Текст книги "Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Тата Алатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 25 страниц)

Глава 24

В этот вечер Архаров засиживается допоздна, как будто его приклеили к стулу. Зина, услышав про Тихона и кладбище, только руками всплескивает.

– Да что же это такое, Александр Дмитриевич! – в сердцах набрасывается она на шефа. – Анна разве единственный мастер в городе? И отчего на нее этакая нечисть лезет? Что же теперь, девоньке под конвоем разгуливать?

Приходится рассказывать и остальное – про богадельню и Тряпичный флигель.

– Напрасно мы с Григорием Сергеевичем всë это затеяли, – с необычайной для него откровенностью признает Архаров. – Неправильно оценили опасность.

– Напрасно, – дрожащим от гнева голосом подхватывает Голубев. – Всë бы вам опыты ставить! Каждый должен заниматься своим делом! Механики – механизмами, сыщики – сыском! От такого бардака добра ждать не приходится. Да еще этот Левицкий подливает масла в огонь своими статейками…

– В мастерской Анну Владимировну надолго не удержать, – Архаров не то чтобы оправдывается, но стойко пытается держать удар. – У нее совершенно другой склад характера.

– А свой характер обуздывать надобно, – тут Голубев переключается на Анну. – Это что же выходит, теперь ты у нас будешь по притонам шастать, лишь бы не заскучать? Что, повеселилась сегодня под пулями?

– Да меня-то за что ругать? – изумляется она. – Виктор Степанович, не я же Тихона крала, а он меня!

– А и не крал бы, коли бы ты не совалась, куда не следует! А если Григорий Сергеевич и Александр Дмитриевич тебя принуждают, то…

– То что, Виктор Степанович? – кротко интересуется Архаров, и старый механик тут же притихает, вспомнив, кто тут начальство. Пыхтит в своем углу, яростно шурша страницами какого-то справочника.

Зина шмякает чугунком о стол:

– Час от часу не легче, – громко ворчит она себе под нос. – Только-только девонька начала крепко спать по ночам, а теперь нате вам, новые напасти. А ну как снова начнет шарахаться от каждой тени, как ее отхаживать прикажете?

Вокруг Анны никогда не разводилось столько суеты, даже когда она была маленькой. Это непривычно, малость пугает, но и волнует тоже.

– Пойдем с тобой в баню, – говорит она Зине, поскольку знает: это самое верное средство против всех бед. – Вот веником и отходишь.

– И пойдем, – свирепо отзывается подруга. – Уж я тебя отхожу!

Архаров – непривычный участник домашних вечеров – чему-то улыбается сам себе.

* * *

Утром Анна всë же добирается до жандармерии – как и полагается, с Феофаном. Усталый Панкрат Алексеевич Корейкин встречает ее чуть не сердито:

– Ну наконец-то! Наши-то дело закрывают, а у меня основная улика где-то бродит.

– Как закрывают? – изумляется она. – Уже? Неужели нашли бомбистов?

– Целое гнездо – на аристовском, между прочим, заводе. И вот что интересно: молодые все ребята, а поди ты, нахватались где-то стариковской ереси… Мол, не нужно барышням в университеты наравне с юношами, пусть учатся в женских институтах или вовсе дома, с гувернерами…

– Инженеры?

– В основном, работяги в цехах. Аристов чуть ли не сам допросы проводит, полковник Вельский едва-едва его сдерживает. Кажется, он в ярости.

Немудрено – мало ли отцу было собственной дочери, которая влипла в идейную шайку, уничтожающую механизмы.

Анна мрачно расписывается в журналах, обещая себе поговорить об этом с отцом в следующее воскресенье. После ее ареста тот отказался от лекций в университете, поскольку разуверился в своем праве обучать студентов хоть чему-нибудь. А он ведь блестящий преподаватель!

Эта потеря для всей инженерной школы империи – и надо приложить все усилия, чтобы исправить положение.

Да что там, Анна и сама бы с удовольствием записалась вольным слушателем, поскольку всегда наслаждалась тем, как легко отец раскладывает на простые, понятные схемы самые сложные темы. Возможно, это были самые счастливые часы ее юности, когда она притихала за партами, погружаясь в родной голос и глубокие лабиринты точных наук.

Да, решено, – она не может исправить свое прошлое, но это еще возможно починить.

* * *

В мастерской явно взбудораженный Петя сразу бросается к ней:

– Анна Владимировна, а вы ведь уже видели утренние газеты?

– Признаться, не успела.

Он едва не подпрыгивает от радости, что первым принес ей некую будоражащую сенсацию. Хватает со стола газету, протягивает:

– Поглядите-ка, что сочинил Левицкий.

– Как Левицкий? Разве он не на Шпалерной?

– Да кто его знает, откуда он на нас сбросил такую бомбу!

Анна опускает взгляд на развернутую первую страницу и столбенеет, поскольку прямо на нее глядит серьезный шеф.

Заголовок такой: «ОТКРОВЕНИЯ ИЗ КАЗЕМАТОВ: ТАЙНЫ ГОСПОДИНА АРХАРОВА».

Господи, ну что еще? Сглотнув, она забирает газету из Петиных рук и читает, стоя посреди мастерской и даже не раздевшись.

'Спешу доложить почтенной публике, сколь превратно обошлись с вашим почтенный слугой. Лишь за то, что спешил пролить свет на злодейское убийство актрисы Вересковой, я был ввергнут в темницу.

Г-н начальник Специального технического отдела Александр Дмитриевич Архаров, движимый, надо полагать, не столько законом, сколько личной неприязнью, отдал приказ арестовать меня и содержать под стражей. И всё это – за стремление к правде!

Но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Между бесчисленными допросами, в томительном ожидании свободы, мне удалось разведать самую страшную тайну отдела СТО.

Оказывается, на прославленных сыщиков был совершен дерзкий вооруженный налет! Злоумышленники, переодетые в жандармские мундиры, средь бела дня ворвались внутрь, угрожали служащим оружием и пытались уничтожить улики. Жандармы отдела, надо отдать им должное, отстреливались, но в суматохе и дыму многое осталось сокрытым.

И вот что самое поразительное: главный из нападавших, известный в преступном мире под прозвищем Гаврила-барин, – жив.

Жив, хотя и находится в плачевном положении. Где именно его содержат – тайна, которую г-н Архаров тщательно оберегает. Возможно, даже его собственные коллеги не посвящены в детали этого заточения, больше похожего на похищение.

Нас всех терзает один вопрос: как долго г-н Архаров продолжит бесчинствовать? По какому праву он укрывает опасного преступника от правосудия? Или же он спрятал его для того, чтобы безнаказанно пытать и измываться? Кто призовет прославленного сыщика к ответу?..'

Анна сминает газету, закрывает глаза и тихо дышит. Ей хочется взлететь наверх, к Архарову в кабинет, чтобы как следует накричать на него.

Безумец, настоящий безумец.

Он ведь почти нарисовал мишень на своей груди.

Люди Ширмохи придут, они не смогут не прийти – прямиком к единственному человеку, который знает, где Гаврила-барин.

Снова, снова и снова. Это ведь уже было во время расследования дела о богадельне – тогда Архаров прикидывался неким усатым Рыбиным, заманивая убийцу. Теперь он делает то же самое.

Может, это какая-то болезнь? Неумеренная тяга к смертельному риску?

И даже репутацию отдела на кон поставил, рассказав Левицкому о нападении. Стоит теперь ожидать визитеров из императорской канцелярии? Гнева градоначальника?

Кажется, неудержимое желание поймать Ширмоху, любой ценой, всеми способами, окончательно затмило Архарову разум.

Черт бы его подрал, говорит себе Анна, механически возвращаясь к своему столу. Пусть и дальше творит, что ему вздумается, она не станет каждый раз терзаться страхами и беспокойствами. Выживал же он как-то до этих пор, авось выкрутится и сейчас.

Но любое везение не бесконечно. Однажды эти кошки-мышки с опасностью закончатся крайне плачевно.

– Как? – разочарованно спрашивает Петя. – Вы ничего не скажете?

– А что мне сказать?

– Ну как же! Гаврила-барин ведь мертв! Левицкий наврал в статейке – и оттуда торчат прохоровские усы! Это явно провокация наших сыскарей, желающих поймать Ширмоху, – он торопится выложить все свои умозаключения, гордясь тем, как прозорливо все разгадал.

И, поскольку Анна продолжает молчать, добавляет:

– А Архаров-то наш каков – настоящий храбрец. И ведь не страшно ему навлекать на себя душегубов…

– Мне нет никакого дела, каким макаром Александр Дмитриевич предпочитает угробить себя, – чеканит она, и Петя, разочарованный ее холодностью, наконец, отстает.

* * *

Когда приходит Медников, она уже успевает впасть в ледяную отрешенность.

– Вы пропустили совещание, – говорит он деловито, – вот я и решил доложить вам, как идет расследование.

Голубев тут же хмурится: ему не нравится, что его механика снова впутывают в сыщицкие дела. Однако он не вмешивается, и Медников седлает стул возле Анны, говорит негромко:

– Я отнес портретные наброски в театр, и там мне удалось выяснить, что она рисовала своих партнеров по сцене, других артистов. Так Верескова примеривала на себя новые роли. Однако одного человека никто не смог узнать – но это неудивительно. Там даже его лица толком не видно, только силуэт, смазанный профиль, некая таинственная фигура…

– А врача вы нашли? – она с трудом вспоминает детали дела. Убийство примы почти не трогает Анну, слишком много всего происходит вокруг, чтобы сосредоточиться на чем-то одном.

– Врачей тут даже с избытком, – грустнеет Медников. – Ее доктор – седой, но крепкий старик. Еще один хирург пятый год забрасывает нашу приму цветами и драгоценностями. Среди поклонников числится и студент медицинского университета, у которого на подарки денег нет, так он их восполняет стихами.

– Убийца – студент, – наобум говорит Анна. – Смерть Вересковой была обставлена весьма поэтично.

– Может, и студент. Завтра допрошу всех троих, выясню, кто где был в утро убийства.

– Чего же вы ждете? – удивляется она.

– Жду, пока Григорий Сергеевич освободится, хочу посоветоваться с ним относительно того, как правильно выстраивать беседы… Он настоящий виртуоз в этом ремесле, знаете.

– Знаю, – усмехается она. – Лучше, чем кто-либо из вас. Он ведь допрашивал меня когда-то.

Медников краснеет, ерзает и торопится проскочить этот неловкий момент как можно быстрее:

– Ну покамест Григорий Сергеевич по уши увяз в этом деле, с Аграфеной. Они нашли еще один ее схрон, представляете себе!

Стало быть, в конторе не знают о происшествии с Тихоном – и к счастью. Меньше всего, Анне нужны хороводы вокруг себя, разные дурацкие вопросы, ахи и охи.

– И что же в этом схроне?

– Не могу знать, Анна Владимировна. Но Прохоров как заперся с утра с Аграфеной в допросной, так и не выходил еще.

Принес ли он этой грымзе весть о гибели ее сына? Использовал ли в своих интересах? С Прохорова станется – это человек не чурается никаких сомнительных методов.

Анна не несколько секунд выпадает из действительности, снова задумавшись о том, насколько иначе устроены сыщики. Они просто мыслят совершенно иными категориями, нежели все остальные люди. Нет морали, нет жалости, нет желания сберечь себя – одна только страсть к поимке преступников. Стоит им встать на след – так остаются одни охотничьи инстинкты.

И за такого человека юная барышня Началова собралась замуж? Бедняжка просто не понимает, во что ввязывается.

– Все началось в сентябре… – доносится до нее голос Медникова.

– Что, Юрий Анатольевич? – вздрагивает она.

– Несносный характер Вересковой пробудился в сентябре, – терпеливо говорит заново он. – Аккурат как она вернулась из Кисловодска. Аглая Филиппова привыкла проводить театральные каникулы на водах.

– На водах, – эхом повторяет Анна. – В Кисловодске.

Это ничего не значит, убеждает она себя. Многие уезжают летом из Петербурга. Однако все равно желудок сводит, как и всякий раз, когда нынче кто-то говорит о модных курортах.

– Как правило, она возвращалась оттуда отдохнувшей и полной сил, но в этом году приехала вся разбитая, несчастная. И принялась срывать свое дурное настроение на всех, кто рядом оказался.

Только не вздумай сойти с ума, Анечка. Ты видишь призраков даже на ярком свету, это нервическое.

– А тот таинственный силуэт… – слышит она чей-то шершавый, потресканный голос, – который Верескова рисовала и который никто не смог опознать… Я могу на него взглянуть тоже?

– Так я Ксении Николаевне отнес все наброски… Особой надежды не питаю, конечно, но вдруг… Что касается эскизов латунного сердца, то в бумагах Вересковой ничего похожего не обнаружено… Что с вами? Вам дурно?

– Нет-нет, все хорошо, душно просто.

Медников еще что-то рассказывает о расследовании, о том, что он обходит ювелиров, чтобы найти хоть какие-то следы крупного рубина в форме слезы.

Анна не слышит его, поддакивает невпопад и очень радуется, когда он наконец убегает по своим делам.

– И чего приходил, – ворчит Голубев, едва дверь закрывается. – Всякий сверчок знай свой шесток!

– А я считаю, что Юрий Анатольевич молодец, – не соглашается Петя. – Хорошо бы все сыщики так поступали! Со всем уважением…

Анна, не говоря ни слова, встает и выходит из мастерской, не ощущая себя совершенно, несколько шагов и – и вот она, дверь кабинета Началовой. Она входит без стука.

Машинистка прилежно отстукивает точки на перфокартах определителя. Поднимает голову:

– Анна Владимировна? Что-то случилось?

– Отчего же случилось… Я просто… Просто пришла спросить, исправен ли ликограф?

– Вполне. Вы были правы, я, видимо, и правда неверно вставляла пластины.

Судя по всему, Началова решила забыть их неприятный разговор и ведет себя вполне доброжелательно.

– Позвольте я все же еще раз взгляну.

– Конечно. Вы читали сегодняшний опус Левицкого? – встревоженно спрашивает она. – Бог мой, я с ума схожу! А если с Александром Дмитриевичем что-то случится? Меня безмерно восхищают его отвага и преданность делу, но я так страшусь опасности, коей он себя подвергает.

Да чему же тут восхищаться, раздражается Анна. Таких игроков, как их шеф, следует принудительно лечить электричеством.

Она усаживается за ликограф, перебирает пластины, рисунки лежат рядом, видно, что Началова действительно пыталась загнать их в систему. Анна робко, будто боясь обжечься, раскладывает их перед собой.

– Откуда это?

– Так Юрий Анатольевич принес. Кажется, он ждет от меня каких-то немыслимых чудес, – вздыхает Началова. – Как я смогу составить ему портрет, если лица совершенно не разглядеть?

Да, не разглядеть. Но этот разворот плеч, посадка головы, осанка, небрежное изящество поз – все это бьет прямо под дых, лишая способности мыслить и дышать.

Анна даже не удивлена – как будто всегда была уверена, что однажды Раевский все-таки выпрыгнет на нее, как чертик из табакерки. Как будто все это время так и жила, в его тени, умело притворяясь, что больше этого человека не существует в мире.

Но он все-таки добрался до нее – через расстояния, через похороненные чувства, через все, чего она так опасалась.

– Я заберу эти рисунки, – глухо говорит Анна, аккуратно собирая их. Дрожи нет – только глубинное окоченение, и пальцы не гнутся, не слушаются.

– Зачем вам?

Началова смотрит пристально, с подозрением и любопытством. Но плевать на Началову, не до нее пока.

Главное сейчас – не рассыпаться прахом.

Глава 25

Архарова, как назло, нет на месте. Анна без особого смысла дергает ручку двери, едва лбом не стучится, а потом решается. Быстро пересекает коридор и несется в сторону допросных. Дежурный охранник, если и удивляется такому вторжению, то никак не мешает.

Прохоров, вольготно растекшийся по стулу, встречает ее добродушно.

– Анна Владимировна, какая приятная неожиданность! Прошу сюда, – он указывает на свободное место у стола. – Может, распорядиться насчет чая? Нет? Ну как знаете… С Аграфеной Спиридоновной вы, кажется, неплохо знакомы.

Он ведет себя так, будто принимает гостей в собственной гостиной.

Анна опускается, куда сказано, поднимает взгляд на арестованную грымзу – та не выглядит совершенно объятой горем, скорее – упрямой и набычившейся.

Подбородок воинственно выдвинут вперед, руки скрещены на груди.

– А мы тут изучаем одну записную книжечку, – любезно поясняет Прохоров. – Весьма занятная вещица, спасибо вам за то, что так ловко вывели нас на кладбищенский схрон.

Ей сейчас нет никакого дела ни до книжечки, ни до схрона, ни до Аграфены. Ей просто нужно где-то спрятаться до тех пор, пока не вернется Архаров, потому как ни с кем, кроме него, она разговаривать не в состоянии. Прохоров проницателен, к тому же отлично ее изучил, поэтому ему хватает парочки взглядов, чтобы оставить Анну в покое и вернуться к допросу.

Она же чуть отодвигается в сторону, обхватывает себя вместе с рисунками руками и притихает, погружаясь в нечто, похожее на транс.

А перед глазами – так и стоит Раевский, такой, каким она видела его перед арестом. Небрежно прислонившись к колонне, он смеется, слушая Софью, – совсем не так, как Архаров, а открыто, бархатисто. Красивый до такой степени, что часто хотелось заплакать от совершенства его линий.

Можно ли так любить кого-то, совершенно растворяясь в этой любви? Анна пытается вспомнить то чувство, и никак не может. В ней остается только смутная тоска по утраченному. Не по Раевскому, нет, а по некому сладостному упоению, которое превращало обыкновенную жизнь в грезу.

– Стало быть, граф Данилевский содержит и тайный бордель… мелковато, – листает Прохоров книжечку. Его голос доносится издалека, а слова почти не касаются сознания Анны. – Некая Щербинская имеет тайную связь с неким Обуховым… Это не та Щербинская, которая супруга судьи? Отважная особа… Аграфена Спиридоновна, признайтесь как на духу: вы эти грязные тайны на черный день приберегли? Решили, коли лишитесь места – получить копеечку с шантажа?

Грымза по-прежнему молчит, однако старого сыщика это нисколько не смущает.

– Что у нас тут еще есть? Филимонова… Ваша благотворительница? По слухам, весьма легкомысленная особа, в чем же ее тайный грех? Неужели он настолько велик, что вы не решились даже доверить его бумаге? Или, наоборот, мелковат?

Жжение в груди Анны нарастает, что-то болит и тянет, и она начинает опасаться сердечного приступа. Да не может такого быть, чтобы Раевский уничтожил ее – снова! И даже не собственной персоной – а лишь наброском, эскизом. Слишком много чести ему…

Она пытается ухватиться за настоящее: это сыскное управление на Офицерской улице. Перед ней – старый хитрый лис Прохоров, и когда-нибудь вернется Архаров. Она не прежняя, беззащитная Аня. Уязвима, да, но уже не глупа, не потеряна. Ей есть на кого опереться.

– А чего это у нас глаз задергался? – вдруг интересуется он и подается вперед, ближе к Аграфена. Вся ленность с него слетает, и вот пожалуйте – хищник обнажает зубы. – Это вас так Филимонова взволновала? Экое чудо чудное, вы ведь даже от гибели сына в лице не изменились…

Вот уж ходячий истинномер, куда там приблуде с резиновыми манжетами, которая пищит от всяких глупостей. Что он разглядел в Аграфене, которая вроде нисколько не изменилась, Анне неведомо, но она очень старательно ее разглядывает тоже. Просто, чтобы снова не потерять узы с настоящим и не провалиться с головой в прошлое.

– А мы ведь, признаться, Веру Филипповну даже не изучили как следует, – простодушно признается Прохоров, – так, поверхностно пробежались, да и успокоились тем, сколь бессмысленна эта барышня… Что ж, благодарю за интересную беседу, Аграфена Спиридоновна. Завтра вас забирают со Шпалерной в каталажку канцелярии. Не сказать, что эти напыщенные идиоты очень расторопны, но что поделать, что поделать… Чем выше чины – тем меньше прыти. Но зато мы с вами получили больше времени, чтобы подружиться. Прощайте, голубушка. Берегите себя на каторге.

Он распахивает дверь, впуская охранника, и Аграфена с достоинством встает, выходит, так и не обронив ни слова. Прохоров провожает ее взглядом и тут же поворачивается к Анне:

– Ну а с вами-то что приключилось?

Она понимает, что не может ответить – горло схватывает спазмом, а губы коченеют.

– Батюшки, – чешет в затылке Прохоров, – кажется, дело серьезное. Позвать вам Александра Дмитриевича?

– Его нет, – выдыхает она едва слышно, и звучит это так горестно, что у сыщика брови ползут вверх.

– Авось вернулся, – говорит он озадаченно, – Орлов обычно отчитывает стремительно, долго не церемонясь. Между нами говоря, странное вы место выбрали для укрытия – ведь прежде и близко к допросным не решались подойти. Ну да ладно, посидите-ка пока тут.

Можно подумать, она куда-то собирается. Там, за этими толстыми стенами, слишком много людей, а ей и разговаривать-то трудно.

К счастью, спустя несколько минут появляется шеф – изрядно встревоженный. Он плотно закрывает за собой дверь и вопросительно смотрит на нее.

– Что такое, Аня? Григорий Сергеевич сказал, что тебе плохо.

Она только выкладывает на стол рисунки.

Архаров смотрит на них с недоумением:

– Это эскизы Вересковой, которые ты забрала у Началовой? Что тебя так взволновало в них?

– Раевский, – размыкает она сухие губы. – Это Раевский, Саша.

Он не спрашивает, уверена ли она или отчего так убеждена. Только хмурится.

– Послушай, – торопливо говорит она, – Верескова провела лето в Кисловодске и вернулась оттуда с разбитым сердцем. Значит, он обманул ее, скорее всего, обворовал – как обманывает и обворовывает других женщин на курортах.

– Да, но от разбитого сердца не умирают, – невыразительно замечает Архаров. – Наша прима скончалась от яда. Что бы ни случилось в Кисловодске, это вряд ли имеет отношение к Петербургу.

От ярости у нее темнеет в глазах.

– И что же, – не верит своим ушам она, – пусть этот человек и дальше уничтожает влюбленных в него дурочек?

– Так не терпится снова отправить его на каторгу, Аня? – напрямик спрашивает он. – Тебе станет от этого легче?

– Что ты имеешь в виду? Что я просто мечтаю отомстить?

– Я спрашиваю, чего именно ты от меня хочешь.

Это так нелепо – потому что он совершенно ее не понимает, и чудится – в чем-то обвиняет даже. Злость и отчаяние скручиваются в штормовую воронку, и Анна замирает, балансируя на самом краю наступающего безумия.

– Послушай меня, – он приседает перед ней на корточки, берет за руки. – Я не могу ловить преступников в разных краях империи. Моя служба здесь, в столице. И сейчас у нас два пути. Либо мы расследуем убийство Вересковой с обычной тщательностью и стараемся выяснить, имеет ли Раевский к нему отношение. Либо же я пристегиваю его к делу сейчас, вопреки всему. И тогда у меня появятся полномочия для поимки авантюриста, который черт знает где сейчас находится.

Она прерывисто вдыхает – и молчит, растерзанная, растерянная. Ощущает себя идиоткой и ничего не может с этим поделать.

– Аня, ты ведь и раньше знала, что Раевский на свободе и обманывает женщин, – осторожно добавляет он. – Так что же изменилось? Только то, что одна из этих женщин стала жертвой убийства?

– Мне кажется, я умираю, – она правда пытается объяснить, но слова такие бесполезные, жалкие. – В меня будто нож вонзили.

– Мы ведь уже выяснили, – с кривой усмешкой замечает он, – что от разбитого сердца не умирают.

– Саш, это не остатки любви к Раевскому, – слабо возражает она, – это ненависть к самой себе.

По непроницаемой замкнутости его лица проносится нечто тоскливое и тут же исчезает, безо всякого следа. Неуловимо мгновение – и вот Архаров снова сдержан и собран.

– Я спрошу еще раз, – спокойно произносит он, – чего именно ты хочешь?

– Больше никогда не вспоминать о Раевском, – выпаливает она. – Не слышать, не знать, не видеть. Хочу, чтобы он исчез с лица земли.

И по тому, как опускаются его ресницы, вдруг запоздало соображает, как это звучит.

– Нет, боже, я не о том, что его нужно убить, – спохватывается Анна.

– Если я включу поиск Раевского в наше расследование, то его привезут в Петербург, суд будет идти здесь, – настойчиво объясняет он.

Это звучит так обыденно, что она наконец видит не только себя, но и его– такого приземленного, даже заземленного. Неподвижность его фигуры, склоненную голову, ладони на своих ладонях. И снова происходит что-то неладное на душе, горячая волна проносится по позвоночнику и обжигает глаза, щеки.

Анна соскальзывает на пол, на колени, пытаясь стать вровень с Архаровым. Обхватывает пылающими ладонями его холодные скулы.

– Зачем тебе знать, чего я хочу? Разве ты исполнишь это?

У него рассыпаются искры в туманности глаз. Слабая улыбка, – скорее измученная, чем добрая, – касается губ.

– Только то, что смогу. И то, что не причинит тебе вреда, – подумав, добавляет он скрупулезно.

– А тебе?

– А о себе я могу позаботиться.

– Я вижу, как ты можешь, – вспыхивает она. – Так ли необходимо было бросать вызов Ширмохе? Ты ведь понимаешь, что к тебе явится не он лично, а его прихвостни?

– Откуда-то они придут, – философски замечает он, – и куда-то потом уйдут. Ань, это самое обыкновенное дело, ничего особенного. Таких затей у Григория Сергеевича по десятку на год.

– Но почему каждый раз под ударом оказываешься ты?

– Так просто надежнее.

Она прислоняется своим лбом к его лбу, глотает его дыхание.

– Дай мне подумать, Саша, – просит тихо. – Можно, я выберусь из своей мастерской и примкну к Медникову?

– Можно, – эхом шепчет он.

– И если окажется, что Раевский хоть как-то причастен к этому убийству, тогда ты приволочешь его в Петербург и отправишь на каторгу.

– Так и поступим.

Терзающий ее жар прорывается наружу в поцелуе – таком исступленном, что Анна невольно хватается за пуговицы на сюртуке, ахает от того, насколько забылась, и тянется к Архарову снова. Возможно, допросная никогда не видала таких бесстыдных сцен, но ведь для чего-то она защищена столь толстыми стенами.

* * *

Вниз она спускается уже другим человеком – решительным и немного встрепанным. Анна едва удерживается, чтобы не поправлять прическу каждую секунду, пытается разглядеть в оконных стеклах, насколько плохо дело.

– Ксения Николаевна просила заглянуть к ней, когда вы освободитесь, – докладывает дежурный Сема.

Уж не ждет ли та с секундомером в руках, когда Анна выйдет от шефа?

– А Юрий Анатольевич уехал?

– В буфете покамест.

– Пусть никуда без меня не уезжает, коли соберется.

Сейчас Анне хочется к Медникову, а не к Началовой, но вдруг что-то срочное.

Она неохотно заходит к машинистке.

– Ксения Николаевна?

– Ох, Анна Владимировна, – Началова прикладывает руки к груди, – надеюсь, вы не сердитесь на меня? Но я обязана была доложить Александру Дмитриевичу, что вы забрали улики по делу.

– Куда же Александру Дмитриевичу без такой ценной информации, – иронично хмыкает Анна. – Это всё? Мне нужно найти Юрия Анатольевича.

– Вам же не досталось от начальства? Вы кажетесь бледной.

Нервы Анны, и без того расшатанные, как будто рвутся со звоном, словно струны. Дзинь! Дзинь! Дзинь!

– Вот уж не ваше дело, – отрезает она и уже собирается уйти, как на пороге появляется Прохоров.

– Ой-ой, Анна Владимировна, – весело восклицает он, – от вас буквально молниями искрит. Это допрос Аграфены вас так зарядил?.. Заходите в таком случае почаще, я всегда рад восторженной публике… Ксения Николаевна, душа моя, а давайте-ка мы с вами прогуляемся.

– Как – прогуляемся? – изумляется Началова.

– Ножками, – бесхитростно объясняет он. – Потолкуем о том о сем, а то вы уже давненько в нашем отделе, а все сама по себе.

Анна с легкой улыбкой уступает ему сцену и спешит в буфет.

Прохоров снова за свое – без устали наставляет неокрепшие умы, поучает и лепит Архарову сотрудников, будто из глины. О, она прекрасно знает его разговоры, от них порой хочется выть, а порой – ты чувствуешь себя очень нужной.

Что ж, Ксения Николаевна в надежных руках, даже если они и похожи на ежовые рукавицы.

* * *

– Вечер уже, – Анна присаживается за стол, где Медников и Феофан с явным удовольствием поглощают щи, – а вы только обедаете.

– А мы второй раз, – охотно отвечает рыжий жандарм. – Вы бы тоже поели, Анна Владимировна, а то на привидение похожи.

– Поем, – соглашается она и машет Зине, привлекая к себе внимание. – А у меня для вас, Юрий Анатольевич, новости. Надеюсь, вы сочтете их добрыми.

Она и сама чувствует, что как заведенная пружина. Лихорадка, сменившая собой остолбенение, – явление временное. И надо решить всё, покамест пружина не сорвалась. Кто знает, как Анну разметает потом.

Впрочем, впереди ее ждет городская баня, а там хоть реви, хоть матюкайся – кто удивится. В горячем чаду все голые барышни равны в своих душевных порывах.

– Что же это за новости? – интересуется Медников.

– В деле Вересковой я отпросилась у Александра Дмитриевича из механиков в сыщики.

– Вот это да! – у Медникова округляются глаза. – А Виктор Степанович отпустит ли? Он меня уже успел отчихвостить, что я вам своими расследованиями досаждаю.

– Виктору Степановичу придется смириться, – жестко отвечает она, устав от того, что всем-то до нее есть дело.

– Не подумайте, что я против. Но откуда вдруг такие новшества?

– Я вам все объясню, Юрий Анатольевич. А первым делом мне хочется поговорить с личной горничной примы. Той, что ездила с хозяйкой в Кисловодск.

– Так я допросил ее уже, – удивляется он. – Она ничего не знает ни про тайного любовника, ни про убийство. У нее и алиби надежное.

– Ну мы же не подозреваем девушку… Я вам по дороге объясню, что к чему.

– Поговорим тогда еще раз, – легко соглашается Медников. – Завтра с утра и поговорим.

Зина приносит горячий чай и суп. Анна угрюмо ест, не прислушиваясь к разговорам Феофана и Медникова. На сегодня ей предстоит еще одно испытание, и она только надеется, что сможет с ним справиться.

* * *

В отличие от Прохорова, она не ведет Медникова гулять, а запирается с ним в кабинете сыщиков, благо Бардасов куда-то уехал.

Анна указывает своему новообретенному напарнику на стул, а сама расхаживает туда-сюда, пытаясь собраться с силами.

– Да говорите уже, – не выдерживает он, – вы меня пугаете.

– Юрий Анатольевич, – боже! Сколько бы она отдала, чтобы оказаться в другом месте, чтобы не заводить этот разговор! Но подобное поведение было бы недопустимо по отношению к молодому сыщику, который впервые самостоятельно расследует такое громкое убийство. – Юрий Анатольевич, вы должны знать причины, побудившие меня навязаться вам в этом деле. Все потому, что мужчина на эскизах Вересковой когда-то носил имя Иван Раевский.

– Откуда вы знаете? – изумляется он. – Лица-то не видно. И кто он таков?

– Когда-то он был моим любовником, – с трудом произносит Анна, – а теперь соблазняет женщин на курортах, забирает у них деньги и драгоценности, а потом бросает. В нашей системе есть целое досье на этого человека, вам лучше ознакомиться с ним.

Медников смотрит на нее во все глаза и тихонько спрашивает:

– Это из-за него вы оказались на каторге?

– Нет, – огрызается она с неожиданной злостью, – я оказалась на каторге из-за себя. Впрочем, Раевский сыграл роковую роль в моей жизни, ведь именно он сколотил группу и так пылко выступал за права людей против автоматонов, что я позволила совершенно запудрить себе мозги.