Текст книги "Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Тата Алатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 25 страниц)

Глава 31

– А вот смотри, что я для тебя припрятал, – говорит Озеров и достает из шкафа небольшую коробчонку размером с портсигар. – Пару недель назад на улице помер некий господин… Прилично одет, видно, что отлично питался, здоровье крепкое… Да вот незадача – попал под пар-экипаж. Как его угораздило, ума не приложу, да суть не в этом. Покойничка этого никто не хватился, напрасно мы объявления в газеты давали. Ну и похоронили его как неопознанного, за казенный счет. А в кармане было сие загадочное устройство. Я сначала на склад намеревался сдать, а потом подумал – чего ему там без дела пылиться, а Анечке, поди, любопытно будет.

– Мне любопытно, – охотно соглашается она. Коробчонка металлическая, довольно тяжелая, с аккуратно спаянными углами и крышкой на четырех мелких винтах. Анна озадаченно разглядывает бронзовые клеммы с одной стороны и небольшое колесико с другой, вставку темного стекла с налетом, за которым почти ничего не видно – вроде спираль внутри?

Она понятия не имеет, для чего подобная вещица может понадобиться.

– Разобрать надобно, – бормочет она увлеченно, крутя штуковину в руках.

– Даже про пироги забыла, – смеется Озеров.

* * *

Филер Василий ждет ее у пар-экипажа, лирично любуясь молодым узким месяцем, едва-едва вставшим на дежурство.

– Анна Владимировна, – произносит он лениво, – Александр Дмитриевич просил, чтобы вы вечером навестили его, если сочтете возможным.

– Когда это он просил? – не понимает она. По ее представлениям, Архаров не настолько рьяно следит за ней, чтобы в любую минуту знать, куда отправлять посыльных с поручениями. Не приставил же он филеров к филерам, право слово.

Василий смотрит на нее, не мигая.

– Ну тогда на Захарьевский, не будем перечить шефу, – соглашается она, залезая в пар-экипаж

Он запрыгивает следом, закрывает дверцу.

– А и правда, как вообще вы другу передаете информацию? – задается она вопросом. – Вот, скажем, вы на задании, Вася, и ваша задача – следить за кем-нибудь. А потом вдруг требуется, чтобы вы всë бросили и следили за другим лицом. Как шеф сообщит вам об этом, если понятия не имеет, где вы есть?

– За серьезными объектами мы ходим артелью, то и дело меняясь и передавая новости связному, а также получая от него новые сведения. Ну и потом, на многих перекрестках свои люди стоят – городовые, сапожники, возницы, дворники… Коли срочность какая, их дергаем.

– Ого! – впечатляется она. – Основательно.

– А вы как думали, – усмехается он с неожиданной горделивостью. – Архаровская филерская сеть – это как невидимая паутина, плотно окутавшая город. Мы ведь с Григорием Сергеевичем ее много лет выстраивали, кропотливо, осторожно…

– Значит, вы важная шишка, – осознает Анна. – Боже мой, а я к вам с кренделями!

– Важная неприметная шишка, – поправляет он ее снисходительно. – Немногие в Петербурге знают меня в лицо.

– И вам досталась я, – вздыхает она с некоторой виноватостью. – Я помню ваши слова о том, что следить за мной легко и просто, поскольку хожу я одними и теми же улицами по одним и тем же адресам. Но ведь, должно быть, вам скучно?

– О, нисколько, – любезно возражает он. – В последнее время с вами куда больше веселья. Одно ваше похищение едва не добавило мне седых волос. Да и поимка Изюмова внесла некоторое разнообразие.

– Какого еще Изюмова? – не понимает Анна.

Василий даже в лице меняется, как только слышит ее вопрос. Откидывается на спинку сиденья и отворачивается к окну.

– Понятия не имею, о чем вы, – уведомляет сухо.

* * *

Дверь открывает Надежда, и Анна запоздало прикидывает: слишком рано, чтобы Архаров уже вернулся домой.

– Да заходите же, – с улыбкой говорит красавица, – на улице страх какая холодрыга.

– Так ведь Александра Дмитриевича еще нет…

– И что с того? Поди, явится когда-нибудь, – Надежда открывает дверь шире, и Анна подчиняется ее гостеприимству, переступает порог.

Домоправительница забирает у нее пальто, рассказывая между делом:

– На ваш счет у меня особые указания, так что я вся в вашем распоряжении.

– Это какие же?

– Впускать, кормить и всячески угождать, – весело отвечает Надежда. – Подать вам ужин? Сегодня рассольник и жаркое из говядины.

– Нет-нет, спасибо, я только после пирогов… Я ведь могу подождать Александра Дмитриевича в гостиной?

– Где вам угодно.

Да чтоб их всех! От приторности происходящего у Анны сводит зубы. Сначала оказывается, что филер Василий – не просто филер, а вовсе даже стоит на равных с Прохоровым. А теперь еще и архаровская прислуга ведет себя так, будто к ней заявилась влиятельная особа.

Она проходит в гостиную, ощущая себя обложенной со всех сторон. Архаров и вправду будто паук, плетет, плетет свою паутину…

– Анна Владимировна, – Надежда заглядывает в комнату, – я ухожу, вам что-нибудь нужно?

– Вы уверены, что можете оставить меня здесь без пригляда? – подозрительно уточняет она. – Потом Александр Дмитриевич не рассердится?

– А вы собираетесь умыкнуть столовое серебро? – удивляется девица. – Так я вам сразу скажу, его в доме и нету вовсе.

Анна может поклясться, что в этом доме есть чем поживиться, от револьверов до тайных архивов. Но только качает головой и просит у Надежды перо и бумагу, чтобы написать короткую записку Голубеву.

– Отправлю с мальчишкой, они тут стаями носятся, – заверяет ее домоправительница, закутываясь в шаль, и Анна обещает ей при первой оказии вернуть платок, которым воспользовалась в прошлый раз.

Без посторонней услужливой девицы дышится чуть легче. Неловкость стихает, и можно поудобнее устроиться, снять ботинки, подсунуть под голову диванную подушку.

Захарьевский переулок шумный, слышно, как на улице звенят колокольчики экипажей, кричат торговцы, громыхают телеги с чем-то груженым. В гостиной лишь потрескивает горящий камин, скрипят старые половицы, будто ветер прогуливается из комнаты в комнату.

Анна дремлет, думая о том, что скрывает коробчонка Озерова, кто такой Лоэнгрин, как себя чувствовал Раевский, когда обнаружил, что его обокрали… Вспоминает поток откровений Насти, сомнения Медникова, Петины ставки на калача или пятака, и все эти события кружат вокруг нее легкими призраками, а сама она – такая тяжелая, теплая, живая – кажется себе слишком беззащитной. Ее легко ранить или даже убить, унизить, обидеть, выслать к черту на кулички. Но сейчас она лежит на чужом диване и ждет человека, способного на всë это, – насколько же безрассудно верить в иное?

Фигура Архарова разрастается в ее воображении, кажется огромной, угрожающей. Всë потому, что у них слишком неравные силы: стоит ему захотеть – и он уничтожит ее, не пошевелив пальцем. И все его предусмотрительности – филеры, услужливая Надежда, новая кровать, обещание паспорта – оружие, нацеленное прямо в грудь Анны.

Чем противостоять такому? Как защититься от нового удара, который обязательно последует? Всегда ведь следует.

Прежде она была уверена, что тоже прячет козырь в рукаве: связь с поднадзорной могла лишить Архарова карьеры. Но только не теперь, когда Аристов вернул свое положение и перед ним все лебезят… Зарубин закроет глаза на такую интрижку, это уж наверняка. А значит, ничего у нее нет – только слепая надежда, что в этот раз всë выйдет иначе. Что Архаров не станет бить – и Анне не придется уворачиваться.

* * *

Она просыпается от легкого шороха – как всегда чуткая, слегка испуганная при пробуждении: а ну как откроешь глаза на станции «Крайняя Северная» или в казенном общежитии номер семь?

– Прости, – доносится голос Архарова от двери. – Я просто заглянул, чтобы проверить, как ты.

– Ты извиняешься за то, что заглянул в собственную гостиную? – хрипловатым спросонья голосом отзывается Анна, щурясь и часто моргая. – Который час?

– Десятый.

– Поздновато ты возвращаешься.

– Прости, – повторяет он, подходит, устраивается на краешке дивана, наклоняется и легко целует в плечо. – Я надеялся, что ты ждешь меня, но и ругал себя, что пригласил, а сам никак не могу вырваться пораньше. Это недопустимо, конечно.

– Что-то случилось?

– Всегда что-то случается. Мне удается распланировать всë, кроме собственной личной жизни… Поужинаем?

– Рассольник и жаркое, – приободряется она. – Конечно.

Архаров сам хлопочет с тарелками, а она, памятуя о том, что Зина вечно велит не путаться под ногами, терпеливо ждет еды, пристроившись за кухонным столом.

У нее столько вопросов, что хочется задать их сразу все скопом. Но Анна начинает с малого:

– Так кого ты выбрал, пятака или калача?

– Прости? – Архаров с поварешкой в руках оглядывается с недоумением. Он забавный сейчас: в форменном черном сюртуке и в цветочном фартуке.

– Новый сыщик – пристав из Коломенской полицейской части или твой старый знакомец из Лицея?

– Ах, это… Обоих. Один знает город как свои пять пальцев, другой – юрист-ловкач. Как тут выбрать? По правде говоря, пришлось изрядно повертеться, чтобы выбить у Зарубина новую ставку. Но ты учти, что наша встреча началась с того, что он грозился выгнать меня со службы к чертовой матери, а отдел распустить.

Архаров рассказывает об этом беспечно, словно о каком-то пустяке.

– Как выгнать? Как распустить? – тревожится Анна.

– А это ему Донцов хвост накрутил… Помнишь нашего друга из Императорской канцелярии? Он что-то близко к сердцу принял публикацию в газете о нападении на наш отдел и арест Филимоновой. Бегал ябедничать на меня по всем чинам – мол, Ширмоху увели из-под самого его носа, а у него были виды… Вот где настоящая опасность, Ань, а вовсе не в беготне за преступниками, – заключает он с ухмылкой, подавая ей суп.

Анна берется за ложку, хмурится, осмысливая его слова.

– Я всë еще злюсь на тебя за то, что ты целые сутки держал меня в неведении, – предупреждает она. – И не пытайся прикинуться, что ничего смертельного там не происходило.

– Так и не происходило. Я был обложен филерами, как пчелиным роем. Но в следующий раз я найду способ связаться с тобой.

Она прекрасно понимает, что таких следующих разов предстоит тьма тьмущая, – только понятия не имеет, как долго продлится это обещание.

Однако лучше откусит себе язык, чем спросит про такое.

– Еще ко мне приходил Медников, – спокойно сообщает Архаров, усаживаясь напротив. – Весь в терзаниях и сомнениях…

– Да, насчет истинномера… – торопится она.

– Насчет истинномера, – задумчиво произносит Архаров. – Тут у нас намечаются некоторые трудности, поскольку горничная Вересковой отказалась подписывать показания, а вместо этого заявила, что ты ее била электричеством, добиваясь нужных ответов.

– Как⁈ – Гнев, возмущение и страх скручивают желудок Анны в узел, и она едва не роняет ложку, задохнувшись от чувств. Ей требуется отдышаться, чтобы снова научиться думать. – Да это же глупость полнейшая, которую легко доказать с помощью любой экспертизы! В истинномере нет даже источника для разряда!

– Ну разумеется, однако девица вертлявая, как рыба. Она завалила нас новым враньем: что Верескова и вправду мечтала умереть, что сама послала ее к этому сумасшедшему поклоннику, что Настя только выполняла распоряжения… И это делает ее крайне ненадежной особой, на чьи показания почти невозможно опираться.

– Так ты меня выгонишь? Как Лыкова и Началову? – спрашивает Анна напрямик, потому как очень устала этого опасаться.

У Архарова дергается уголок губ.

– Думаешь, так мне и следует поступить? – рассеянно роняет он. – А что, Вельский бы принял тебя с распростертыми объятиями… Но нет, так легко я тебя отпускать не намерен. Каждый из нас рано или поздно переступает эту черту, вопрос в том, как часто и как далеко. Борис Борисович, скажем, давно держался на волоске – за ним много прегрешений числилось, даже взятки водились. Но это еще полбеды, а вот небрежность в работе стала последней каплей. Началова… Она умудрилась рассориться почти со всеми, при этом безо всякого повода. Что же мне оставалось, ждать, когда мертвый голубь вырастет в нечто худшее? Да и оказать услугу жандармерии никогда не вредно, особенно если воюешь с Императорской канцелярией. Что касается тебя, я могу понять азарт, который тобою двигал. Хуже того, я не уверен, что сам бы поступил иначе. Без истинномера мы бы вообще про этого Лоэнгрина не выведали, а горничная Настя продолжала бы юлить и юлить… Тут я останусь на твоей стороне, не как шеф или влюбленный мужчина, а как сыщик, которому нужно одно – отправить на каторгу убийцу.

Облегчение не успевает коснуться ее сознания, потому что новый холодный спазм когтями вцепляется в позвоночник.

Нет, Анна сможет удержать лицо.

Ну что у него за манера – говорить о недопустимых вещах безо всякого смущения! Если сделать вид, что она ничего ужасного не услышала, то ведь Архаров не осмелится больше на подобные безумные вольности?

Но Анна уже знает ответ: стоит какой-то идее застрять в его голове, он от своего не отступит.

Впрочем, она придумает, как тут выкрутиться, сейчас самое важное – светская выучка.

– Кто такой Изюмов? – переходит она в наступление, изо всех сил отгоняя само воспоминание о неуместных словах.

– Ба! – восклицает он, даже не скрывая своего потрясения. – Я снова недооценил тебя, Аня. Ты у нас сыщик не хуже механика! Откуда ты вообще про него узнала?

– А не должна была? – привычно язвит она в ответ.

– Ну, я надеялся, что обойдется… А ты сама разве не помнишь этой фамилии? Девять лет назад вы с Раевским ограбили частный банк «Изюмов и К». Действительно забыла?

Это не ужин, а какая-то пытка.

Анна встает, не в состоянии больше находиться на кухне. Выходит в прихожую, замирает, выбирая между лестницей на второй этаж и входной дверью. Как пережить этот вечер? Зализать свои раны в одиночку? Остаться с тем, кто так безжалостен?

Архаровские руки накрывают ее плечи, спиной она чувствует его грудь.

Закрывает глаза, позволяя себе опереться. Сумасшедшая, сумасшедшая… Такая же, как извращенный поклонник Вересковой, чьи привязанности – со вкусом крови… Только в ее случае – собственной крови.

– Он следил за мной? – спрашивает она, прячась в его тепло, в темноту.

– Мы засекли его через несколько дней после той статьи Левицкого о поднадзорной в полиции. Не сразу поняли, кто таков, за какой надобностью.

– Что же ты не сказал?

– Испугался, пожалуй. Слишком много на тебя упало сразу: дурачок Тихон с похищением, Раевский, Прохоров… Зины, опять же, теперь нет рядом. Я подумал: можно же по-тихому всë уладить, не принося тебе лишних волнений.

– Ну и молчал бы дальше, – упрекает она безо всякого упрека. Скорее, жалуется. Поворачивается в сплетении его рук, обвивает руками, прижимается щекой к черному сукну.

– С некоторых пор я не вру тебе, Аня. Не заметила?

– Уж лучше бы врал, – вздыхает она. – Что теперь с этим Изюмовым?

– А что с ним? Застращали хорошенько, приглядываем. Да он не из душегубов. Таскал при себе револьвер и сам же его боялся…

Она не дает ему договорить – вскидывает голову, целует. Несчастный банкир, доведенный до разорения, по крайней мере не пострадал снова. Его не заперли на Шпалерной, а всего лишь запугали. Это приносит утешение, от которого слабеют колени.

Анна глупая, то и дело ошибается. Может, Архаров и есть самая большая ошибка, но у него такие знакомые губы, такие надежные руки. Она выучила его тело, но только начинает понимать, что же он такое. Боится и изнемогает от желания, и всë сразу, и разве же она думала, что после каторги в ней осталось столько чувств.

В лихорадочных поцелуях мало нежности, всë больше отчаянной жажды жизни. Незаслуженного удовольствия с привкусом горечи. Прошлое догоняет, не убежать от него, не скрыться. Но сейчас, пока Архаров в ее руках, можно урвать себе хоть сколько-то радости.

Анна не смущается, когда притягивает архаровскую голову к своей груди, не скрывает, как истово хочет прикосновений – сейчас, пока еще есть время. Раз она всë еще от него не отказалась, то терять вроде как уже нечего.

* * *

– Я ведь даже его никогда не видела, Изюмова этого.

– А он свидетельствовал на суде.

– Правда?

В гостиной темно, на диване тесно, до спальни они вновь не успели добраться. Это всегда одинаково: первая вспышка страсти застает их где попало, и только потом уже находятся силы подняться наверх.

Анна ощущает архаровский вес на себе как продолжение близости, от которой всë внутри еще подрагивает и обрывается.

А на душе – тоскливо, муторно. Ей надо вывалить про себя всë самое худшее, чтобы он вспомнил наконец, с кем имеет дело. И как же не хочется этого делать, особенно когда пот еще холодит кожу, а теплое дыхание касается щеки.

– Я помню, как мы готовились к этому ограблению, до сих пор могу детально описать охранную систему банка, его сейфовые комнаты, всё-всё стоит перед глазами. Но только не сам Изюмов.

Архаров молчит, рисуя на ее плече сложные узоры кончиками пальцев.

– Я тогда вообще людей за Раевским не видела, – с мучительной честностью добавляет она.

– Я помню.

– Саш, со мной нельзя говорить о любви, потому что я не знаю ничего страшнее этой напасти.

Его пальцы замирают, а Архаров будто становится тяжелее. Что невозможно.

– В воскресенье вечером я заберу тебя от отца, и мы кое с кем поужинаем, – говорит он после долгой паузы самым обычным, деловитым голосом.

– С кем еще?

– С одним высокородным пройдохой.

– Данилевским?

– Бери выше, Аня, бери выше.

Она смеется, потому что невозможно барахтаться в драмах рядом с человеком, которого ничем не пронять.

Глава 32

Всю субботу Анна думает о любви. Неужели Лоэнгрин так мечтал обладать Вересковой, что не смог обуздать себя? Заполучить сердце женщины – совсем не то же самое, что вырезать и оставить его себе на память.

Она почти уверена, что тайный поклонник не избавился от сей добычи, а наоборот, заботливо забальзамировал и припрятал, как величайшее сокровище.

– Анна Владимировна, вы витаете в облаках, – пеняет ей инженер Мельников, и она виновато пытается сосредоточиться на электрической цепи.

Но мысли всë равно крутятся вокруг конторы. Чем там занят Медников? Что он успел найти нового? Не опознали ли портрет Лоэнгрина в театре или университетах?

Вдруг его уже взяли, а Анна ничего не знает!

Она возвращается домой в ранних сумерках и сама себе удивляется: когда же ненавистная полицейская служба стала так важна для нее?

– Аня, вам письмо в контору пришло, я захватил с собой, – сообщает Голубев, когда она сосредоточенно чистит картошку. Обыкновенно ловкие пальцы отчего-то плохо справляются с такой простой работенкой, но Анна настроена решительно. Как только Васька вернется домой, ей придется научиться жить в одиночку.

Будет нелепо до конца своих дней питаться трактирной едой.

Она вытирает руки полотенцем и принимает у старого механика прямоугольный конверт, густо обклеенный овальными штемпелями. Анна моментально узнает изящный женский почерк, и в горле у нее становится сухо.

'Милая моя Анечка, – пишет Элен Аристова, – и всë же я не могу сдержать своего обещания, не могу терпеливо ждать твоего письма, поскольку боюсь, что не дождусь его вовсе.

Мне кажется, что напрасно я не настояла тогда на нашей встрече, и эта мысль терзает меня ежечасно, лишая покоя.

Напиши, пожалуйста, как у тебя дела. Здорова ли ты? Благополучна? Неужели всë еще служишь в полиции? Может, тебе всë же стоит помириться с отцом? Этот человек резкий и не склонный к прощению, но ведь он не оставит свою единственную дочь в нужде.

Что касается нас, то я так и не осмелилась уехать от тебя далеко, к тому же чувствую себя совершенно разбитой. Мы остановились в Старой Руссе, это всего в двух дня пути от Петербурга.

Здесь и летом-то провинциальная скука, а зимой и вовсе малолюдно. Сам курорт едва-едва работает, так что я просто принимаю магнезиальные ванны и пью минеральную воду. Здешний доктор говорит, что это должно укрепить мои нервы. Право, не знаю, помогает ли, но, по крайней мере, я делаю хоть что-то.

Илюша завел знакомства с местной публикой и по вечерам играет в преферанс или в стуколку – здесь, кроме нас, лишь отставные военные да вдовы. Я же больше сижу дома да вот хожу на прогулки, коли позволяет погода.

Возможно, воображение Илюши разыгралось от безделья, но он вбил себе в голову… Даже не знаю, как написать такое, Анечка, поэтому расскажу, что есть. Секретарь одной капризной, но до крайности обеспеченной вдовушки, некоей госпожи Фаварк, самым удивительным образом напоминает Илюше того мерзавца, из-за которого ты сгубила себя. Секретаря этого зовут Роман Викторович Туманов, он замкнутый и нелюдимый человек, избегает всякого общества.

Мне с ним встречаться не доводилось, а вот Илюша настаивает, что он невероятно похож на того самого Раевского, коим пестрели все газеты когда-то. Многие годы я собирала заметки о твоем деле, и…'

Дальше Анна ничего не видит – перед глазами темным-темно.

Голубев подхватывает ее под локоть:

– Что такое? Вам дурно?

Она только мотает головой, цепляясь за него, как ослепший ребенок:

– Виктор Степанович, мне срочно нужно… нужно…

Господи, как в таком состоянии добраться до Архарова?

– На улице филер, – бормочет она, – проводите меня к нему.

– Аня, да придите же в себя! Вы едва на ногах стоите!

– Мне правда нужно, – бормочет она бессвязно. – Кажется, я умру, если не свяжусь сейчас же с шефом!

– Я пошлю за ним, хотите?

– Нет-нет, это долго.

Голубев ворчит, но ведет ее в прихожую, помогает надеть пальто, передает на руки молчаливому безымянному соглядатаю. Предлагает поехать тоже, но Анна отказывается. Спрашивает только:

– Вы когда уходили, Александр Дмитриевич еще в конторе ведь был?

– Да куда ж ему деваться, если новых сыскарей пруд пруди…

В пар-экипаже Анна изо всех сил уговаривает себя успокоиться. Пытается мыслить разумно. Если до Руссы два дня пути, то курьерской службой быстрее? Стало быть, еще позавчера Раевский был там? Не спугнул ли его Ярцев? Не выдал себя?

Ах, она с ума сойдет, пока всë это разрешится!

И за этой мукой напрасно искать в себе радость: Элен всë же написала, несмотря на яростный запрет, который наложила на нее дочь. Анна вроде как понимает, что подобная настойчивость ее не только пугает, но и радует, но пока не может ощущать ни того, ни другого.

Мама разбита, у мамы нервы, магнезиальные ванны… Это ведь тоже Анна ее довела до такого? Сколько же вокруг людей, перед которыми она виновата?

* * *

В контору Анна врывается как фурия. Несется по пустой лестнице на второй этаж, игнорируя приветствие ночного дежурного. Медников встречается на пути, пытается что-то сказать, но попусту – она пролетает мимо. Едва успевает остановить себя, чтобы постучать в дверь.

В кабинете Архарова – двое незнакомых мужчин, которых она видит лишь краем глаза.

– Александр Дмитриевич, – произносит быстро, собирая по крупицам остатки воспитания. – Я прошу прощения… Это срочно.

Он молча встает и выходит за ней в коридор, плотно прикрывает за собой дверь, смотрит вопросительно.

– Раевский в Старой Руссе, – выпаливает она. – Ну то есть похоже на то. Вот, взгляните сами, – и она протягивает ему смятое в потном кулаке письмо.

Архаров читает быстро, явно перепрыгивая через строчки.

– Нам нужны его показания по делу Вересковой, – говорит он спокойно, – но я могу снарядить кого-то в Новгородчину… Ты уверена, что справишься, если мы притащим подонка в Петербург? Отправить его снова на каторгу можно откуда угодно.

– Поступай как должно, – коротко отвечает она. Не хватало еще усложнять и без того трудное расследование из-за ее страхов!

– Хорошо. Подожди немного в мастерской, я только отдам несколько распоряжений.

Она кивает, пытаясь осознать: Раевский вот-вот окажется в Петербурге. Более того – прямиком в отделе СТО. Спустя столько лет встреча с ним кажется невыносимой.

Архаров не ждет, пока Анна сдвинется с места. Он спешит вниз, к дежурному, а она еще несколько минут медлит, собирая себя по кусочкам. Вот ноги, их следует передвигать. Вот руки, надо сложить письмо и убрать в карман. Спину – выпрямить, голову – поднять.

Это не может быть страшнее всего, что она уже пережила.

* * *

– Какое удивительное совпадение, – рассуждает Медников, увязавшийся за ней в мастерскую. – А этот Ярцев не мог обознаться? Всë же столько лет прошло, а он видел Раевского только на газетных снимках. Поди, на них и не разобрать было ничего.

– Это мы скоро узнаем, – отвечает она как можно тверже. Если дать сомнениям волю, всë закончится тем, что ей тоже понадобятся магнезиальные ванны. Подобного Анна решительно не намерена допускать. Как бы то ни было, но полицейский механик с расшатанными нервами – глупость несусветная.

Она достает из шкафа прохоровский чайник, из-за которого Голубев вечно ворчал, зажигает горелку.

Медников роется в портфеле, где шуршат бумаги и что-то гремит, а потом достает банку пестрого мармелада.

– Анна Владимировна, – произносит он чуть взволнованно, но в то же время без виноватости, – я рассказал Александру Дмитриевичу об истинномере.

– Конечно, рассказали, – она удивляется, что он вообще об этом заговорил. – Ведь и я первым делом доложила бы.

– Правда?

– Юрий Анатольевич, у меня нет ни малейшего намерения проворачивать что-либо за спиной начальства, – заверяет она Медникова к его явному облегчению. Тут появляется и само начальство, вырастает на пороге, окидывает их посиделки внимательным взглядом.

– Я телеграфировал уездному исправнику, – докладывает Архаров. – Пока он получит сообщение, уже глухая ночь будет. Пока соберет людей… Раньше утра новостей ждать бессмысленно, так что езжайте по домам, господа.

– Вы ведь пришлете мне весточку, когда будет что-то известно? – просит Анна. – Я завтра весь день у отца.

– Сомневаетесь, что я найду вас где угодно? – усмехается он. – Всё-всё, поздно уже. Мне тоже пора отпустить людей из своего кабинета.

– Я провожу Анну Владимировну, – вызывается Медников. – Вот только чай допьем.

Он жалуется, что господина, сделавшего заказ на лилии, не узнали ни в театре, ни в медицинских университетах.

– Как это? – расстраивается Анна. – Неужели он учился в другом городе? За границей, может?

– Или у цветочницы был не сам Лоэнгрин.

– Как же нам его теперь искать?

– Я забрал письма из-под половицы. Разберу завтра каждое в подробностях, может, найду зацепки.

Это кажется совсем ненадежным планом – вряд ли сумасшедший поклонник был склонен к откровениям насчет своей личности.

– Сердце братьям Беловым заказала какая-то дама, – говорит она вслух, – горничная Настя на себя тот визит не берет. Лилии оплатил другой господин… Не слишком ли много помощников у убийцы?

– В деньгах он, кажется, не нуждается, – пожимает плечами Медников.

– Он почти четыре месяца планировал, как уничтожит любимую женщину… Одержимо, навязчиво, тщательно. Полагаю, это ожидание было весьма сладострастным, – отчего ей так легко представить себе это? Оттого, что она сама восемь лет мечтала уничтожить Архарова? Думала об этом ночами напролет, месяц за месяцем, год за годом, находя в этих фантазиях и силы, и утешение? И что же случилось потом, когда эта мечта растаяла сама по себе под напором обстоятельств?

– К чему вы ведете, Анна Владимировна? – хмурится Медников.

– К тому, что Лоэнгрину, наверное, сейчас очень грустно. Первый восторг схлынул, а что дальше? О чем теперь грезить, кого желать? Эту пустоту сложно заполнить.

– Пощадите! – умоляет молодой сыщик. – Меня пугают ваши слова. Неужели вы думаете, что он найдет себе новый источник поклонения?

– Человек столь сильных чувств не сможет жить обыкновенно и скучно, как все.

– Вы и сами сейчас будто одержимая, – бормочет Медников.

Одержимая, да. Она была одержима Раевским, а потом впустила в себя Архарова – целиком, до краев. В моменты душевных потрясений, страха, тоски и даже редких радостей – снова и снова ищет его, всегда только его одного.

Это открытие похлеще маминого письма, похлеще скорой поимки Раевского. Оно легко рушит всë шаткое благополучие, которое Анна с таким трудом выстроила после каторги. Сердце становится чугунным, тянет к земле, а ужас расползается от горла вниз.

Это так глупо: снова безумно хотеть мужчину – жарко и жадно, не думая о последствиях. И так неумолимо, – о, Анна слишком хорошо себя знает. Она не из тех, кто избегает искушений, – напротив, в ее природе нестись им прямо навстречу.

* * *

Голубев ждет ее с горячей распаренной картошкой, закутанной в шаль.

– Я волновался, – говорит он, звеня тарелками.

– Простите, Виктор Степанович… Это мамино письмо лишило меня рассудка.

Она снова, как прежде Медникову, объясняет про Старую Руссу.

– Какими причудливыми тропами водит порой судьба человека, – качает он головой. – Кто бы мог подумать, что и от этого соблазнителя, Ярцева, будет толк.

– Ваша правда, – Анне так трудно даются разговоры о Раевском, что она взамен готова обсуждать самое стыдное. – Этот Ярцев, кстати, просил напомнить отцу о разводе, а я всë не решусь такое сказать.

– Какая неслыханная наглость, – сердится Голубев. – Понимает ли этот человек, что требует невозможного? Дабы Элен смогла и дальше получать содержание и выхлопотать разрешение на новый брак, Владимиру Петровичу нужно обвинить в измене себя… Это слишком мучительно для любого мужчины и совсем невыносимо для такого гордеца. Или же представить в качестве виновной стороны вашу мать – и это будет грязный процесс, ведь понадобятся свидетели ее грехопадения. Но в таком случае Элен и вовсе останется у разбитого корыта… Просто оставьте всë как есть, не бередите старые раны.

– Выйти замуж не напасть, – задумчиво и расстроенно тянет Анна, – как бы замужем не пропасть… Вот ведь обуза до конца своих дней! Поневоле начнешь завидовать тому, как легко и свободно жила Верескова.

– Так-то оно так, да только померла она больно дурно. Вы, Аня, дела родительские на себя не примеривайте – у них свое, а у вас еще всë впереди. И о Раевском много не думайте – ну привезут его в Петербург, что с того. В нашей конторе, поди, однажды только и мелькнет – и допрашивать его будет Медников, а то и Архаров лично. Вам даже видеть его не обязательно.

– Обязательно посмотрю, – сквозь зубы обещает она.

– Да к чему такие крайности, – огорчается Голубев.

Ах, как же он не понимает!

* * *

Этой ночью Анна долго не смыкает глаз. Закутавшись в старый платок Зины, она сосредоточенно смотрит вглубь себя и невыносимо стыдится.

Как же можно было едва не лишиться чувств только от упоминания Раевского в письме? Вот уж позорище, Аня, ты ведь давно всë сожгла!

Она будто разбирает себя, чинит и собирает заново, сосредоточенно, как в мастерской. Выбрасывает изношенные детали и меняет их на новые.

Болезненная зависимость от Раевского, жгучее разочарование в нем и ненависть к себе? На свалку! Больше она не позволит этой истории лишать ее самообладания.