым старательно любуется шеф.

С самого детства Анна не находилась под одной крышей с Элен и теперь не понимает, как с этим справиться.

Наконец дверь вкрадчиво стонет, открываясь, и на пороге появляется худенькая женщина в монашеском одеянии. На бледном лице ее глаза кажутся огромными.

– Вы из полиции? – спрашивает она испуганно.

Архаров представляется, но остается у окна, сохраняя дистанцию.

Чечевинская боязливо проскальзывает в комнату и замирает у двери:

– Матушка сказала, что у вас вопросы о Курицыне?

– О нем, родимом. Сестра Антонина, я посмотрел то старое дело с нападением на вас. Одиннадцать лет назад вы заявляли, что понятия не имеете, отчего он бросился на вас с ножом. А Курицын пел песню про неразделенные чувства. Возможно, сейчас, когда всë это уже в далеком прошлом, вы решитесь открыть новые подробности? – тихо спрашивает Архаров.

– Зачем вам?

– Мы подозреваем, что он замешан в убийстве женщины…

– Это неправда! – вспыхивает она. – Илья Андреевич совершенно не способен причинить кому-либо вреда!

– Он ранил вас, – очень мягко напоминает Архаров.

Она исступленно мотает головой:

– Это не то! Всë было совершенно иначе.

– Что же произошло одиннадцать лет назад?

Чечевинская колеблется, и отчаяние на ее лице отзывается в Анне дрожью.

– Хорошо, – наконец решается она. – Столько воды утекло, родители уже давно в могиле. Я расскажу.

Монахиня отталкивается от стены, проходит вперед – хрупкая фигура в черном.

– Это в институте благородных девиц Илья Андреевич преподавал танцы, а в мужских лицеях он был учителем фехтования и боевых искусств. А я была так молода, так романтична…

Анна прикрывает глаза. Эти слова надо будет выгравировать и на ее могиле: «Она была молода и романтична. Поэтому не заслужила покоя».

Архаров молчит, не торопит Чечевинскую, а та дышит часто-часто, собирается с силами для дальнейшего рассказа.

– Я придумала историю… Якобы собиралась после института ехать в деревню, учительствовать. Говорила, что там могу столкнуться с дикостью, с пьяными мужиками… что хочу уметь защититься. Конечно, это было ложью, родители никогда не позволили бы мне… Но я просто хотела привлечь внимание Ильи Андреевича…

– Вы влюбились в него, – мрачно констатирует Анна.

– Не знаю. Я была очарована, взбудоражена, преисполнена любопытством… Просила о частных уроках. Поначалу Илья Андреевич мне отказывал, он боялся потерять место. Тогда я предложила денег… много.

– И он согласился, – кивает Архаров.

– Мы встречались тайком, и он обучал меня, как обращаться с холодным оружием. Вы знаете, фехтование давно вышло из моды, да и не стала бы учительница разгуливать по деревне с рапирой. Нет, я просила научить меня пользоваться ножом. Мне казалось, так мы сблизимся. Но Илья Андреевич оставался по-прежнему равнодушным. Это так злило меня: ведь я считала себя красивой, происходила из хорошей семьи. Во мне было всё, чтобы привлечь мужчину, а Курицын просто не замечал всех моих достоинств. И на одном из уроков я намеренно делала всë вопреки, просто потому, что дурачилась и ощущала досаду. Всë вышло случайно, понимаете?

– Отчего же вы не сказали полиции правду? – голос Архарова участливый, лишенный какого-либо осуждения.

Анна торопливо гасит усмешку. Ей хочется спросить иное: а что бы сделала с влюбленным учителем Чечевинская, коли добилась бы своего? Очевидно, он никоим образом не годился в мужья. Как далеко бы зашла юная институтка? Или она не думала о последствиях, а просто поддалась своему тщеславию?

Жаркие ночи, смятые простыни… запретный плод сладок.

– Я испугалась, – просто говорит монахиня. – Того, что скажут люди, а главное – что скажет отец. Да и полицейский чин, который вел расследование, заверил меня: Курицын окажется на каторге в любом случае. Неважно, какие причины побудили его порезать институтку, итог один.

– А Курицын, стало быть, решил не усугублять свое положение признанием в том, что взял денег у ученицы, – размышляет Архаров. – Разум помутился от чувств, вот и вся недолга. Получил пять лет и сбежал уже на этапе.

– Полиция предупредила меня, что он может вернуться в Петербург, – кивает Чечевинская. – Я опасалась мести, но ничего не происходило.

– Через три года его снова арестовали во время облавы на Лиговке. И прописали каторгу уже пожизненно, – продолжает Архаров. – И он снова бежал. Ловок, шельма.

– Когда я узнала о пожизненном, что-то надломилось во мне, – признается Чечевинская печально. – Раскаяние привело меня в эти стены.

Да что не так с этими женщинами, неужели они и правда верят, что монастырь очистит их совесть? Сбежала с офицером – в монастырь! Сломала жизнь учителю – в монастырь! Если бы всë было так просто…

Анна отворачивается от Чечевинской, потому что не может и дальше смотреть в это зеркало. Ошибки и их последствия, всегда одна и та же история! И отчего молодых девиц так и тянет к кому-нибудь воспылать роковой страстью?

– Так что с Ильей Андреевичем? – меж тем волнуется монахиня.

О, если бы не Архаров, который тут изо всех сил изображает доброго сыщика, Анна бы ей всë подробно объяснила. Например, каким после каторги становится человек, «совершенно не способный причинить кому-либо вреда».

– Он в Петербурге и проходит по новому делу, – объясняет Архаров. – Да вы не волнуйтесь, сестра Антонина. Больше, чем пожизненное, ему уже получить.

Если только не одиночную камеру, в которой сошла с ума Ольга.

Насколько же Анна озлоблена, если ее совершенно не трогают тихие слезы монахини?

* * *

Стоит сестре Антонине, всë еще рыдающей, покинуть приемную, как на ее месте появляется грозная матушка Августа.

– До чего вы довели несчастное дитя, – огорченно укоряет она. – Саша, не мог бы ты в будущем держать свои расследования подальше от монастыря?

– Прости, тетушка, и благодарю тебя, – смиренно отзывается он, и никто в этой комнате не верит такому смирению.

Анна слишком близко подпустила к себе историю Чечевинской, слишком многое отозвалось в ней, чтобы мучить себя и дальше. Она порывисто поднимается, чтобы попрощаться и бежать отсюда прочь. Однако неумолимый Архаров не понимает, не видит ее состояния и говорит безо всякого предупреждения:

– Тетушка, Анна Владимировна хотела бы справиться о своей матери, Елене Аристовой…

– Я знаю, о ком, – сухо замечает матушка Августа, а Анна так и застывает, сама не зная, что хочет узнать. – Елена Львовна покинула нас. Уехала в тот же день, как получила записку от дочери.

– Как? – вырывается у Анны. – Куда?

– Этого я не могу знать. Аристова так и не приняла постриг, жила здесь послушницей. Одно могу сказать точно: на улице ее ждал мужчина.

– Мы найдем ее, Анна Владимировна, – тут же обещает Архаров, но она только вскидывает руку, защищаясь и умоляя его замолчать. Не то…

– Вы простите меня, – просит механически, – мне нужно на улицу.

Полный горячего сочувствия взгляд настоятельницы – это слишком непереносимо. Анна слепо покидает приемную, почти бежит по коридору, минует заснеженный двор и измученно переминается, пока привратница открывает калитку.

– О, господи, – говорит она, когда Архаров нагоняет ее на мосту. – Ваша тетушка сочтет, что я совершенно не воспитана. Вы извинитесь перед ней.

– Пустое, – отмахивается он и замолкает, когда Анна зачерпывает голой рукой пушистый снег с перил и протирает им лицо. Холод обжигает, мгновенно просачивается внутрь и превращает в лед то жалкое, истекающее отчаянием, что так и норовит вырваться криком наружу.

– Пожалуйста, давайте вернемся на службу, – просит Анна. – Мне срочно нужно взяться за какой-нибудь механизм.

* * *

Это похоже на медленное умопомешательство. Анна едет с Бардасовым в ограбленную антикварную лавку, обследует сейф, возвращается в мастерскую – а лед неумолимо тает, внутренние часы методично отбивают минуты до взрыва.

Она ведь так пыталась сохранять голову холодной, но теперь там что-то лопается и пульсирует, и уже ничего не видно за пеленой обреченной ярости.

С чего она вообще решила, что мать будет ждать ее в монастыре? Зачем ей там оставаться после той записки, которую Анна написала? Получив свое искупление, эта женщина, не колеблясь, ринулась в иную жизнь и даже не попыталась встретиться с дочерью.

Какое потрясающее послушание!

И всë же злости на мать – нету. Единственная, кто виновата во всех своих бедах, сама Анна. Больше не получается оправдывать себя хоть чем-то, и будущее, еще вчера казавшееся важным, рассыпается пеплом.

Не имеют значения ни вчера, ни сегодня, ни завтра.

Она думала, у нее есть хотя бы время, чтобы прийти в себя. Но ведь Анна сама отказала матери и в любви, и во встречах, и кто знает, может, у отца тоже закончилось терпение.

Видимо, такова ее природа – разрушать всë, до чего она может дотянуться. Так зачем пытаться строить хоть что-нибудь, если оно неминуемо закончится крахом?

Анна смеется удачной шутке Пети, пишет отчет, замечает, что движения становятся всë более медленными, скупыми. Как будто она превращается в куклу, ходит, разговаривает, работает, а сама только и ищет наказания – да ведь не в монастырь бежать.

И совсем не удивляется, когда поздним вечером просит отвести возницу в Захарьевский переулок.

* * *

Впрочем, Архаров не удивлен тоже. Молча открывает ей дверь, молча впускает внутрь, и она кожей чувствует его напряженность. Как будто он понятия не имеет, чего ждать и как себя вести. Как будто Анна держит в руках бомбу с часовым механизмом.

– Отчего вы именно мне поручили удерживать вас от падения? – спрашивает она с вызовом, едва перешагнув порог. – Отчего решили, что я буду добра к вам?

Он отступает назад и не предлагает ей пройти в гостиную. Так и стоит в прихожей, собранный, внимательный.

– Рассчитывать на мое благоразумие – все равно что давать оружие в руки безумцу, – объявляет Анна и подходит к Архарову вплотную, опирается на стену у его плеча. Так близко, что легкое тихое дыхание касается ее лица.

– Решили обрушиться на меня? – усмехается он, не сводя с нее глаз. – Что ж, извольте. Я готов оставаться вашим мальчиком для битья, коли вам больше некого лупить.

– Полагаете, я не осмелюсь? Сжалюсь? Одумаюсь? – резко бросает она. – Плохо же вы меня, Александр Дмитриевич, изучили.

И этот мерзавец смеется – в своей излюбленной манере, беззвучно.

– В вашем упорстве, Анна Владимировна, – выдыхает он ей прямо в губы, – мне сомневаться ни разу доводилось.

Она стискивает ткань сюртука под его горлом, не в силах выразить ту ненависть, которая хлещет из открывшихся ран – к нему, к себе, к миру целиком. И хватает зубами архаровскую нижнюю губу – сердце ахает и проваливается в бесконечность, – и вкус горячей крови приводит ее в себя. Всхлипнув, Анна обмякает, почти падает в его руки, глаза опаливает соленым.

– Она просто уехала, – бормочет бессвязно, захлебываясь слезами и приторностью. – Просто уехала! И я сама велела ей так поступить, так на кого же мне злиться теперь?

– Да и черт с ней, – с неожиданной грубостью отвечает он и куда-то тянет Анну за собой, она послушно перебирает ногами. – Захотите – я вам ее из-под земли достану, а нет – так и пусть проваливает. Вы же столько лет жили без матери, для чего она вам теперь понадобилась?

– Я ведь почти поверила, что в этот раз она где-то рядом, – не слушая его, продолжает Анна. Краем глаза она видит огонь камина, обои на стене – гостиная? Архаров пытается усадить ее в кресло, но ее пальцы не разгибаются, костенеют, и ткань сюртука трещит, когда он отстраняется.

– Аня, – удрученно зовет ее он, подчиняется, и они как-то оказываются в этом кресле вдвоем, она утыкается носом в жесткое плечо и притихает. Тепло. – Вы бы хоть пальто сняли.

– Да что вам за дело, – устало огрызается она. Поворачивает голову так, чтобы видеть огонь, ерзает, устраиваясь удобнее. – Испугались меня?

Он проводит ладонью по ее голове, спуская платок с волос.

– Как не испугаться, – соглашается задумчиво. – Поди угадай, куда бы вас в этот раз рвануло. Хорошо хоть так, обошлись малой кровью.

Она вспоминает про его губу, задирает голову, разглядывая укус, который еще слабо кровит, отчего Архарову приходится то и дело слизывать кровь. Хорошо она его цапнула, от души. Завтра разнесет. Но вины Анна всë равно за собой не ощущает и извиняться не хочет.

– Я вас как будто заклеймила, – говорит она удовлетворенно и снова возвращается к созерцанию огня.

– Похоже на то, – с грустной иронией соглашается он.

Глава 04

Анна обещает себе сжечь в этом огне все мысли о матери и все сожаления, связанные с ней. Это был всего лишь мираж, морок. Лучше бы ей и вовсе не знать ни о прошениях Элен, ни о ее монастырском покаянии.

Тень матери давно стала бестелесным призраком, но после возвращения с каторги эта тень обрела плотность и реальность. И теперь надо просто подождать, пока она в очередной раз развеется.

Что ж, у каждого своя дорога, лучше бы сосредоточиться на поиске своей.

Выпрямившись, Анна с изумлением обнаруживает себя на коленях у Архарова – как это они так извернулись? Он тоже смотрит на огонь, опустив ресницы. Губа распухшая, лицо задумчивое.

Теперь, когда ей больше не хочется разрушать всë вокруг, находиться в этом доме вроде как и незачем. Она ведь пришла сюда не за утешением, а в твердой решимости затащить Архарова в пучины своего безумия и тем самым перечеркнуть разом как его карьеру, так и собственное будущее.

Однако она все-таки отступила.

В стремлении причинить боль именно этому человеку есть много граней. И хотя Анна давно осознала, что нет смысла злиться на Сашу Баскова, а Александру Архарову даже нужно быть благодарной, это понимание так и остается только движением разума. Чувства же кричат о другом – столько обид у нее накопилось, и за старый обман, и за новый, с Раевским, и за то, как безжалостно он вел себя после каторги.

Аристовы не умеют прощать и не умеют просить прощения. Они могут только совать всем под нос свою невыносимую гордость.

Напрасно всë-таки Архаров дал ей такое оружие против себя, которым слишком легко воспользоваться.

– Уже начали снова меня ненавидеть? – безмятежно уточняет он, не глядя на нее.

– Как раз убеждаю себя, что не стоит вешать на вас все свои печали.

– Это что-то новенькое, – удивляется он, переводя на нее свой взгляд.

– Старенькое, – бурчит она, склоняясь ниже, чтобы заглянуть в серые туманности. – Я возвращаюсь к прежнему убеждению сохранять голову холодной и старательно работать. Мы ведь сможем забыть про сегодняшний сбой?

– Действительно сможем? – хмурится он.

– Я обещаю не врываться больше в ваш дом, подобно разбойнику с большой дороги, – твердо заверяет его Анна. – Мои чувства слишком запутаны, это пугает меня. Да и вас должно пугать тоже.

– Так давайте распутаем их, – вкрадчиво предлагает Архаров.

Анна смеется: будто она не пыталась! Но не видит причин, чтобы не объясниться.

– Вы человек, от которого сегодня зависит и мое настоящее, и мое будущее, – прилежно принимается рассуждать она. – Стало быть, проще всего будет, если я останусь полезна для вашего отдела и перестану злить вас. Вот тут и кроется основное противоречие – ведь меня так и тянет обвинить вас в том или этом. Полагаю, часть меня нуждается в противостоянии с вами. Долгих восемь лет я мечтала стереть вас с лица земли, и это желание стало моей опорой. А теперь вдруг оказывается, что успех вашей карьеры для меня куда важнее мести. Да и мстить особо не за что. Пусть я была нежно привязана к Саше Баскову и для вас оставалась лишь службой… Это по-прежнему ранит, но не настолько, чтобы обрекать себя на бесправную жизнь.

Он вдруг берет ее за руку и рассеянно подносит ее к губам. Чуть вздрагивает от боли при поцелуе, усмехается и снова морщится.

Анна оторопело позволяет всë это. Она с ужасом осознает, что приходится не только искать компромисс между чувствами и рассудком, но еще и отбиваться от желаний своего тела. К ней так давно никто не прикасался, что она и забыла, как это приятно. Казалось, что, промерзшая до костей, отупевшая от голода, равнодушная ко всему, она никогда уже не захочет чужого тепла. Но стоило чуть оттаять – и вот тебе на.

– Вы становитесь удивительной женщиной, – признает Архаров серьезно. – Та юная Аня, которую вы считаете лучшей версией себя, и в подметки вам не годится.

– У вас очень странные вкусы, – замечает она, уязвленная и польщенная одновременно.

– Вы никогда не думали о том, что сами выбрали Сашу Баскова своим конфидентом? Вас ведь никто не слушал тогда – ни отец, ни Раевский. Подругами вы не желали обзаводиться и метались между двумя мужчинами.

Она отворачивается, не желая слушать эти глупости. И все-таки слушает, через маету.

– Я был случайным человеком в вашей жизни, которого вы сочли подходящим, чтобы довериться. Нет, делишками вашей группы, конечно, вы не стремились делиться, но щедро описывали как своего отца, так и любовника. Юная Аня, отчаянно желающая любви, казалась трогательной и вызывала желание ее защитить. Но заполучить ту Аню не хотелось – и не только потому, что вы были одержимы другим мужчиной. Но еще и потому, что вы казались почти девочкой, запутавшейся и глупой. Представлять, что с вами случится на каторге, было невыносимо. Вы бы там не выжили, Аня. И мне не хотелось быть одним из тех, кто отправил вас на мучительную смерть.

Она холодеет, вспоминая ужасы этапа. Люди так быстро теряли там человеческий облик, превращаясь в озлобленных и запуганных зверей.

– И часто вы жалеете преступников? – спрашивает она, торопливо отгоняя от себя воспоминания.

– С каждым годом всë реже.

Анна хмыкает и неуклюже поднимается, так, чтобы не опереться на архаровское плечо.

– Может, филер Василий уже перестанет ходить за мной скрытно? – предлагает она, поправляя платок. – Наверное, на это уходит множество сил.

– Я бы сказал, что слежка за вами – самое простое, что могло с ним случиться. Вы ведете довольно предсказуемый образ жизни, ходите по одним и тем же адресам одними и теми же дорогами.

Он тоже встает, провожает ее в прихожую. Воспоминание об укусе пронзает Анну, в груди холодеет. Нельзя так распускаться, следует лучше владеть собой.

– Доброй ночи, – вежливо говорит она, открывая дверь.

– Всегда к вашим услугам, – он опирается на косяк, равнодушный к яростному холоду, влетевшему внутрь.

Анна смеется:

– Не искушали бы вы судьбу, Александр Дмитриевич.

* * *

– Ну а что ж, кому охота виноватой жить, – говорит Зина, когда Анна заканчивает свою историю.

Они лежат, обнявшись, на узкой кровати, и пора бы спать, а всë шушукаются.

– Мать-то твоя тоже, поди, живая баба, измаялась вся в монастырских стенах… А хахаль ее молодец, преданный. Может, мне тоже себе завести?

– Заведи, – сонно соглашается Анна, – коли спокойная жизнь надоела.

– Я бы Прохорова окрутила, – мечтает Зина, – да кто ж ему, касатику, разрешит на красотке с моей биографией жениться…

– Он же старый.

– Зато добрый. Молодых вон пруд пруди, а добрых еще сыскать надо. Отрез ткани нынче всучил, на платье, говорит. А на прошлой неделе десяток яиц отвалил, мол, лишние. Да какие они лишние, коли я же ему и стряпаю, а у меня на кухне ничего лишнего не бывает…

Анна только крепче к ней прижимается.

– Не выходи за сыщика, – советует она, – даже из-за десятка яиц. Все они поломанные изнутри, потому как водятся с душегубами да мерзавцами. И к женщинам таким же тянутся… поломанным.

– Это ты хватанула, – сомневается Зина.

Но Анна уже совсем спит и спорить с ней не может.

* * *

Утром она привычно здоровается с дежурным Сëмой, но тот только удрученно кивает, и Анна останавливается, пораженная беспомощным и жалким выражением его лица:

– Что такое?

Одними глазами он указывает в сторону комнаты для просителей. Там на стуле сидит Феофан, и его плечо перевязано окровавленной тряпкой.

– Боже мой! – пугается Анна и стремительно пересекает холл, опускается перед рыжим жандармом на корточки: – Больно?

– Больно, – как-то растерянно отзывается он, а губы так и дрожат.

– Как это вышло?

– Курицына брали. Отстреливался, – односложно объясняет он.

– Взяли?

– Взять-то взяли, да только…

От плохого предчувствия у Анны обрывается сердце:

– Что, Феофан?

– Он Федю застрелил. Насмерть, – выдыхает мальчишка.

Она стискивает пальцы его здоровой руки, опускает голову, не в силах перенести мольбы в его взгляде. Как будто он надеется: Анна сделает что-то такое, от чего произошедшее окажется неправдой.

Жандарма Федю она почти не знала, они выезжали с ним вместе к Штернам и в музей Мещерского, и всегда тот был вежлив и исполнителен. А вот с Феофаном он, возможно, дружил.

Анна не знает, что сказать. Необратимость накатывает волнами. Вот тебе и почетная служба, к которой сын священника Феофан так стремился.

Снова пожав ему руку, она поднимается на второй этаж. Кабинет сыщиков нараспашку, Прохоров – усталый, будто еще более постаревший, неподвижно сидит на стуле. А вот Медников, красный, сердитый, мечется от стола к столу. Бардасов молча разливает водку по стопкам.

– Может, вам тоже налить, Анна Владимировна? – спрашивает он.

Она мотает головой, встревоженно вглядывается в Прохорова:

– Вы хорошо себя чувствуете, Григорий Сергеевич?

– Потерял хватку, Аня, – устало отвечает он.

– Да при чем тут хватка! – кипятится Медников. – Если этот мерзавец палил напропалую!

– А он и должен был палить, Юрий Анатольевич, – вздыхает Бардасов. – Вы же не думали, что он вам станцует при аресте.

– Так Архаров же велел его брать!

– А мы и брали, – тихо говорит Прохоров. – Установили слежку, выбирали место, время… Соваться с наскока втроем на такого зверюгу – слишком опасно.

– А где Архаров? – уточняет Анна. – У Зарубина?

– К семье Фëдора поехал, – коротко отвечает Бардасов и протягивает Прохорову стопку. Они выпивают, не чокаясь.

– Он женат был? – она морщится, будто принимает на грудь вместе с ними.

– Не успел, – говорит Бардасов. И, подумав, добавляет: – К счастью.

– Вот поэтому я всю жизнь бобылем, – бормочет Прохоров.

Медников хватается за голову:

– Так это что же выходит, вы меня вините?

– Ваша вина только в том, что вы молоды и неопытны. А опыт в нашем деле… он вот так приходит, – объясняет Бардасов.

– Может, мне в отставку пора? – задается вопросом Прохоров. – Не научил, не объяснил. Не запретил, в конце концов.

– Вы говорили! – совершенно приходит в отчаяние Медников. – Велели проявлять осторожность, а я решил, что нас же трое, а он один…

– Что сейчас с одной головы на другую перекладывать, – перебивает его Бардасов. – Да, может, и вдесятером бы пошли, а итог одинаков бы вышел. Все-таки у нас не простенький мазурик, а бывалый ходок. Трижды бежать с каторги надо суметь…

– Я задушу этого Курицына собственными руками, – обещает Медников.

– Тихо, – обрывает его Прохоров, – тихо. К допросу Курицына надо подойти обстоятельно. Пусть пока сидит, а мы все остынем. С сударушками сначала потолкуем.

– С какими сударушками? – не понимает Анна.

– С сударышками из богадельни. Как они приютили беглого каторжника, зачем. Вот куда бы, Юрий Анатольевич, свой пыл приложили. Берите жандармов и привозите их сюда.

– Сейчас? – теряется Медников.

– Скорбеть будете между делом, – велит Прохоров.

Анна делает шаг в сторону, уступая молодому сыщику дорогу. Вот так всë и происходит, отстраненно думает она, помянули несчастного Фëдора и снова вернулись к службе. Ни слез, ни долгих терзаний.

Впрочем, Медникову, наверное, лучше сейчас что-то делать, вместо того чтобы и дальше метаться по кабинету, гадая, как могло бы всë сложиться иначе.

– Вдову Старцеву я вечером навестил, – вдруг сообщает ей Прохоров. Наверное, после ее вылазки в странноприимный дом счел нужным доложить. – Старушка словоохотлива, но глупа. Многое видит, да не понимает. Битых полчаса сыпала восторгами об управительнице тамошней, Аграфене, а потом поведала о некоем комитете попечителей, которые якобы сиротам работу подыскивают. И вот что любопытно, Анна Владимировна, эти попечители что-то не спешат свои добрые дела миру являть. Старушка даже имен их не знает, слышала звон, да не знает, где он. А вот только думается ей, что особы сии весьма влиятельные. Она так впечатлилась, что даже внучку свою приюту отписала.

– Как – отписала? – изумляется Анна.

– Ну так и отписала. Мол, после моей смерти прошу принять девочку на воспитание и содержание, а в качестве благодарности – дарственную на дом.

– Красиво! – восхищается Бардасов.

– Можно засекать, сколько проживет после такого документика старушка, – раздраженно цедит Прохоров.

– Граф Данилевский! – осеняет Анну. – Владелец казино! Он может знать об этом комитете, а то и вовсе состоять в нем. Полагаю, ему-то хорошо обученные девицы всяко нужны. И это мы еще не знаем, чему там учат мальчиков!

– Ну что вы так кричите, – сетует Прохоров, выглядывая в коридор.

– А я ничего не слышал, – хмыкает Бардасов.

– Он ведь нам обязан, – одними губами шепчет Анна.

– Кажется, с вами щедро расплатились за услугу, – напоминает Прохоров, но задумывается. – Впрочем, мы с Александром Дмитриевичем пошушкаемся. Ах да, вот еще что: тут утречком Кудрявцев забегал с Аптекарского переулка…

У Анны сначала проваливается душа в пятки, а потом за этим кульбитом поспевают и мысли. Пристав Кудрявцев – это тот, в чьем отделении отдыхал дебошир Ярцев.

– У него письмо для вас завалялось, говорит, несколько дней недосуг было передать.

Анна протягивает руку, чтобы забрать конверт, подписанный изящным женским почерком.

– Ступайте в допросную, – советует Прохоров. – Там сейчас тихо, пусто.

Она кивает, не чувствуя ног под собой.

* * *

'Милая моя Анечка.

Ты прости, что называю тебя и милой, и Анечкой. Страшусь представить, что ты обо мне думаешь.

Не передать словами, как я счастлива, что ты вернулась в Петербург живой и здоровой. Илюша говорит, выглядишь изнуренной, но ведь это пройдет.

Не стану тебе рассказывать, какой тьмой для меня были окутаны последние годы. Сообщу только, что окончательно уверовала и в чудо, и в Божий промысел. Если бы во мне было достаточно праведности, я бы тотчас приняла постриг и провела бы остаток жизни, вознося благодарственные молитвы.

Но во мне, Аня, слишком много мирского, порочного.

Однако я всë еще могу быть покорна твоей воле и не осмелюсь перечить. Поэтому мы с Ярцевым покидаем Петербург, и я не стану омрачать твою жизнь напоминанием о себе. Однако знай: если ты когда-нибудь захочешь меня о чем-то спросить или даже увидеть, я вернусь в тот же день. Просто напиши.

Знай и другое. В последние годы Илюша работал на некого ростовщика Ермилова, чья лавка располагается у Никольского рынка. Там для тебя мы оставили денег, полагаю, именно они тебе сейчас нужны больше всего. Ты можешь располагать ими по своему желанию.

Я не прошу у тебя о прощении, но заклинаю об одном: прими эти деньги с легким сердцем.

С искренней любовью, Елена Аристова'.

В конверте еще одна записка, совсем короткая:

'Аня, уговорите своего отца дать Элен, наконец, развод. Это же невыносимо – годами оставаться в таком положении.