Текст книги "Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Тата Алатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 25 страниц)

Это удивляет ее больше, чем щедрый ужин: прежде в этом доме никто особо не обращал внимания на ее душевное состояние. Однако рассказывать о Раевском она вовсе не намерена, это все еще слишком больное, стыдное.

– В превосходном настроении, поскольку помогла раскрыть ограбление одной купчихи.

Отец вздыхает, но не начинает старую песню о службе, недостойной его дочери. Вместо этого он придвигает ей стакан густого ягодного киселя.

– Забегал ко мне вчера один человечек, – говорит он вкрадчиво, – некий Шошин.

– Кто это? – спрашивает она, даже зажмуриваясь от ароматной сладости киселя.

– А это, Анечка, начальник департамента полиции.

– А Зарубин тогда кто?

– Начальник управления сыскной полиции… Не самая высокая сошка, на мой вкус… Как ты вообще выживаешь, совершенно не разбираясь в хитросплетениях чинов?

– Так для интриг у нас Александр Дмитриевич прилажен, – объясняет она. – Мое дело – механизмы.

Отец сверлит ее задумчивым взглядом, но пока у Анны есть пышные пироги с творогом, пусть хоть дыру прожжет.

– Архаров подсунул на стол Шошину подписанное Орловым ходатайство о твоем паспорте, а вот Шошин тут же примчался ко мне – торговаться.

У нее сразу остро укалывает сердце: отец не из тех людей, с кем просто договориться. Наверняка выставил этого Шошина за дверь, и вся недолга. Неужели ее робкая надежда о свободе закончилась тут же, в доме, где она выросла?

Но по-настоящему впасть в уныние Анна не успевает, поскольку отец продолжает:

– В сентябре, Аня. С тебя снимут судимость в сентябре, а до той поры ты, считай, на особом испытании. Раньше никак – сама посуди, дело-то беспрецедентное почти! Шошин начал торг с пяти лет безупречной службы.

Она слабеет – резко, всем телом. Не ощущает себя совершенно, только смотрит на отца во все глаза.

– Что он хотел от тебя?

– Что он хотел – то и получит, – отмахивается отец. – Тут главное вот что: твоя судимость будет снята ровно через год после возвращения с каторги. Это немыслимо короткие сроки.

– Немыслимо, – повторяет она оглушенно. – Александр Дмитриевич предупреждал, что это дело могут рассматривать долго. Выходит, вдвоем вы победили бюрократическую проволоку.

– Да, кстати об этом, – небрежно говорит отец, – почему бы тебе не выйти за Архарова?

Это мигом возвращает ее к жизни, будто кипятком окатили.

– За кого? – переспрашивает она, крайне взволнованная таким поворотом беседы. – С чего вдруг?

– Аня, подумай логически: он не просто отправил посыльного с документами, а примчался к Шошину лично.

– И что с того? Кажется, возвращение моего паспорта входит в условия вашей сделки. Ты обеспечиваешь отдел СТО передовыми механизмами, а Архаров возится со мной.

– Не слишком ли рьяно он трактует условия этой сделки? Нет, Аня, ты как знаешь, а я вижу в его визите к Шошину и сладкоречивых речах в твою честь – заинтересованность совсем иного рода.

– Ну так призови его к барьеру, – требует она. – Разве ты намерен отдать свою единственную дочь сыщику?

– Пожалуй, однажды он станет генералом, – хладнокровно парирует отец. – Семья его хоть и простовата на провинциальный манер, но вполне достойна. Попробуй буженину, на клюкве.

Она щурится с подозрением.

– Это вы с Дмитрием Осиповичем сговорились? Так сплотились в ледокольных хлопотах, что решили породниться?

– Дмитрий Осипович со мной совершенно согласен, – невозмутимо кивает отец. – По его словам, Сашенька очарован моей дочерью.

Она даже руками всплескивает от возмущения:

– А что же заводы твои? Разве ты не думал отдать управление мне? Я сыск покидать не намерена, значит, на будущего мужа вся надежда!

– Управляющего наймешь, – усмехается он.

У Анны заканчиваются разумные доводы. Она только обессиленно обмахивается салфеткой – отчего так натоплено в этом доме?

– Аня, – вдруг с необычайной серьезностью признается отец, – я и вправду мечтал, что ты выйдешь за солидного заводчика, мы объединим капиталы… да только солидные заводчики, кажется, не хотят тебя. Ты можешь вернуть себе паспорт, однако клеймо каторжанки уже не смыть.

Она очень старается не думать, как отец предлагал свою дочь – порченный товар, и как ему отказывали. Подобные размышления лучше отложить на хорошие дни, когда она не настолько развинчена.

– А Архарову, значит, сгодится? – выпаливает Анна в сердцах. – Может, он и вовсе не намерен! Разумно ли строить умозаключения на одном только визите к какому-то Шошину!

– Ну собственно, я давно к нему приглядываюсь…

– Да ведь я ненавидела его больше всех на свете!

– Правда? – изумляется отец. – За что?

Она сдается. Если начинать с того, что было между ней и Сашей Басковым, то они совершенно запутаются. Поэтому Анна мрачно придвигает к себе первое попавшееся блюдо и перекладывает на тарелку заливное. Молча ест, хотя внутри все так и бурлит.

Это же надо!

Нашел, стало быть, папенька, в чьи руки пристроить опозоренную дочь.

И в то же время она запоздало пугается: а вдруг теперь отец и вправду навсегда вычеркнет Архарова из списка женихов (списка – из одной фамилии, иронично проявляет себя), так за кого ей тогда замуж идти?

И хоть она не собирается туда вовсе, но прекрасно понимает, что в этом мире есть только один человек, достаточно безумный и чуткий, терпеливый и храбрый, чтобы с ним было не страшно брести вперед, в старость.

– Ну, коли и впрямь ненавидишь, – неуверенно говорит отец, – то и бог с ним. К тому же, Мария Матвеевна к сему браку отнеслась весьма прохладно…

– Ты и с матерью Александра Дмитриевича успел поговорить? Когда, скажи на милость?

– … положу тебе такое приданое, что заводчики в очередь выстроятся.

– Вот только посмей!

– Что же мне делать, Аня?

– Ничего, – говорит она твердо. – Не делай ничего. Спасибо большое, папа, за старания, да только я как-нибудь сама своей жизнью распоряжусь.

Наверное, это звучит неблагодарно – заявлять такое сразу после того, как отец сторговался с Шошиным. И Анна, преисполнившись вдруг теплым чувством, смягчается:

– Я подумаю об Архарове, хорошо. Но если он мной не соблазнится – ты уже не обессудь.

– Разве ты не дочь своей матери? Справишься как-нибудь.

Если он даже Элен, которую презирает за распущенность, на помощь призвал, значит, и вправду настроен серьезно.

* * *

Архаров едва успевает открыть дверь, как она врывается внутрь, сразу сворачивает к лестнице, поднимается наверх, сбрасывая на ступеньки платок, пальто.

– Аня, – он торопится следом, – это встреча с отцом тебя так взбеленила? Из конторы ты уезжала спокойной…

Она разворачивается так резко, что покачивается, взмахивает руками, чтобы не потерять равновесие.

– Он отдал меня тебе, – восклицает она взбудоражено. – Потому как заводчики не хотят его опозоренную дочь, а ты бегал к Шошину!

– Идиоты, раз не хотят, – фыркает Архаров. – Ты-то чего так разволновалась? Отдал – и хорошо, хоть тут обойдемся без сражений.

– А ты, кажется, вовсе не удивлен, – она мечется между желанием крупно поскандалить, потому как весь день копилось, и неожиданно острым сочувствием к Архарову: ну ему-то за что?

– Аня, Аня, – он берет ее за руку, ведет в спальню. – Ты забываешь о том, что у меня свой человек в аристовском доме.

– Так это Дмитрий Осипович заварил всю кашу? По твоему наущению? Яблоко от яблоньки!

– Да бог с ними, с отцами, – смеется он, – ты ведь ответила, что с удовольствием выйдешь за меня?

– Сказала, что ненавидела тебя больше всех на свете. Попросила отца пристрелить тебя на дуэли!

– И чего еще я ожидал, – ухмыляется он, но она не ощущает от него ни обиды, ни горечи. И все напряжение перетекает совершенно в иное русло. Анна отводит его руки со своих пуговиц, начинает расстегивать черный сюртук сама, бормочет увлеченно:

– Тебе обязательно встречать меня при параде? Отчего не в халате, от которого избавиться куда проще?

– Я учту, – серьезно обещает Архаров.

Она смеется, тут же целует его, стягивает сюртук, все одновременно. Конечно, учтет, как учитывает все, что касается Анны.

Глава 40

– Мне не понравился этот день, – говорит Анна, глядя на стрелку часов, слишком медленно подбирающуюся к полуночи.

– Пожалуй, – задумчиво соглашается Архаров, – по большей части он был довольно бестолковым. Но как по мне, завершился превосходно.

Она фыркает и подтягивается повыше, чтобы лучше видеть его. Спальня всë еще ярко освещена, поскольку они так и не убавили свет.

Сколько лиц у архаровского спокойствия? Сейчас его черты кажутся мягче, нежнее, и первые, пока еще совсем тонкие морщины – незаметнее. Во время совещаний эта невозмутимость выглядит суше и резче. А когда начинаются сложные переговоры, где Архаров рискует всем, его лицо приобретает неподвижность едва не мраморную.

Все эти почти незаметные изменения кажутся ей личными сокровищами – отгаданными загадками, которые впору заносить в журнал наблюдений. Но доверить такое бумаге слишком глупо, поэтому Анна хранит их в себе.

Он не спрашивает о Раевском – пожалуй, никогда и не спросит. А ей больше не хочется возвращаться к тому человеку ни мыслями, ни словами. Наверное, Медников доложил, как прошла их встреча, а может, и нет, но вот-вот стрелка достигнет заветного деления, и всë останется во вчера.

– Знаешь, о чем я невероятно жалею? – говорит Архаров, улыбаясь. – О том, что не видел, как Владимир Петрович уговаривал тебя выйти за меня. Должно быть, это была битва титанов.

Теперь ей это больше не кажется жестокой насмешкой – пожалуй, она тоже готова рассматривать происходящее как некий казус.

– Будто ты не знаешь, каков мой отец, – она тоже улыбается, очерчивая пальцем изгибы его бровей. – «Почему бы тебе не выйти за Архарова, ведь однажды он станет генералом. А коли заупрямится, то не беда. Ты ведь дочь своей матери, соблазни его как-нибудь», – передразнивает она.

– Что? – он встревоженно хмурится, и Анна старательно разглаживает его брови обратно.

– Что? Полагаешь, я не гожусь в соблазнительницы?

– Владимир Петрович видит меня генералом? Тогда ему лучше не знать о том, что сегодня я отказал штабистам.

– Как это? – от изумления Анна сползает с него, садится рядом, перетягивая на себя одеяло.

Архаров тоже поднимается, опирается на изголовье и не пытается даже прикрыться.

– Когда ты вообще с ними связался? – допытывается она. – Ты же обещал Вельскому – осторожненько!

– Я очень осторожненько приехал на Дворцовую площадь и также осторожненько попросил о встрече штаб-офицера по особым поручениям. Как ни странно, он меня принял тут же, а стоило мне перешагнуть порог, как заявил буквально следующее: «Ну надо же, Александр Дмитриевич, а мы-то вас ждали только к концу недели».

Анна понимает, что слушает его открыв рот, как маленькая девочка, и закрывает его.

– Подожди, разве Генштаб не ловит шпионов? Зачем им секретарь в гробу? Почему они ждали тебя?

– Как я понял, Донцов начал продавать сведения из гроссбухов, – поясняет Архаров. – Там вся канцелярия насквозь прогнила. Пока его секретарь якшался с душегубами, штабисты и ухом не вели, потому как им такая возня побоку. Приглядывали вполглаза для порядка, но так, без особого интереса. А вот как Донцов начал приторговывать секретиками из гроссбухов… Это же милое дело: завербовать банкира Эн, который заказывал из приюта невинных девиц, или графиню Вэ, которая наняла убийцу для опостылевшего мужа…

– Бог мой, целая сеть агентуры выходит, – усмехается Анна. – Порой смотришь на наш город – и он выглядит таким обыкновенным, таким скучным. А ведь за его туманами и метелями скрывается столько человеческих судеб, разных интриг и скрытых противостояний, что никогда не устанешь всë это рассматривать.

Архаров глядит на нее заинтересованно – пожалуй, это одна из самых философских речей Анны после ее возвращения, целует ее колено и продолжает:

– Также я не знаю, отчего они просто не задержали Донцова. Может, не все его связи вскрыли и решили посмотреть, к кому он побежит, коли испугается.

– А ты здесь при чем, Саша? Для чего понадобилась та записка в гробу – «Александру Дмитриевичу с поклоном»?

– Я, собственно, об этом первым делом и спросил штаб-офицера, потому как дела Императорской канцелярии меня мало волнуют. А он мне ответил: мол, знатно я приют разворошил, они впечатлились. А еще им интересно стало, как быстро я обнаружу следы Генштаба, если привлечь мое внимание. Я объяснил, что сам бы – черт его знает, когда обнаружил, но вот мой гениальный механик Аристова просто не в состоянии пройти мимо сложного замка. А штаб-офицер мне ответил, что умение подбирать правильных людей – это навык, который в их ведомстве очень ценится. Ну и предложили, стало быть, перейти к ним на службу.

– Это они тебе так место предлагали? – изумляется Анна. – С помощью покойника в гробу? Вроде как испытание на то, годишься ли ты для Генштаба?

– Выходит, что так.

– И штабистам можно убивать людей? Ведь секретаря кто-то угробил.

– Нельзя, – вздыхает он. – По крайней мере, намеренно, а вот при задержании – что угодно случается. Да и потом, секретаря могли пристрелить преступники, с которыми он был повязан, мог и сам Донцов, почуяв неладное и начав заметать следы… Это, к слову, моя любимая версия: представь, что ты убила человека, а тебе присылают его тело в твою собственную гостиную… Но полагаю, правды мы никогда не узнаем. Я и так сунул нос дальше, чем следовало бы.

– Они тебя ждали, и ты пришел, – напоминает Анна. – Значит, ты сунул нос ровно на ту длину, на которую тебе позволили. Саш, как ты вообще устоял от предложения перейти на Дворцовую?

– Потому что наши душегубы мне всех милей и дороже, – объясняет он с необычайной серьезностью. – Я ведь тебе уже говорил однажды, что с юности мечтал о правосудии. Но, боюсь, мое видение собственного будущего серьезно расходится с представлениями Владимира Петровича.

– Что же ты будешь делать? – спрашивает она с любопытством.

– Лавировать, как обычно, – беззаботно пожимает плечами он. – Ань, мы с твоим отцом знакомы вот уже почти девять лет и прошли вместе долгий путь. Смею думать, что мы знаем друг друга как облупленных. Так что тебе не нужно переживать о том, чего он ждет от меня или как я смогу с ним поладить.

– Я и не думала переживать, – она наклоняется над ним так низко, что вокруг становится темнее от накрывших их обоих волос. – Ты умеешь за себя постоять, да и отец не промах. Генералом или нет, а я все равно намерена оставить тебя себе на веки вечные.

* * *

Эта мысль не оставляет ее несколько дней подряд – о том, что самым важным шагом навстречу Архарову станет выйти за него до принятия реформы о семейном праве. Доверие, на которое она сама по себе не способна, но вместе с ним – может быть.

Однако в субботу совсем другие идеи вытесняют все остальное.

* * *

Вместе с инженером Мельниковым они еще раз разбирают коробчонку из кармана неизвестного покойника.

– Катушка, пластины, контакты… Искровой прерыватель, – бормочет он. – Господи помилуй, Аня, вы понимаете, что это такое? Искровой передатчик! Вы его с батареей пробовали?

– Телефон трещал на всю контору.

– Так, – он оживляется, глаза блестят. – Искра дает электромагнитные колебания… Постойте-ка…

Мельников роется в ящиках, достает медное кольцо – ровное, с маленьким зазором. Протягивает Анне.

– Станьте у окна. Крутите колесико, а я отойду. И смотрите на зазор.

Она делает, как велено. Мельников отходит шагов на десять, держит кольцо перед собой. Анна крутит – и в промежутке кольца проскакивает слабая, но отчетливая искра.

– Есть! – кричит он. – Вы ведь понимаете, Аня? Если волны бьют на десять саженей – это уже вполне себе прибор. Откуда он у вас, говорите?

– Из кармана мертвеца, – объясняет она.

– Мародерствовали?

– Господь с вами, патологоанатом наш, Наум Матвеевич передал.

– Поблагодарите его от меня!

– Стало быть, если есть передатчик…

– Должен быть и приемник, – заканчивает он. – Потому как передатчик без приемника – как валенок без калоши.

– Павел Иванович, нам нужно сделать такой приемник, – твердо говорит она.

– Да уж само собой, – он как будто даже оскорблен. – А отойдите-ка еще на несколько шагов. Крутите, крутите!

До обеда они кружат по его мастерской, проверяя расстояния, потом погружаются в расчеты, потом в чертежи, потом Анна пишет отцу, что не приедет к нему в воскресенье, потому как у нее совершенно нет времени. Напрасно она думает, что после пятничного подписания контракта и пышного торжества Аристову пока не до дочери. Он тут же присылает ответ с требованием объясниться, чем это она так занята.

В воскресенье утром отец влетает в мастерскую Мельникова, сходу вникает во все их открытия, тут же нещадно перечеркивает половину чертежей и расчетов и берется за карандаш сам.

Они с Мельниковым спорят едва не до хрипоты, ведь Павел Иванович считает себя в этой области весьма компетентным, однако и Аристов не сдается, и только Анна тихонько собирает их наброски в одно целое, ловко цепляя удачные находки и одного, и другого. Так что к обеду они берутся за паяльники и отвертки.

– Надо же, как давно я не держал в руках инструмента! – отец вертит в руках плоскогубцы. – Всë бумажки да бумажки, будь они трижды прокляты.

– А вы приходите почаще, – советует ему Мельников, – у меня всегда работы непочатый край.

– Да я уж лучше буду на своих заводах гайки крутить…

Анна только глаза закатывает.

* * *

Что Анна особо ценит в Голубеве – его умение не задавать лишних вопросов. С тех пор как филер Василий таскается за ней не скрываясь, старый механик вполне успешно делает вид, что его вовсе не удивляет такое положение дел.

– Скоро Рождество, Вася, – говорит она утром понедельника, когда они втроем едут в контору.

– Я заметил, Анна Владимировна, – иронично отвечает он.

– У меня для вас есть подарок.

Он смотрит недоверчиво, даже немного испуганно.

– Может, не стоит, – пытается увильнуть бедолага.

Анна торжественно достает из кармана две не слишком изящные коробочки:

– Это пока опытный образец, потом будет лучше. Смотрите, одна такая коробочка может быть у вас, а вторая – у другого филера. Крутите колесико один раз на приемнике – передатчик пищит один раз. Два раза – два, три раза – три. Например, вы условились, что однократный сигнал означает: всë хорошо, не нужно меня спасать. Двойное пищание: помогите, помогите, убивают, убивают. Тройное: вот бы сейчас кислых щей.

Василий проворно забирает у нее обе коробки.

– И на каком расстоянии они пищат? – деловито уточняет он.

– Не больше ста метров.

– Это сколько?

– Сорок шесть саженей.

– Как это работает? – любопытствует Голубев.

– Я вам потом всë подробно распишу, – обещает Анна.

Филера Василия такие мелочи не интересуют. Он увлеченно крутит колесико, слушает писк, а потом уточняет:

– А можно чтобы не пищало, а дрожало? А то какая уж тут конспирация, коли у тебя карман звенит.

– Какой вы хваткий тип, – восхищается она.

* * *

Анна пишет очень длинный отчет – о покойнике, передатчике, даже не ленится лично съездить к Озерову, поздравить старика с праздниками и забрать справку о вскрытии господина, так удачно погибшего под пар-экипажем.

Больше всего ее интересует, кто же придумал такую замечательную штуку и как на него выйти. Она планирует подсунуть свои отчеты Архарову, чтобы тот, в свою очередь, подсунул их штабистам. А ну как иностранные державы балуются.

– Да ну, – говорит Петя, глядя на ее страдания, – ваша коробчонка собрана из самых дешевых железок, такие на толкучке по весу продают. Вы посмотрите на катушку только – это проволоку уже много раз наматывали и разматывали. Не похоже на серьезных людей, а будто мальчишки баловались.

– Мальчишки баловались, – повторяет Анна завороженно, а потом подхватывается и несется к дешевому доходному дому на Вязкой, где обитает талантливый студент Егор Быков.

Он, как ни странно, дома средь бела дня, видит Анну и меняется лице.

– Ну что опять? – спрашивает страдальчески. – Я больше никаких резонаторов не сочинял!

– А вот такую штуку? – она показывает ему коробчонку.

Он бледнеет.

– Анна Владимировна, так это ведь только потехи ради! Так-то мы сами все экзамены сдаем, но иногда просто не успеваешь выучить…

– Вы создали этот прибор, чтобы подсказывать друг другу ответы? – не верит она.

– Да только он пищит больно громко, – отмахивается Быков, – совершенно ни на что не годен. И потом, у нас вообще передатчик старый хрен Прехтель отобрал, да и сгинул вовсе. Запил, небось, это самое обычное дело.

– Человек, у которого был сей прибор, погиб.

– Как? – совершенно пугается студент. – Неужели и с помощью этой приблуды человека убили? Вот люди!

– Нет-нет, случайно, ваша коробчонка в этот раз вовсе не при чем. Прехтель – это преподаватель?

– Сторож. Его жена три года назад выставила, вот он и прикладывается к бутылке. Прикладывался… Да что с ним случилось-то?

– Газеты читать надо, – наставительно отвечает она. – Публиковали ведь снимок, опознать просили… Всем некогда на ничейных покойников любоваться…

– А я-то что!

– Егор, – она спохватывается, что ворчит совершенно на голубевский манер и пытается быть дружелюбнее: – вы же к Аристову на завод целитесь?

– И спасибо вам за рекомендации, уже тружусь там в свободное время.

– А в полиции вы служить не ходите?

– Вот уж увольте! – возмущается Быков, будто она ему что-то несусветное предложила.

А жаль. Анна бы тоже сцапала такого вот воробушка, но хоть отцу от него выйдет толк. Надо проследить, чтобы мальчишку оценили по достоинству.

* * *

Утром в сочельник они трое – Анна, Голубев и Зина – в шесть утра мерзнут у типографии в ожидании «Правительственного вестника». Уличные мальчишки, торгующие газетами, смотрят на них подозрительно.

Когда наконец рабочие открывают двери, то их шайка действует слаженно: Зина оттесняет мальчишек, Анна протягивает деньги, Голубев выхватывает еще теплый экземпляр.

Можно было, конечно, продержаться лишних несколько минут без этакого безобразия и купить газету со всем достоинством, но у Анны сердце изнылось. Всю ночь напролет она слушала, как скрипят половицы в соседней комнате, и каждая секунда ей теперь кажется вечностью.

Они отходят в сторону и скользят глазами по довольно длинному милостивому списку, благо буква «Г» – одна их первых в алфавите.

А потом долго стоят, неуклюже обнявшись и слегка покачиваясь на ледяном ветру.

* * *

Рождественский ужин у Зины, вернее, у Прохорова, наполнен интригой: всем не терпится попробовать гуся, фаршированными карасями.

Бардасов приходит с женой – пышной матроной, одетой ярко и весело. Медников – с сухонькой старушкой, у которой снимает угол. Петя приводит с собой брата Панкрата Алексеевича. Архаров приносит мешок пестрых конфет.

– Наши у вашего ужинают, – докладывает он Анне на ухо, – папенька передавал кланяться и изволил ругаться, что нас носит черте где, а не за семейным столом.

– Так уж и за семейным, – хмыкает она.

Маменька, стало быть, поклонами не разбрасывается, и ее легко понять. Кому захочется, чтобы любимый младший сын женился на каторжанке.

Видимо, судьба у Анны такая – не ладить с матерями.

В столовой царит шумная разноголосица, Прохоров в нарядном, праздничном сюртуке восседает во главе стола и смотрит на гостей с одобрением. Он уже не бледен, а вовсе даже румян, и Анна надеется, что старый сыщик скоро вернется в контору. Ведь там теперь и калач, и пятак, и Медников все еще не уверен в себе, да и сама она нуждается в мудром советчике. И только бывший филер Лукерья Ивановна кажется ценным алмазом, не нуждающимся в огранке. А еще, – Анна и Петя уже заметили это и обсудили, – больно уж часто Голубев стал заглядывать в соседний кабинет по всякому пустяковому делу.

– Это сколько же карасей вы, Зина почистили? – интересуется госпожа Бардасова. – Уж больно они костлявы, пальцев не напасешься.

– А чего же мне еще было делать, – отвечает она добродушно, – коли места себе не найти.

Голубев покашливает и рассеянно протирает очки. Он совсем пропал в каких-то облаках и будто не всегда понимает, что вокруг происходит.

– Так что же, – живо интересуется Прохоров, – когда теперь Василий дома будет?

– Сказывают, уже на Крещение, – отвечает Голубев.

– Я уже переехала и прибрала Васькину комнату, – сообщает Анна. Она очень гордится тем, что смогла самостоятельно постирать занавески и помыть пол.

– Переехала, – ябедничает Голубев, – это громко сказано! Из имущества Анны Владимировны – одна кровать да баул с вещами! Мыслимо ли дело молодой девицы так жить.

– Ящик инструментов еще, – смеется Анна, которая еще не успела разложиться в новой квартире и мечтает побыстрее в нее вернуться, чтобы по-настоящему вступить в новые владения.

Архаров посылает через стол вопросительный взгляд, и она только совсем легко дергает плечом. Напрашиваешься в гости? Приходи, голубчик, будешь всю ночь шкафы двигать.

Зина чему-то улыбается, поймав их переглядки, а потом отправляется на кухню за главным блюдом вечера.

Гусь шикарен: большой, толстый, в золотистой корочке. Анна нетерпеливо ждет, когда ей достанется ее кусочек, когда в дверь колотят.

– Ну конечно же, – хмыкает Прохоров, отправляясь открывать, – как без этого!

– Без чего? – спрашивает Анна у Голубева.

Механик только вздыхает и заворачивает пирожок в салфетку, как будто собирается прихватить его с собой.

– Здрасти, здрасти, – в столовую заглядывает Феофан, сглатывает, увидев стол и принимает из рук Зины тарелку с едой, – Юрий Анатольевич, ваша очередь. В казино «Элизиум» крупье-автоматон выстрелил в графа Данилевского. Чуть не убил насмерть.

– Как выстрелил? Чем выстрелил? – Архаров уже на ногах, кладет руку на плечо Медникова, удерживая того на стуле.

– А он прям в Данилевского целился? – уточняет Анна. – Разве автоматоны могут отличить одного человека от другого?

Голубев тоже пытается встать, но она хватает его за локоть. Смотрит умоляюще.

– Ну тогда держите, – он протягивает ей завернутый в салфетку пирожок. – Ночь вам предстоит длинная.

Анна бросает последний, прощальный взгляд на гуся и торопится вслед за шефом. Стреляющие автоматоны! Боже, какая интрига!

Конец книги.