Текст книги "Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Тата Алатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 25 страниц)

Глава 17

Жандармский начальник столь же высокомерен, как и прежде, и его лицо кажется еще более усталым.

Он не здоровается, только коротко, официально кивает.

– Ну вот мы снова и встретились, Анна Владимировна, – произносит не без злорадства. – Весьма отрадно, что с Александром Дмитриевичем так просто сговориться.

Всего несколько дней назад Архаров сулил Вельскому шиш, а не Анну. Стало быть, за это время условия задачи изменились.

Шеф молча стоит у окна, по лицу ничего не прочесть. Одно ясно: вмешиваться он не спешит.

– Не вышли на бомбистов? – спрашивает Анна вполне доброжелательно. Если Архаров решил, что с жандармами следует работать, ни к чему раздувать искры между ведомствами.

– Покамест нет, – желчно цедит Вельский, – а это дело государственной важности! Реформа женского образования, которую так рьяно продвигает министр, наделала много шуму в ортодоксальных кругах. Государь готовит манифест, а в столице беспорядки! Мне приходит в голову, что буйным анархистам всë равно, против чего сражаться, – против механизмов, фабрик, образования… А ведь православные души, не лягушатники какие, которые чуть что баррикады городят.

– Чего же вы от меня хотите?

– Завтра утром мои эксперты ждут вас у себя, – отвечает Вельский. – Посмотрите на остатки бомбы, авось придет что нового на ум.

– Как бы вы не переоценили мои способности, – осторожно произносит Анна. Не хотелось бы ударить в грязь лицом перед заносчивыми жандармами.

– Мы готовы хвататься за любую соломинку, – угрюмо говорит он. – Что ж, засим откланиваюсь.

Она терпеливо ждет, пока Архаров лично провожает гостя до холла. Тот возвращается быстро, деловито предполагает:

– У вас, должно быть, полно вопросов, Анна Владимировна?

– Только один, – быстро уточняет она. – Адрес, куда мне завтра следует явиться.

– Это всё? – он как будто даже разочарован. Анна пожимает плечами.

– Мне до ваших договоренностей дела нету. Это не тот случай, когда приказ требует пояснений, – вспомнив прошлую ночь, добавляет она.

– Очень жаль такое слышать, – вздыхает Архаров. – А ведь я продал вас за полное досье на Ширмоху, которое у жандармов куда полнее нашего.

– Ну, надеюсь, не продали, а сдали в аренду… А вы будто довольны собой, – отмечает Анна, гася улыбку. Архаров и без того лучится желанием похвастаться, и ее великодушия не хватает на то, чтобы подпитывать его мальчишеский азарт.

– Если преступникам можно безнаказанно ворваться в отдел полиции, то грош нам цена, Анна Владимировна. С заказчиком пусть императорская канцелярия разбирается, а вот Ширмоху мы возьмем – громко и показательно. Даже если за ним стоят сами великие князья.

– Станут они связываться с таким отребьем.

– Нет, наш клиент не отребье. Он ведет довольно респектабельный образ жизни и вхож во многие гостиные… Вот как ваш Раевский.

– И охота вам вспоминать его всуе, – скучнеет Анна.

– А вы что же, напрочь его забыли? – небрежно интересуется Архаров, но взгляд такой цепкий, пристальный, что очень хочется от него увернуться, сбежать. Выручает светская выучка, и Анна твердо выдерживает этот взгляд. Она не намерена обсуждать ни Раевского, ни свою былую любовь, ни то, что от нее осталось.

Вот уж что Архарова совершенно не касается.

– Жду от вас адрес, – напоминает она холодно.

– Я пришлю за вами служебный пар-экипаж, – обещает он.

* * *

Прохоров держит слово и ближе к вечеру приглашает Анну наверх, в одну из допросных. Курицын бледен и изможден, и ей кажется, что когда-то она выглядела точно так же, – это особая печать всех, кто содержится на Шпалерной.

И всë же он еще красив – не той слепящей красотой, которая досталась офицеру Ярцеву, а приглушенной и мягкой, почти стертой затхлым воздухом, теснотой и отсутствием солнечного света.

Прохоров указывает на стул перед столом, уступая сцену, а сам устраивается в уголке, за конторкой писаря. Это вызывает растерянность: Анна ведь планировала не самолично вести допрос, а только побыть на нем. Она неуверенно садится, вглядываясь в сидящего перед ней человека.

– Какие интересные у вас наручники, – робко примечает она. – Я таких прежде не видела.

Курицын с усмешкой кладет руки на стол, позволяя ей разглядеть их получше. Это не грубые кандалы, что мастерили прямо в тюрьмах, и не те, что она носила на этапе, – с цепью и заклепками, которые гнули на глаз. Здесь работа тонкая: дужка поворачивается в пазу, замок утоплен в браслет – не подберешься. На скобе небольшое клеймо: «С.-Петербургский механический завод».

– Новейшая разработка для особо склонных к побегу преступников, – подсказывает Прохоров.

– И что же, – Анна склоняется ниже, изучая переплетения металла, – вы рассчитываете снова бежать с каторги, Илья Андреевич? Уповаете на то, что смертная казнь нынче не в почете?

Курицын молчит и, кажется, не собирается вступать в беседу. Да, Анна тоже молчала, это хорошая тактика, помогающая не запутаться в показаниях.

А еще ты не произносишь ни слова, когда тебе всë равно, что будет дальше.

– И я мечтала сбежать, – признается Анна задумчиво, – каждый день, все восемь лет. Но летом вокруг были болота, а зимой – снежная пустыня. Сотни и сотни верст без человеческого жилья. И всë равно порой хотелось наплевать на всë и уйти, пусть даже лишь затем, чтобы найти смерть в этой тундре. Меня остановила только мысль об Игнатьиче… Это старый шифровальщик, единственный человек, который разделил со мной все тяготы. Он бы просто не выжил в одиночку… Да он и не выжил, умер через несколько недель после моего освобождения.

– Бежать надо с этапа, – размыкает губы Курицын. – Там вечный хаос, люди дохнут как мухи, не досчитаться каторжан – обычное дело.

– На этапе я, кажется, и вовсе не могла думать. Знаете это ощущение загнанного в капкан зверя?

– Кто вы такая? – на лице Курицына появляется нечто вроде слабого интереса.

– Анна Аристова. Поднадзорная.

– Переметнулись на сторону фараонов?

– Вы тоже попали в богадельню Филимоновой не от хорошей жизни, – рассудительно замечает она. – Бежать с каторги – одно дело. А мыкаться в столице без документов – другое. Что ж вы не осели где-нибудь в провинции? Россия большая, глухих углов много.

– Люблю Петербург, – объясняет Курицын просто, – есть в нем неизъяснимая, меланхоличная прелесть.

– Правда? – удивляется она. – Неужели вы впервые бежали не ради мести Чечевинской?

– Кому? – хмурится он.

– Институтке, которую вы ранили.

– Да, действительно, – Курицын как будто удивлен. – Я и позабыл, как звали ту девицу.

Немыслимо! Сама Анна восемь лет грезила об одном: уничтожить Архарова. Она цеплялась за эту мысль в самые отчаянные времена и вернулась в Петербург с единственной целью. И теперь Курицын пытается убедить ее, что просто выбросил из головы барышню, отправившую его на каторгу?

Кто из них больше болен?

– А вот Чечевинская вас не забыла.

– Вы и до нее добрались? – поражается Курицын. – И как она поживает? Замужем, трое детей?

– В монастыре. Кается.

– Какая глупость, – сердится он. – Кому и зачем нужно ее раскаяние? Стоило ли ломать две жизни вместо одной?

У Анны голова идет кругом. Курицын как будто назло противоречит всем ее убеждениям.

– Да, Чечевинская так и сказала… – произносит она медленно. – Мол, Илья Андреевич совершенно не способен причинить кому-либо вреда… И всë же вы осмелились.

Его лицо леденеет, и она понимает: разговор окончен. Они ступили на слишком зыбкую почву.

– Убийство, – продолжает Анна отрешенно. – Самое страшное, что может человек сотворить со своей душой… Вы знаете, я так и не решилась переступить эту черту когда-то. Верила, что, пока только взламываю сейфы, а не готовлю бомбы, всë это игра… А на суде услышала имена тех, кто пострадал из-за нашей игры. Охрана в основном. Не поверила, конечно. Решила, что полиция просто сбрасывает на нас нераскрытые дела… Но правда в том, что я до конца своих дней всегда буду хуже многих людей в этом мире.

– Я никогда не пожалею о том, что уничтожил эту бешеную собаку! – запальчиво перебивает ее Курицын.

– И всë же вы не решились сделать это сами, лицом к лицу, – парирует Анна. – Иванова была настолько опасна или?..

– И даже еще опаснее. Она всегда бралась за самую грязную, самую бесчеловечную работу – и знаете, что самое ужасное? Выполняла ее с садистским удовольствием.

– Чем же ей несчастная Роза помешала? Не богадельня ведь отправила Иванову к ней?

Курицын несколько секунд колеблется, но всë же рассказывает:

– Представьте себе утро в частной лечебнице. За окном вьюга. На кровати – умирающая невинная девушка, чьи ожоги от кислоты причиняют такие муки, что она мечтает о скорой кончине. И я, на коленях перед ней, впервые в жизни ищущий бога… Кто знает, о какой милости я молил в том бреду?.. И тут появляется Иванова – в мужской одежде, обычно она предпочитала ее как наиболее практичную. Она останавливается в ногах кровати и ласково шепчет Розе: сестренка, не переживай. Я вот-вот за всë поквитаюсь с нашей матушкой. Ты жила в роскоши, я в нищете. Тебя баловали, меня презирали. А ведь мы с тобой плоть от плоти одной… Ты уже получила свое наказание, теперь осталось завершить дело… Чудо, что я не убил ее прямо там же. Просто окаменел от ужаса, а Иванова засмеялась и ушла… К вечеру всë было кончено. А ночью меня нашла Аграфена и вручила билет до Москвы. Она пообещала всю помощь богадельни, чтобы расправиться со спятившей воспитанницей.

– Впала в грех, – вспоминает Анна запись из гроссбуха. – Облила барышню кислотой без оплаты.

Курицын ее будто не слышит:

– Также Аграфена сообщила мне, что, вероятнее всего, Иванова выйдет на станции в Твери, чтобы преспокойно расправиться с матерью, а потом лечь спать в своем купе первого класса. Аграфена знает, как мыслит каждый из ее воспитанников, она понимает, чего ждать от каждого из них… Остальное, думаю, вам известно.

– Полагаю, да – кроме того, как же Иванова узнала сестру.

– Нелепая случайность. Роза привезла в приют пряников с гусарами. Такие делают только в Твери. Сказала, что отец прислал гостинцы из родного города, куда поехал проверить заводы. И тут Иванова аж побелела вся. А уже на следующий день напала на сестру…

Анна смотрит в его сумрачное, осунувшееся лицо и понимает: нет, никогда Курицын не раскается в содеянном. До последней секунды будет верить, что поступил правильно.

В наступившей тишине слышно, как скрипит перо Прохорова.

* * *

В буфете она просит самую большую кружку самого горячего, самого крепкого и самого сладкого чая. Ее будто вновь сковало полярным льдом, и Зина откуда-то из-под прилавка достает большую плитку дешевого шоколада.

– Вологодский, – объясняет она с таким таинственным видом, будто это бог весть какой секрет.

Анна кивает, благодарно грызет жесткий сплав какао и сахара и бессмысленно таращится в стену. Кажется, будто по ней паровоз проехал.

Зина, чуткая, преданная, видит, что с подругой творится неладное, и отогревает беспечной болтовней.

– Ну а что ж, – рассуждает она, – и разрешил, как миленький разрешил. Даже без пирогов обошлось. А я думаю, мы с тобой, чай, вечером вдвоем дотащим, не такая уж и тяжелая. Ты с одной стороны схватишься, я с другой. Благо хоть снег перестал валить, всë как-то веселее стало. А там уж и весна. К весне, Анечка, я тебе такое платье пошью, что ты у меня боярыней ходить будешь…

– Кто разрешил? Что разрешил? – сонной мухой переспрашивает Анна.

– Так Григорий Сергеевич! Швейную машинку!

– Да, швейная машинка… – это такая хорошая, простая вещь, от которой сразу становится теплее. Анна уже прикидывает: первым делом она разберет обе и посмотрит, где маховик головки надежнее, а где челночный механизм покрепче. Может, придется подточить посадочные места, подогнать отверстия – хорошо бы у Голубева нашлись подходящие напильники. Впрочем, старый механик тот еще куркуль, он всë тащит в свои закрома.

Зина подливает ей кипятку, оглядывается по сторонам в поисках вездесущих любопытных ушей и шепчет заговорщически:

– Не зря я Прохорову второй год стряпаю и стираю, ишь какого кавалера себе откормила! Он надысь за меня так вступился перед кралей, что я аж прослезилась, Ань.

– Перед какой кралей? – она потихоньку включается в происходящее, и Курицын с его убеждениями, прошлым и будущим начинает терять очертания.

– Так Началовой же. Ух, что тут было! Аккурат накануне пальбы случилось. Я запнулась, Ань, и как хрясь тарелки ей под ноги. Ну разбила и разбила, поди, казенное имущество-то. А краля прям взвилась, назвала меня то ли растяпой, то ли кулемой… Мне-то как с гуся вода, слова – что горох. Сыпятся да отскакивают, сыпятся да отскакивают… А Григорий Сергеевич прям близко к сердцу принял, отчитал, стало быть, Началову, да так сурово! Мол, у нас тут прислуги нету, одни сослуживцы. И будьте любезны вести себя вежливо… Да, так и сказал: будьте любезны! – хихикает Зина.

Так вот отчего Прохоров чая для Началовой пожалел – за разлюбезную его сердцу Зину вступился. И правда, всем кавалерам кавалер.

* * *

Унести швейную машинку с ножным приводом – та еще задача. Они с Зиной и так приноравливаются, и сяк ухватываются, а всë одно неудобно. Анна вспоминает, что видела в каретном сарае ручную тележку, и они грузят добычу на хлипкие деревянные доски – те держатся.

Так и покидают контору, в четыре руки толкая тележку. Зина, смеясь, травит байки из прежней, акушерской жизни – про ревнивых мужей и похотливых девственниц. Непристойности, от которых у Анны полыхают уши.

Уже в конце Офицерской улицы их догоняет Прохоров.

– Зина, а нырните вон в тот экипаж, – предлагает он, – мы с Анной Владимировной прогуляемся.

Он помогает загрузить машинку внутрь и машет рукой, прощаясь. Одинокая тележка стоит, всеми забытая, посреди улицы. Ну ничего, старьевщики подберут.

Анна ждет, притоптывая снег под ногами. Прогулки с Прохоровым всегда обозначают, что ее будут наставлять или упрекать.

И точно, он подает руку и тут же приступает:

– Блестящий допрос, Аня.

– Я не допрашивала Курицына, – ощетинивается она, шкурой ощущая надвигающуюся головомойку, – мне просто хотелось поговорить. Понять, наверное.

– Вот поэтому я больше не позволю вам работать напрямую с преступниками.

– Почему – поэтому? – не понимает она.

– Этак вы очень быстро сгорите, Аня, – объясняет он мягко. – Если каждого станете через себя пропускать, каждому свою душу открывать, что от вас останется через год-другой? Нет, голубушка, никуда такое безобразие не годится. Пусть каждый занимается своим делом – сыщики расследуют, а механики проводят экспертизы.

– Да, – соглашается она едва не с облегчением, – вы, пожалуй, правы. Так будет лучше. Мне кажется, будто меня выпотрошили.

Они бредут по ярко освещенной набережной и не попадают в такт суматошного вечера, в котором все вокруг куда-то спешат, куда-то несутся.

– Аня, я давно хотел с вами поговорить, – какой удивительной для беспардонного сыщика неловкостью от него сквозит! – о том, что происходило между вами и Раевским.

– Григорий Сергеевич! – от потрясения ее голос взмывает к самому небу. После бесстыдностей Зины первым на ум приходит самое греховное.

– Я ведь его допрашивал, – мужественно продолжает Прохоров. – И сложил некоторое представление о его методах управления всеми барышнями в группе. Пожалуй, честен он был только с Ольгой, самой жестокой из трех. Вас же, Аня, он совершенно умышленно дрессировал. Хвалил, когда вы вели себя правильно, и обливал холодом в иных случаях. Впечатлительная, влюбленная, юная и неискушенная барышня – вы были послушным инструментом в его руках.

Слова что горох, внушает себе Анна, сыпятся да отскакивают, сыпятся да отскакивают…

– Вы пытаетесь унизить меня, Григорий Сергеевич?

– Я пытаюсь сказать: не берите на себя больше, чем сможете унести. Не надо, Аня. У вас впереди долгая и, смею верить, счастливая жизнь. Стоит ли омрачать ее сожалениями о том, чего уже не исправить?

– Но эти сожаления делают меня сильнее. Как будто мне нечего больше терять и нечего больше бояться.

– Но ведь вам есть что беречь.

– Имею ли я право?

– Может, и нет. Но какая разница.

Она вдруг понимает, что так крепко держится за его руку, как не всякий слепец возьмется за поводыря.

И чуть отстраняется, и дышит зимой и чем-то похожим на надежду.

Глава 18

Утром Анна сонная, зевающая – две швейные машинки всерьез заняли ее, отчего она засиделась допоздна.

Служебный пар-экипаж уже ждет возле флигеля, а внутри – Феофан, на всякий случай прихвативший с собой фотоматон.

– Велено сопроводить, Анна Владимировна, – жизнерадостно сообщает он, помогая ей устроиться.

Ей приятно его видеть – это свой человек, подле которого всегда спокойнее. Не то чтобы Анна очень переживала о том, как встретят ее жандармы, – поди, не грубее, чем в отделе СТО, но всë же вдвоем веселее.

– Как вы поживаете, Феофан? – спрашивает она. – В последнее время мы редко видимся.

– А будто вы не наслышаны про мои любовные неудачи, – смеется он, нисколько не огорченный. – Наш дежурный Сëма даром времени не теряет… Вы меня отвергли, Ксения Николаевна тоже одаривает равнодушием. Вот и остается только рьяно служить.

– Я вас отвергла? – поражается Анна. – Как? Когда?

– Ну помните, с театром…

Анна стремительно перебирает воспоминания: о чем толкует этот мальчишка? И с облегчением находит нужное: помнится, на вокзале, в тот день, когда было обнаружено тело в вагоне первого класса, он и правда что-то этакое предлагал.

– Бог мой, Феофан, я отвергла театр, а не вас, – вырывается у нее. И только потом Анна осознает, как многообещающе это звучит. – То есть вас тоже, но не нарочно. Да я даже не поняла ваших намерений! Вы уверены, что Ксения Николаевна разобрала их лучше?

– Как только театр? – теряется он.

– Милый мой, – как можно теплее произносит Анна, – вы же меня младше на целую каторгу! К тому же мне нынче вовсе не до амуров. Но я представляю лицо вашего батюшки-священника, коли бы вы привели в дом поднадзорную… – тут уж ее манер не хватает, и она просто покатывается со смеху. – Простите, простите меня, – бормочет несвязно.

– А что? – супится Феофан. – Папенька у меня великую склонность имеет к состраданию…

– Я, пожалуй, обойдусь без отпущения грехов, – отмахивается Анна, которой только попов в жизни не хватало. Будто мало Прохорова с его индульгенциями!

Феофан, оскорбленный во всех своих лучших чувствах, держится всë же достойно.

– Не подумайте, что я мотылек легкомысленный, – просит он. – Я ведь с чистыми помыслами…

Для чистых помыслов Анна тем более не годится, но к чему смущать юношу, преисполненного родительской тяги к сирым и убогим.

– Не стоит, – говорит она просто и твердо.

* * *

Управление жандармерии занимает целый комплекс зданий на Пантелеймоновской улице. Молодцеватый, очень бодрый по утреннему морозцу дежурный направляет их в технический флигель – «во-о-он та сараюшка направо».

Сараюшка представляет собой приземистое здание с толстыми стенами и решетками на окнах. У них долго проверяют документы, прежде чем впустить внутрь. Анна следует за новым провожатым, оглядывается по сторонам и с удовольствием отмечает, что их мастерская оборудована куда лучше.

– Аристова? Анна Владимировна? – измотанный техник с красными от недосыпа глазами выступает навстречу. – Сердечно рад. Панкратом Алексеевичем меня звать. Стало быть, вот и всë, что у нас есть от бомбы, – он указывает на стол, где разложены куски проволоки, лоскуты холста в масляной пропитке и другие детали. Анна скептически оглядывает улики и не понимает, за что тут вообще можно зацепиться.

– Больше ничего нет? – упавшим голосом спрашивает она.

У Панкрата Алексеевича вытягивается лицо.

– Соврал, значит, Петька? – расстраивается он. – А говорил – вы по одному винтику характер преступника целиком распишете! Я ведь поэтому и клянчил вас у полковника Вельского…

– Какой еще Петька? – не понимает Анна.

– Так наш Петька, Корейкин. Братец мой младший, его к Архарову механиком удалось засунуть.

– Петя? – изумляется она. – Наш Петя?

– А я о ком говорю! Наш Петька.

Теперь она видит: эти оттопыренные уши и замечательно курносые носы явно имеют родственное происхождение.

– Так у вас целое семейство механиков? – весело уточняет Анна.

– Я скорее химик и всего понемножку. Вот могу про начинку рассказать: пироксилин грубый, нерастворимый, вероятно промышленный. Ткань – обычная мешковина, в такой муку продают. Масло льняное, тоже не редкость, в любой лавке прикупить можно.

– И ни одного винтика, по которому характер преступника целиком расписать можно, – иронизирует Анна.

Она обещает себе задать трепку болтуну Пете сразу после возвращения в мастерскую – какую репутацию он ей создает! Этак скоро придется на хрустальном шаре гадать.

– Болтик есть, – чешет в затылке Панкрат Алексеевич. – Использовался для крепления ударно-спускового механизма. Вот тут, совсем крошечный. Без клейма, я уже под лупой всë осмотрел.

– Болтик? – воодушевляется Анна.

– Да самый обыкновенный.

– Не скажите, – энергично возражает она, принимая у техника-химика лупу, – у каждого болтика в Петербурге своя история. Вот в европах уже стандартная резьба, а у нас каждый завод по-своему их выпускает. Кто-то использует дюймовую резьбу, кто-то метрическую, а кто-то и вовсе трубную цилиндрическую… Шаг резьбы может отличаться. Опять же – форма головки. Полукруглая, потайная, шестигранная, квадратная, с накаткой… – перечисляет она увлеченно.

– Вы еще оду болтику напишите, – подсказывает Панкрат Алексеевич, смеясь.

– Головка приплюснутая, с едва заметным рантом по нижнему краю… – бормочет она. – Нет, я слишком отстала от производства, чтобы опознать. А дайте мне этот болтик до понедельника? Я отцу покажу в воскресенье. Уж он-то точно вам не то что оду сочинит, а целый трактат наваяет.

– Да уж хуже не будет, забирайте, – разрешает он. – Только вам придется в десяти журналах расписаться. У вас, поди, тоже сплошная канцелярщина…

– Сплошная, – с неожиданным жаром соглашается Феофан.

* * *

Однако перевоспитание Петра Алексеевича откладывается: на заднем дворе управления СТО между пар-экипажами мечется нетерпеливый и взбудораженный Медников.

– Анна Владимировна! – оскальзываясь, бросается он к ней. – Ну наконец-то! И сразу с фотоматоном… Феофан, тащите его обратно в телегу, у нас убийство.

– Вы так взволнованы, потому что давно мертвецов не видели? – изумляется Анна, позволяя ему тянуть себя за локоть.

– Не простое убийство, а самое удивительное, – тараторит Медников. – Я едва-едва упросил Андрея Васильевича уступить мне сие душегубство, а Григория Сергеевича – выдать мне вас, а не Виктора Степановича.

– Да Голубев-то вам чем не угодил! Он отличный механик.

– Я же о вас радел, Анна Владимировна! Подумал: расстроитесь, коли сами не увидите. А Виктор Степанович человек опытный, его разве чем удивить…

– Что же там такое показывают?

– Городовые сказывают, что человеку вырезали живое сердце и вложили вместо него механическое.

Феофан размашисто крестится. Анна едва не усаживается мимо сиденья.

– Как-как вы говорите?

– Механическое сердце! – торжествует Медников.

Пар-экипаж трогается в оглушительной тишине. Молодой сыщик переводит взгляд с Феофана на Анну с гордым видом кота, который принес любимой хозяйке дохлую мышь.

– А кто жертва? – догадывается наконец спросить она.

– Сей момент, – Медников расправляет служебную записку, которую ему передали городовые, всегда и везде первыми поспевающие на место преступления. – Некая Аглая Верескова, актриса.

Феофан издает потрясенное восклицание и бледнеет пуще прежнего.

– Ах да, вы же у нас любитель театров, – соображает Анна. – Батюшка не против подобного рода развлечений?

– Он считает, что на чужие пороки лучше глядеть с галерки, – выдавливает из себя Феофан.

– Каких широких взглядов ваш отец, – поражается она. Но рыжий жандарм не поддерживает ее легкого тона.

– Аглая Верескова – богиня! – с величайшей убежденностью заявляет он. – Я видел ее лишь однажды, на благотворительной пьесе. Билеты на ее спектакли стоят немыслимых денег!

– В каком театре она служила? – уточняет Анна.

– В «Декадансе» графа Данилевского.

Ох уж этот граф Данилевский! Если его владение весьма сомнительным казино «Элизиум» не афишируется, то с театром, очевидно, дело обстоит иначе.

– Она была примой, – с горечью добавляет Феофан, – блистала так, что даже император приходил поглядеть на ее Катерину… По слухам, поклонники стрелялись ради нее, бросали к ее ногам состояния…

– Ей действительно вырезали сердце? – сомневается Анна. – Или городовые преувеличили?

– Посмотрим, Анна Владимировна, – Медников выглядывает в окно, – вон уже Исаакий, стало быть, вот-вот приедем.

* * *

Актриса Верескова занимала отдельный особняк на набережной Мойки, скрытый за высоким неприветливым забором. Они идут за молчаливым старым приставом по просторному двору и входят внутрь. Их встречает огромная театральная афиша, на которой героиня прижимает к груди камелии. Анна замирает, потрясенная невероятной красотой женщины и бьющей из нее даже с рисунка энергией. Медников трогает ее за плечо, и они поднимаются по покрытой торжественными бордовыми коврами лестнице.

Сладковатый, удушливый запах гниения подстерегает их уже на верхних ступенях, и Медников теряет весь свой азарт, замедляется. Анна вспоминает, как его выворачивало наизнанку в вагоне, и просит:

– Побудьте пока здесь. Мы с Феофаном позовем вас, когда сделаем снимки.

– Я ведь должен научиться, – с вымученным мужеством возражает Медников.

Она не знает, поможет ли, но крепко берет его за руку, и дальше они двигаются совсем едва-едва, позволяя себе привыкнуть к запаху.

Двери в спальню – нараспашку.

– Лилии, – говорит Анна, надеясь, что молодому сыщику станет легче. Это не зловоние разлагающегося тела, это зловоние цветов, которые здесь повсюду. Ее завораживает невообразимая готическая эстетика убранства: истекающие воском свечи, разбросанные по алому ковру белоснежные лилии.

– Анечка, – патологоанатом Озеров появляется из-за полога кровати, – я покамест ничего не трогал. Подите сюда, это просто потрясающе красиво.

– Красиво? – не верит она своим ушам. Разве так говорят об убийстве? Осторожно ступая по хрупким цветам, Анна просит:

– Феофан, откройте, пожалуйста окно.

Белье на кровати – черное.

Платье на женщине – белое, свадебное. Свободное, в античном стиле, оно драпирует мягкими складками роскошную, пышную фигуру. Руки раскинуты в стороны, но не по-библейски, а так, будто женщина готова взлететь.

Длинные черные волосы распущены и художественно уложены вокруг головы.

Лицо красавицы, застывшее, будто живое, уже тронуто первым увяданием – кажется, Верескова приближалась к сорокалетию. У Анны сердце обрывается при виде улыбки на ярко накрашенных губах – мечтательной, влюбленной. Как будто она собиралась на свидание с пылким кавалером, а не в объятия смерти.

Блеск крупных бриллиантов в ушах и на шее преломляется в свете свечей.

А вот на груди…

Анна склоняется ниже, ловит запах пряных духов и вглядывается в овальную прорезь на лифе. Она отделана изящным кружевом – работа умелой портнихи. А внутри этой кружевного обрамления – патиновая латунь. Механическое сердце, переплетение тончайших узоров, из которого льется совсем тихая, какая-то щемящая мелодия.

Эта картина сводит с ума густотой запахов и красок, кажется театральным представлением, где прима всë еще поражает своих зрителей. Оглушительный и прощальный бенефис.

– И ни одной капли крови, – голос Озерова грубым резким аккордом заглушает тихую музыку.

– Что? – Анна выпрямляется. Впервые в жизни ее больше всего заинтересовал не механизм, а зрелище целиком.

– Кто-то разрезал кожу, рассек грудину, расширил рану и вынул сердце, – поясняет Озеров. – Конечно, жертва уже была мертва к этому времени – посмотрите на ее улыбку. Но всë равно это невозможно проделать, не оставив следов. Как только вы извлечете механизм, я осмотрю полость и смогу сказать, какими инструментами орудовал убийца и какими навыками в области хирургии он обладал.

– Сначала мне надо сделать снимки.

– Конечно, Анечка, конечно. И обратите внимание на ее лицо – нет признаков трупного разложения, щеки не ввалились, цвет кожи не землистый… Полагаю, раствор соли тяжелых металлов. Не полноценное бальзамирование, а так, легкий консервант. Замедляет изменения на пять-шесть часов, не более.

– И что это значит? – слабым голосом спрашивает несчастный Медников, который всë же отыскал в себе сыщика.

– А это уж вам решать, что, – хмыкает Озеров. – Мое дело – дать описания, а не строить догадки.

– Наум Матвеевич, – укоризненно тянет Анна.

– Это значит, что наш убийца кое-что понимает в трупах, – поясняет патологоанатом. – Такой раствор в любой аптеке не купишь, да и работать с ним опасно – ядовит.

– Ваш коллега? – тут же хватается за эту мысль Медников.

– Не обязательно. Возможно, просто любознательный мужчина.

– Точно мужчина?

– Ну или несколько женщин. Тело сюда принесли, поскольку сердце вынимали явно в другом месте. А наша актриса – дама крупная, с формами.

С открытыми окнами дышать в спальне легче. Удрученный едва не до слез Феофан задувает свечи, однако лилии не решается убрать – вдруг они понадобятся на снимках.

– Вот как уходят легенды, – бормочет он себе под нос.

Пока Анна устанавливает фотоматон, Медников подкрадывается к кровати и заглядывает за полог.

– Наум Матвеевич, – после долгого молчания спрашивает он, – а платье что же, специально так пошили? С дырой в груди?

– И фасон, вероятно, выбрали намеренно. Затягивать на трупе корсет – то еще удовольствие.

– Значит, ищем портниху, – делает себе зарубку на память Медников. – А краски на лице? Она могла их нанести сама или это тоже наш претенциозный убийца?

– Краски у нас театральный грим, похоже. Тут исследовать надо – если поверх спирта нанесено, то убийца потрудился. Ну а коли нет, то черт его знает. Может, и сама жертва спозаранку.

– Когда она умерла?

– Сегодня, – задумчиво отвечает Озеров. – От четырех до восьми часов назад, точнее скажу после вскрытия.

– Феофан, позовите пристава, пожалуйста, – просит Медников. Он уже вполне вольготно прохаживается по спальне, заглядывает в ящики и шкатулки. – Театральным гримом весь туалетный столик завален…

– И всë это придется тащить к себе, – ворчит Озеров.

– А где прислуга? – озадачивается вдруг Медников. – Не сама же прима себе обеды стряпала? Отчего особняк пустой?

Ответов, конечно, нет ни у кого.

Анна привычно щелкает пружинным затвором и ловит себя на том, что вопреки здравому смыслу любуется красотой актрисы.

Возвращаются Феофан с приставом, и Медников немедленно приступает к новым вопросам:

– Кто вызвал полицию?