Текст книги "Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Тата Алатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 25 страниц)

– Они вообще ничем не гнушаются? – наивно спрашивает Медников.

Архаров усмехается.

– Служение отчизне порой приобретает удивительные формы, – пожимает он плечами. – Ну да бог с ними! У вас-то тут что творится? Я несколько запустил дела, пока изображал из себя пленника.

Медников косится на Анну и говорит неуверенно:

– Александр Дмитриевич, позвольте нам доложить по Вересковой отдельно. Там есть некие… кхм… нюансы.

– Конечно, – ровно произносит шеф. – Нюансы.

И смотрит прямиком на Анну.

– Однако разумно ли позволять Анне Владимировне участвовать в этом расследовании? – вдруг сладкоречиво заговаривает Началова. – Я прогнала портрет, который мы вчера составили с банкиршей Липиной, через систему. Это некий Иван Раевский, более восьми лет назад он был осужден с Анной Владимировной по одному делу. И, как явственно следует из газетных статей того времени, был ее любовником. Боюсь, что хороший адвокат, да хоть мой дядюшка, развалит это дело в суде, ведь ее личная заинтересованность не вызывает сомнений.

Петя дергается, оглядывается на Анну, его глаза совершенно как плошки. Бардасов покашливает. Медников буквально каменеет.

Архаров остается безмятежным. Если не знать выражения его лица, лучше чем собственного, можно и не заметить, как перетекает в черное серость его глаз.

Глава 28

– Какое удивительное рвение, Ксения Николаевна, – мягко произносит Архаров. – Признаться, мы получили куда больше, чем рассчитывали, нанимая обыкновенную машинистку…

Началова чуть розовеет, опускает глаза, явно польщенная. Анна жалеет, что не может исчезнуть из этого кабинета – она слишком сонная, чтобы наблюдать за экзекуциями. Но неужели несчастная барышня не видит, как мягко стелет шеф?

– Я думаю, что пришла пора поощрить вас, – продолжает он безупречно вежливо. В Медникове что-то булькает, возмущенное, но Бардасов кладет руку ему на плечо, и молодой сыщик тут же притихает.

– Поощрить? – робеет Началова.

– Давеча мы проводили совместное расследование с жандармерией. Анна Владимировна помогла найти бомбистов, покушавшихся на жизнь министра образования.

Да не сказать, что она и вправду утрудилась – всего лишь отнесла болтик отцу, невелика заслуга. Но не перечить ведь прилюдно!

– И в ходе этого расследования полковник Вельский изволил пожаловаться, что определитель – современнейшее устройство инженера Аристова, такими сейчас оснащаются все крупные полицейские и жандармские управления – стоит без дела. У Вельского критично не хватает людей, вот незадача. Вы барышня юридически подкованная, и сами знаете, что политический сыск всегда стоял выше уголовного. Поэтому я с большим удовольствием подпишу сегодня же приказ о переводе вас под начало Николая Николаевича. Поздравляю вас, Ксения Николаевна, с новой ступенькой в вашей карьере.

– Как? – она, мгновенно перетекая из розового в бледное, смотрит на него с недоверчивым ужасом. – К какому еще Вельскому, Александр Дмитриевич?

– Начальнику столичного жандармского управления, – поясняет он с готовностью.

– Но я… но я не хочу туда! Я не согласна с таким повышением!

– Очень жаль это слышать, – Архаров больше не тратится на манеры, отвечает холодно, резко, перечеркивая всякие дальнейшие споры. – Но служба есть служба, Ксения Николаевна. Личные желания тут и вовсе не при чем.

– Давайте обсудим это без посторонних… вы не должны менять мою судьбу так небрежно…

– Увы, слишком много дел. Юрий Анатольевич, Анна Владимировна, вы останьтесь, пожалуйста, доложите по Вересковой. Все остальные могут быть свободны.

– Жандармы, – шепчет Началова, даже не пытаясь подняться. – Политический сыск!

– А мой брат там служит, – Петя подхватывает ее под локоток, бесцеремонно тянет за собой. – Вы привет ему передавайте. Панкрат Алексеевич Корейкин, запомните?…

В кабинет заглядывает дежурный Сема:

– Юрий Анатольевич, там приставы нашли цветочную лавку по делу Вересковой.

Медников подхватывает Началову под второй локоток:

– Анна Владимировна, вы начните без меня, – просит он, – я сей момент, только адресок заберу.

* * *

– Жаль, – говорит Анна, едва дверь за остальными сотрудниками закрывается. – Ксения Николаевна виртуозно управлялась и с ликографом, и с определителем.

Архаров бросает на нее раздраженный взгляд:

– Значит, обучите следующую машинистку, Анна Владимировна.

– А ведь она не сказала ничего нового, Александр Дмитриевич, – яростно возражает она. – Каждый из вас, каждый! – ну кроме Медникова, разве что, – так или иначе тыкал меня носом в мое прошлое. Но тебе не угодила именно Началова! Так испугался ее матримониальных планов?

– Ну, по ней у нас с Прохоровым мнения давно разделились, – пожимает плечами он. – Григорий Сергеевич был уверен, что справится с некоторыми сложностями ее характера. По его мнению, с каждым из новичков – хлопот полон рот.

– Просто в голове не укладывается! Какая разница, какой характер у машинистки? Главное, что она исправно выполняла свои обязанности! А теперь что? Снова просиживать за определителем, вместо того, чтобы заниматься по-настоящему интересной работой?

– Сегодня, что, все сговорились мне перечить?

Черт бы побрал Архарова с его самоуправством! Этак никаких машинисток не напасешься!

Совершенно разъяренная, она пытается утихомирить свой гнев. Сделанного не воротишь, конечно, но как же шеф несправедлив!

– Это правда, что мое участие может помешать в суде? – спрашивает Анна, не желая и дальше попусту сотрясать воздух.

– Зависит от того, к чему приведет расследование. Пока твои подписи стоят в осмотре места преступления, под снимками и на экспертизе латунного сердца. Но экспертизу еще и Голубев подтвердил, тут все хорошо. Если выяснится, что Раевский принимал непосредственное участие в убийстве, то адвокаты могут придраться… Да только вряд за него возьмутся хорошие адвокаты – какой прок защищать того, кто бежал с каторги?

Тут возвращается Медников, и вдвоем они слаженно рассказывают, что им удалось выяснить. Архаров задумчиво разглядывает портрет Раевского из ликографа.

– В декабре на наших курортах малолюдно, – замечает он. – Где же зимует наш герой? Я разошлю его физиономию по всем полицейским участкам и железнодорожным вокзалам. Свяжусь с курортными городами. Посмотрим, что выйдет. И меня смущают противоречия в показаниях горничных, Юрий Анатольевич. Я бы их еще потряс. Чем вы намерены заняться сейчас?

– Театр, модистка, цветочная лавка, – рапортует Медников.

– Хорошо, пусть Анна Владимировна сегодня еще помотается с вами, а завтра решим, – постановляет Архаров.

Ну хоть так.

Они выходят из начальственного кабинета, а в коридоре ждет своей очереди Началова. Она обжигает Анну несчастным взглядом и врывается внутрь. Бедная, еще не поняла, что все это бесполезно.

* * *

«Декаданс» выглядит в полном соответствии со своим названием: он просто утопает в упаднической роскоши. Черный гранит вычурного фасада, на витрине с афишами все еще царствует Верескова, однако табличка на двери скорбно гласит, что ближайшие спектакли отменены.

Строгий швейцар в алой ливрее долго изучает их документы, после чего пропускает внутрь. За тяжелыми дверями архитектурные излишества едва не доводят до дурноты. Мелкая мозаика на полу выложена в бордовых, черных и золотых тонах – если долго глядеть в эту рябь, то видятся какие-то фигуры. У Анны даже голова идет кругом, и она торопливо вскидывает глаза наверх. По широкой лестнице с искусно переплетенными перилами – чертополох и терни – их ведут наверх, а в вестибюле второго этажа навстречу выступает весьма знакомая фигура. Поджарый, с идеальной военной выправкой, в безупречном сюртуке мужчина непринужденно склоняет голову.

– Анна Владимировна, в последнее время наши пути часто пересекаются.

– Правда ваша, Иван Яковлевич. Позвольте представить – сыщик отдела СТО, Анатолий Юрьевич Медников. А это владелец театра, граф Данилевский собственной персоной.

Медников суетливо расшаркивается, и они располагаются в слегка пугающих креслах, на спинках которых затаились горгульи.

– Пару дней назад мы играли в карты с вашим батюшкой, – светски замечает Данилевский, – и он рассказал, что нынче с вами консультируются даже столичные жандармы. Кажется, Владимир Николаевич весьма гордится вашими успехами.

От изумления Анна слишком сильно стискивает подлокотник, и когтистая лапа горгульи царапает ее кожу.

Отец? Гордится?

Да он ее службу терпеть не может и считает недостойной своей фамилии!

– Я и действительно оказывала некоторые консультации полковнику Вельскому, – тем не менее, соглашается она, набивая цену не столько себе, сколько всему архаровскому отделу в целом. – Так, сущая безделица.

– С вами лучше держать ухо востро, – с тонкой улыбкой тянет Данилевский. – Я признаться, весьма пожалел о том, что разоткровенничался о богадельне. Такой переполох Александр Дмитриевич устроил, право, весьма неловкая ситуация… Вера Филипповна в полной растерянности… Между нами говоря, она совершенно не приспособлена к тому, чтобы принимать хоть какие-то решения.

– Благотворительница Филимонова? – соображает Анна.

Медников, до сего момента пытавшийся вальяжно взирать на полуголых вакханок, коими украшены стены, изумленно выпрямляется. Неужели новости о вчерашних арестах еще не долетели до света?

– Вера Филипповна понятия не имеет, что делать с оравой сирот, которые в одночасье стали никому не нужны, – доверительно добавляет Данилевский. – Мне пришлось оказать ей кое-какую помощь…

– Конечно, – невинно поддакивает Анна, – у вас же столько самых разных заведений. Вы можете пристроить к делу с десяток приютов… Постойте-ка, Иван Яковлевич, а среди сирот нет ли никому не нужной барышни, обученной навыкам портретной живописи? Хотя бы самым основным? Там ведь готовили не только убийц и мошенников, а и людей с приличными профессиями.

– Среди выпускниц две художницы и один скульптор.

– А вы можете прислать кого-то из них на Офицерскую?

Данилевский с интересом поднимает одну бровь.

– Предлагаете мне сделать одолжение Александру Дмитриевичу? Заманчиво, конечно… Так как же мне выбрать? Прислать самую хорошенькую или самую предприимчивую?

– Самую умную, – решает Анна. В конце концов, обучить работе с отцовскими изобретениями, – дело немудреное. Да и систему Бертильона выучить, поди, несложно, но в этом она совершенно не разбирается.

– А новую приму вы себе тоже в приюте будете искать? – Медникова не хватает терпения на все эти политесы, и он довольно резко возвращает их всех к убийству Вересковой.

У Данилевского моментально портится настроение.

– Да, это большая потеря для всех нас, – кисло кивает он. – Впрочем, с Аглаей совершенно невозможно стало работать с тех пор, как я сменил режиссера. Прежний пылинки с нее сдувал, и тем самым совершенно разбаловал нашу приму… А хуже всего то, что она совершенно не выносила, когда ей дышат в спину, и выживала всех молоденьких инженю, которые хоть чего-то да стоили. И что теперь?

– Что теперь?

– Теперь мне некого поставить на Агриппину! И это именно в те самые времена, когда внимание всего города приковано к «Декадансу»! – сердится Данилевский. – Мы срочно пытаемся заменить пьесу, но у меня сердце кровью обливается при виде пустой сцены. Я прямо чувствую, как деньги ручьем текут из моих рук!

Медников надувается, явно оскорбленный, а Анна только качает головой с легкой улыбкой.

– Сложно переоценить степень вашего горя, Иван Яковлевич, – иронично отвечает она. – А теперь не могли бы поговорить с актером Уваровым?

– Конечно, – меланхолично взмахивает рукой граф. – Он где-то за сценой.

* * *

Уваров – потрепанный красавец в мятой рубахе – находится в одной из гримерок, он лежит на диване и вдумчиво рассматривает трещины на потолке. Закулисье запутанное и обшарпанное, сложно поверить, что за тяжелыми портьерами прячутся совсем иные интерьеры.

– А, господин сыщик, – лениво тянет Уваров, – и… барышня?

Тут он галантно вскакивает на ноги и явно оценивает ее, не скрывая своего любопытства.

– Из вас вышла бы превосходная бесприданница, – начинает он с бравадой заправского ловеласа, осекается о взгляд Анны и добавляет, запнувшись: – правда, кажется это вы бы пристрелили Карандышева, а не он вас.

– Всенепременно бы застрелила, – твердо заявляет она, – но сейчас нас больше интересует убийство Вересковой.

– Ах, Аглая, – уверившись, что перед ним не барышня, а еще один сыщик, Уваров снова укладывается на диван.

Медников хмыкает.

– Помогите нам разобраться в характере Аглаи Филипповны, – говорит он быстро, пока его снова не утащили в далекие дебри. – Ходят слухи, что у нее был тайный роман в Петербурге…

– Да-да, вы еще вспомните о ее разбитом сердце! Ключевое слово здесь: слухи. Не было у Аглаи никакого сердца!

– Конечно, ведь его вынули из ее груди и заменили механическим.

– Ах боже мой, – волнуется Уваров. – Нет-нет-нет, я не это имел в виду. Просто… Аглая была не из тех, кто позволяет мужчинам разбивать себе хоть что-нибудь.

– А говорят, она безнадежно влюбилась в Кисловодске.

– Брешут, – без колебаний возражает актер. – Там действительно была одна потешная история, Аглая мне рассказала ее сразу по возвращении. За ней пытался ухаживать некий курортный жиголо, который возомнил из себя невесть что.

– Курортный жиголо, – пораженно повторяет Анна. Впервые в жизни она слышит о женщине, разгадавшей Раевского сразу. Возможно, также хорошо его видела только Софья, которая никогда не питала лишних иллюзий.

– Аглая находилась в дурном расположении духа из-за того, что новый режиссер поставил ее на Агриппину, а не Поппею, – продолжает Уваров. – Поэтому она решила развлечь себя игрой с этим жиголо. Ну вы знаете, как опытные женщины это умеют.

– Не знаю, – говорит честный Медников.

– Аглая держала его на коротком поводке. То подпускала ближе, чтобы он не сорвался с крючка, одаривала авансами, а потом обливала холодом. По ее словам, соперник ей достался крепкий – он быстро разгадал все эти хитрости, но не сдался, а подчинился таким правилам… Ну, в итоге Аглая его обнесла.

– Что она сделала? – не верит своим ушам Анна.

– Добавила в его вино снотворное и вынесла все, до чего тянулась – какие-то побрякушки, деньги, фальшивые документы, кредитные билеты.

– Бог мой, – Медников, делающий торопливые пометки в записной книжечке, едва не роняет карандаш. – Зачем?

– Она сказала, что в назидание, но я думаю – потехи ради. Это как обокрасть вора, понимаете?

– И она рассказывала вам о том, что совершила преступление? – недоверчиво переспрашивает Медников. – Просто так, не стыдясь и не опасаясь расплаты?

– Чего же тут стыдиться? – смеется Уваров. – Это же просто анекдот… И какой расплаты ей опасаться? Я не из тех, кто побежит в полицию из-за подобных пустяков.

– Отчего же вы молчали при нашей первой встрече?

– Так я не думал, что вам интересен Кисловодск! Это когда было, да и далековато от Петербурга.

– А здесь у нее был тайный воздыхатель?

– Воздыхателей-то полно, но она никого близко к себе не подпускала. Понятия не имею, откуда взялись эти упорные слухи о таинственном романе… Порой мне казалось, что их намеренно кто-то распускает.

* * *

– Вино со снотворным, – шепчет Анна, когда они едут к модистке. – Верескова умерла от вина с ядом. Украденные побрякушки – рубин в груди… Я ничего не понимаю, Юрий Анатольевич! Похоже на прицельную месть… но за что? От кого? Раевский не из тех, кто примчался бы в Петербург убивать женщину, которая его обманула… Скорее, он бы просто пожал бы плечами и начал все сначала.

– Вы меня простите, конечно, – отводит глаза Медников. – Но за девять лет, суд, каторгу, побег и прочее – кто угодно изменится. Этот человек может существенно отличаться от того, кого вы помните.

– Измениться-то он может, – вздыхает она. – Да все одно: нет у него умений хирурга… Блестящего, по мнению Озерова, хирурга.

– У всех врачей из ближнего круга Вересковой – алиби.

– А какой временной отрезок вы рассматриваете? Положим, Верескова умерла на рассвете, но времени до десяти утра все равно слишком мало, чтобы и обработать тело, и подготовить комнату… Тут будто бы работало несколько человек.

– Доктор-старик провел ночь дома, что подтверждают его жена и прислуга. У студента тоже свидетели, он с восьми утра в университете. Да и навыков, пожалуй, не хватает. А вот поклонник-хирург живет в одиночестве, но в семь часов имел обстоятельную беседу с дворником, поскольку тот плохо чистит снег, – Медников хмурится, что-то прикидывает в голове, предлагает неуверенно: – А что если собрать этих врачей и заставить резать, ну например, свинину? Просто посмотреть на линии разрезов? Наум Матвеевич что-то из этого вынесет?

– Кто знает, – растерянно отвечает Анна, у которой просто нет никаких связных версий. – Если у всех алиби, то зачем зазря кромсать скотину?

– И есть еще горничная Настя, – напоминает он. – Которая беззастенчиво нам врет. Ведь она заявила, что Верескова влюбилась в курортного красавчика безответно.

– Или врет Уваров?

– Версию Уварова косвенно подтверждает горничная Варвара. Два против одного выходит. Как же не хватает Григория Сергеевича, он бы Настасью мигом вывел на чистую воду, – сетует Медников расстроенно.

– Истинномер, – осеняет Анну. – Конечно, он работает криво, но ведь у нас и девушка необразованная… Она поверит, что эта приблуда точно показывает вранье. Только надо немного изменить принцип этого механизма… Дайте мне времени до завтра, а потом назначайте новый допрос. А пока послушаем, что нам скажет модистка. Неужели платье в античном стиле с вырезом на груди ей заказала сама Верескова?

– А я не удивлюсь, – обстоятельно рассуждает Медников. – Ведь она играла Агриппину, которую на сцене пронзают мечом. Возможно, это просто театральный наряд.

Анна притихает, глядя на заснеженный, украшенный перед праздниками город за окном. Ее терзает унылое предчувствие, что они не вытянут это расследование без Прохорова.

– И вот еще что, Анна Владимировна, – осторожно говорит молодой сыщик, – напрасно вы этого графа попросили прислать художницу из приюта. Даже если она умна, талантлива и усердна, ее никогда не примут в полицию.

– Что? – теряется она.

– Потому как сирота, воспитанная преступниками, – суть неблагонадежный элемент.

В круговерти последних недель Анна и сама начала забывать о своем статусе, а теперь ясно вспомнила. Куда она, поднадзорная, лезет, зачем? Ее дело – выполнять приказы.

Подавленная, она покидает пар-экипаж и спешит за Медниковым к модной лавке. А злость так и клокочет внутри, питает саму себя. Чертов, чертов Архаров!

Глава 29

– Таким образом, к горничной Насте у нас всë больше вопросов, – и снова неугомонный Медников ловит Архарова прямо в холле, докладывает сбивчиво и, кажется, едва не хватает шефа за рукава, чтобы тот не сбежал.

Уже вечер, и Анне хочется только одного: оказаться наконец дома, закрыть глаза и не открывать их до утра. Всë-таки работа механика куда приятнее утомительной беготни сыщиков по городу. Если хорошенько подумать, она вполне обойдется своей привычной ролью – узнавать о том, кто убийца, на совещаниях. После бессонной ночи ей даже на Раевского как будто плевать… Впрочем, честно поправляет она саму себя, это лишь потому, что ей всë же не верится в его присутствие в Петербурге.

– Модистка получила записку с просьбой сшить свадебное античное платье Агриппины, только с кружевным вырезом на груди. Ничего странного она в этом не увидела – актриса, видимо, шила и более эксцентричные наряды. Платье за неделю до убийства забрал посыльный. С лилиями всë иначе: их заказал некий солидный господин – за целый месяц до убийства, на конкретную дату.

– Завтра цветочница придет сюда, чтобы составить портрет господина, – ввинчивает Анна, даже не пытаясь притушить свою язвительность. – Надеюсь, Ксения Николаевна еще будет на месте?

– Боюсь, что нет, – равнодушно отвечает Архаров. – Юрий Анатольевич, когда вы намерены заняться вплотную горничной?

– Так завтра и намерен. У Анны Владимировны есть одна задумка с истинномером…

– Вы ведь отправили уже горничную на Шпалерную?

– Что? – ахает Медников. – Конечно, нет! Да и не за что еще…

– А потом придется искать эту Настю по всем злачным местам города. Задержите ее сегодня же, до выяснения всех обстоятельств.

– Молодую девицу? – у бедного сыщика страдальчески вытягивается лицо. – Александр Дмитриевич, да ведь это бесчеловечно!

– Ничего, одна ночь в каталажке еще никого не убила, – неумолимо отрезает Архаров. – Анна Владимировна, я еду к Григорию Сергеевичу. Вы не хотите навестить нашего пациента?

– А Зина не прогонит? – опасливо уточняет Анна. – Утром она написала, чтобы мы не болтались у них под ногами.

– Прогонит – так прогонимся, – он пожимает плечами. – Юрий Анатольевич, займитесь горничной, – напоминает он, уже направляясь к задней двери.

* * *

В экипаже Анна забивается в самый дальний угол, угрюмо молчит, внимательно разглядывая пушистые прохоровские варежки.

Архаров не лезет к ней с разговорами – кажется, он и вовсе дремлет, беззастенчиво пользуясь короткой передышкой.

– Ах да! – вдруг вспоминает она утреннюю записку. – Зина же написала, что приезжать лучше с провизией.

– Я еще днем отправил к ним Надежду, – не открывая глаз, уведомляет он. – Еда, лекарства, всё, что понадобится…

– Хорошо. А я, кажется, отправила к тебе крайне неблагонадежную сироту из приюта на место Началовой, – выпаливает Анна, не желая думать об этом и дальше. Пусть теперь у начальства голова болит.

– Что ты сделала? – не понимает он.

– Граф Данилевский взялся приглядывать за сиротским приютом, чтобы помощь беззащитной Филимоновой.

– Аня, что? – Архаров мотает головой, прогоняя дрему. Выпрямляется. – Данилевский и приют? Этого только не хватало! Ну до чего загребущие у него руки!

– Ну вот я и попросила его о помощи, – завершает она с облегчением.

– Еще раз, – медленно произносит он. – Ты попросила прислать в наш отдел девицу, которую дрессировала Аграфена? Ты понимаешь, что должность, которую занимала Началова, обеспечивает доступ к досье преступников? Или теперь мне ко всем своим сотрудникам филеров приставлять?

– И ты в два счета разделаешься с этой девицей! Избавляться от людей ты умеешь в совершенстве!

– Ради бога, – цедит он, – мы можем оставить это?

– Можем, – ядовито соглашается она. – Так когда ты меня повысишь? Разве не этого требует мой отец?

– Даже ради тебя, Аня, я не стану плясать под чужую дудку, – хмуро отвечает он.

– А это не ради меня. Соглашения с Аристовым – это ради тебя и твоей карьеры.

Несколько мгновений он оторопело смотрит на нее, а потом задумывается вслух:

– Это из-за треклятого Раевского ты столь беспокойна? Или набрасываешься на меня по другой причине? Испугалась за Григория Сергеевича?

– А тебе не приходило в голову, что за тебя я тоже могу бояться? – мрачно огрызается она.

– Нет, – вырывается у него изумленное. Архаров неверяще впивается в нее цепким, почти болезненным взглядом, и ей становится неприятно, будто она сидит тут совершенно обнаженная.

– Никто из твоих филеров даже не потрудился сказать, что с тобой происходит, – она понимает, что ведет себя, как скандальная бабка на базаре, но невозможно ведь остановиться! – Если бы тебя пристрелили, я бы узнала об этом на совещании!

– Аня, это же обычная сыщицкая работа, – защищается он. – Я и помыслить не мог…

– Довольно! – велит она, съеживаясь и скручивая ненужные чувства в узел. – Подобные глупости нам вовсе ни к чему… Так когда твои родители переезжают в Петербург?

Анна хватается за первую соломинку, которую ей удается разыскать в своей усталой голове. Архарову требуется еще несколько секунд, чтобы перестать бог знает что отыскивать в ее лице, а потом он снова прячется от нее за ресницами.

– На следующей неделе. И, кажется, отцовской угрозе суждено сбыться – они и правда поселятся прямо у меня. Честное слово, у меня не было ни одной свободной минуты, чтобы заняться для них поиском дома… Аня, твое повышение до обычного механика сейчас совершенно бессмысленно, – ни с того ни с сего возвращается он назад. – Полтора рубля разницы в жалованье меж тобой и Петей, вот и весь навар. А Владимир Петрович должен знать, что не имеет права диктовать, как мне выстраивать работу своего отдела. Тем более что у меня на твой счет совершенно иные мысли.

– Какие еще мысли? – настораживается она.

– В следующий четверг твой отец приглашен на ужин к Орлову. Ты сможешь его сопровождать?

– Саш, ты с ума сошел? Поднадзорная за столом градоначальника? Такого скандала отцу не простят.

– Проглотят и не подавятся! Великий Аристов возвращается – сейчас перед ним многие лебезят.

– Ни за что не пойду, – твердо отказывается Анна. – Достаточно разочарований я уже принесла своему отцу, чтобы и дальше впутывать его в мой позор.

– Понятно, – после долгой паузы кивает Архаров. – Что ж, может, оно и лучше – обойдемся без связей Владимира Петровича. Но тебе так или иначе всë равно придется свести знакомство с Орловым, от него зависит твой статус. Значит, мы подступимся к нему с совершенно иной стороны, – заключает он, не особенно расстроившись, и даже ухмыляется чему-то, явно задумывая очередную свою интригу.

А у нее уже не хватает духа спрашивать, что он опять замышляет, – ей так стыдно за учиненную свару, что хоть сквозь землю провались.

Анна ведь сама определила свое место: только в постели, только в мастерской. Так зачем же ей еще знать, что с Архаровым, всë ли благополучно?

И что с этим всем теперь делать?

* * *

Зина, провожая их в спальню, полушутя рассказывает:

– Хуже нет, чем деятельные мужчины, прикованные к кровати. Как только им становится хоть чуточку легче, так начинается брюзжание.

– Григорию Сергеевичу стало легче? – тут же спрашивает Архаров.

– Ну разумеется, – отвечает она с великолепной уверенностью.

По мнению Анны, Прохоров по-прежнему слишком слаб и слишком бледен, чтобы брюзжать по-настоящему, но, по крайней мере, он им улыбается и разговаривает уже не так бессвязно, как накануне.

– Ну рассказывайте! – требует он нетерпеливо. – Саш, кого ставишь вместо меня?

– Никого, – Архаров уже не тот измученный человек, каким выглядел в пар-экипаже, он ловко нацепляет на себя знакомую невозмутимую маску. – А что, Григорий Сергеевич, вы решили окончательно развалиться? Я надеялся, что вы вот-вот вернетесь в строй.

Прохоров только кривится, досадливо и уныло.

– Не подначивайте его, – сердито шипит Зина. – Можно подумать, на вашей службе свет клином сошелся! Поди, не переведутся душегубы на Руси…

– Что там по Вересковой? – перебивает ее больной нетерпеливо. Кажется, будто ему и шевелиться трудно, но неугомонная сыщицкая душа жаждет расследований даже в таком состоянии.

Они с Архаровым сумасшедшие, признает Анна, монотонно повторяя всë, что им с Медниковым удалось выяснить. Прохоров то дремлет, то слушает, но всë же находит в себе силы на вялую радость, которая то и дело сминается отдышкой:

– Ай да актриска… Ограбила Ванечку? Вот мерзавчик обомлел… А горничную-врунью прихватили уже?

– Я распорядился, – успокаивает его Архаров, и видно, как тяжело ему видеть Прохорова в таком удручающем состоянии.

У Зины заканчивается терпение, и она всë-таки выставляет их вон. В тесной прихожей Анна скороговоркой рассказывает ей про Голубевых.

– Батюшки! – всплескивает руками подруга. – Неужто и правда выпустят? А о деньгах не жалей, Анечка, они ить вон на на какое благо сгодились…

– Да я и не жалею…

– И правильно! Вот увидишь, я заберу сюда швейную машинку и начну свое дело. Да мы к весне разбогатеем с тобой!

– К весне мне снова будет негде жить, – вздыхает Анна. Но она огорчена вовсе не из-за возможного переезда, а от того, что привычный уклад, который она так полюбила, разрушен. Без Зины, без Голубева одиночество поглотит ее с головой – не выплыть.

– Даже не думай, – Зина крепко стискивает ее в объятиях, – ко мне переедешь!

– То есть к Григорию Сергеевичу? Вот он обрадуется!

– Я тебя всë равно одну не оставлю, – обещает Зина. – Но это пока всë глупости. Вы, главное, Ваську верните Виктору Степановичу… А там уж что будет.

– Что будет, – соглашается Анна и всë медлит, не желая покидать горячих, уютных объятий.

И всë-таки им с Архаровым приходится выйти в зиму, в почти ночь.

Он отвозит ее домой, и в двойном грустном молчании столько всего, что лучше даже не вглядываться в эту темень.

* * *

Утром всë выглядит иначе: ярко сияет солнце, голова ясная после доброго сна, а на завтрак Голубев покупает им вкуснейшие ватрушки. Даже филер Василий кажется веселее обычного – по крайней мере, он изображает нечто, отдаленно похожее на улыбку, когда Анна предлагает ему леденец в качестве взятки.

В мастерской она достает истинномер, попутно приглядывая за тем, как Петя разбирает телеграфный аппарат, убивший разрядом тока своего владельца. Субботние уроки у Мельникова наконец-то пригождаются, и Анна вываливает на молодого механика почти всë, что знает об электричестве.

Архарова нет в конторе, они с Голубевым уехали на преступление, а стало быть, и совещания проводить некому. Поэтому ближе к обеду она сама поднимается наверх, где расстроенный Медников по уши закопался в отчетах. Бардасов же занят совсем иным.

– Как вы думаете, кто нам подойдет лучше? – спрашивает он нервно. – Вчерашний выпускник юридического факультета или пристав, что пятнадцать лет тянет лямку в Коломенской полицейской части? Первого учить, второго переучивать.

– Не знаю, Андрей Васильевич, – теряется она.

– Вот и я не знаю… А Григорий Сергеевич бы не сомневался. Он всегда знал, что делает. Я не гожусь в старшие сыщики!

– Какая разница, всë равно вернется Александр Дмитриевич и решит по-своему.

– И вы считаете, это меня утешит? – скептически уточняет Бардасов.

– Нам пора, – напоминает Медников. – Как подумаю, что бедная горничная с утра ждет в допросной, так сразу под ложечкой тянет.

– Смотрите, что я предлагаю, Юрий Анатольевич, – Анна показывает на модифицированный истинномер. – Обычно эта штука реагирует на страх и волнение, но все подозреваемые боятся и волнуются. Поэтому сей прибор и был признан бесполезным. Но я думаю немного схитрить: поначалу вы должны задавать вопросы, ответы на которые мы с вами уже знаем. Таким образом, я смогу вручную включать звук… Нужно, чтобы Настя поверила, что врать нам и в самом деле бесполезно.

Медников растерянно слушает ее и всë больше сдвигает брови.

– Анна Владимировна, – говорит он, насупившись, – я не уверен, что готов прибегать к столь сомнительным методам.

– Мы расследуем убийство! – рявкает она – и осекается, потрясенно закрыв себе ладонью рот. Боже, она превращается в Прохорова… да нет, даже хуже, она превращается в Лыкова!