Текст книги "Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Тата Алатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 25 страниц)

– И сама не знаю, – признается тоскливо. – Меня тянет увериться, что всë это из-за аудиенции, потому что иных разумных объяснений нет.

– Всë это? – он сначала хмурится с недоумением, а потом соображает и уже хмурится иначе, с некой грустью. Анна следит за перетеканием хмуростей из одной в другую и думает, что ни за одним другим человеком не наблюдала так внимательно и напряженно.

Архаров садится на ее верстак, едва не напоровшись брючиной на циркуль, и уточняет очень спокойно:

– При чем тут аудиенция?

– Отец войдет в силу, и связь с ним станет еще выгоднее. Связь через дочь.

– Если Владимир Петрович получит проект, никакой выгоды для моего отдела в том не будет. У него просто не останется времени на оборудование для нас. Одно дело – скучающий без военных заказов Аристов, и совсем другое – горящий грандиозной идеей.

– Одно дело опальный Аристов, и совсем другое – обласканный, – упрямится она.

– Я одного не пойму: ты мне руку и сердце сейчас предлагаешь?

Анна смотрит на него во все глаза и тщетно пытается осмыслить ход его рассуждений:

– Это ты как такое вывел?

– Обласканный Аристов мне выгоден только в качестве тестя, а никак не отца любовницы.

– Как тебе удается выглядеть разумным человеком, будучи совершенно сумасшедшим? – поражается она. – Саш, давай сначала, пока мы не потерялись в диких гипотезах.

– Мне надеть все эти ремни для достоверности?

Она подходит к нему ближе. Не настолько, чтобы пришлось отпрыгивать, если кто-то войдет, но настолько, чтобы хорошо видеть выражение глаз.

– Сегодня я представил тебя к официальной благодарности и денежному вознаграждению – за помощь в раскрытии преступной богадельни, – весомо сообщает Архаров.

– И большое вознаграждение?

– Сто рублей, кажется… Но дело не в деньгах. Еще несколько благодарностей – и награда. А потом уж и ходатайство о снятии судимости.

– Я так сильно верю в тебя, но совершенно тебе не доверяю, – вырывается у нее.

Он как будто точно знает, о чем она говорит.

– Да ведь и я за тобой филеров приставил не от большого доверия, – отвечает меланхолично.

Анна кивает.

Они, наверное, на равных тут – оба осторожничают, но оба снова и снова ходят друг за другом по пятам. Она сама столько раз врывалась в его дом без всякого приглашения! Просто втолкнула себя в его жизнь. Куда было деваться бедному мужчине.

– Будет совершенно неприлично, если я приглашу тебя к нам на ужин? – неуверенно предлагает она. – Зина обещала сегодня щи.

Это что-то совсем другое в их запутанных отношениях, и Архаров медлит с ответом, не успевая за ее маневрами.

– Мне не терпится обсудить с тобой дело Курицына, – добавляет она приличную причину.

Архаров смеется:

– Что за женщина мне досталась… Ань, кажется, нынче я совершенно не в силах тебе отказать. Только позволь написать отцу, а то он с ума сходит в ожидании. Полагаю, он найдет ужин в приятной компании чрезвычайно заманчивым.

– Не многовато ли для него двух преступниц за раз?

– Уверен, он очаруется.

Глава 12

Однако покинуть контору они не успевают – в холле их перехватывает Медников.

– Александр Дмитриевич, какое счастье, что я успел вас застать, – он бросается шефу буквально наперерез.

Лицо у Архаров кислеет.

– Уверены в этом, Юрий Анатольевич? – холодно спрашивает он.

Но взбудораженный сыщик его интонаций не ловит.

– Я ведь нашел!

И Медников размахивает какими-то бумагами.

– Это по делу Курицына? – вклинивается Анна и очень сожалеет в эту минуту о том, что сыщики не спешат делиться с механиками своими открытиями. Уж они-то наверняка знают куда больше!

Обычно ее подобное положение дел нисколько не задевает, у каждого своя работа, но Курицын цепляет по-живому, остро.

Нет, она не чувствует своего родства с ним – скорее, несчастный выступает воплощением злого рока. Человек ведь совершенно не предполагал, как трагично сложится его судьба, когда претендовал на место учителя танцев.

Можно ли сопротивляться безжалостному натиску несчастий, или куда разумнее подчиниться стихии и надеяться на чудо?

– По нему, родимому, – кивает Медников и с таким нетерпением смотрит на Архарова, что сразу понятно: он нарыл нечто важное. Ответит ли на вопросы Анны или уединится с Архаровым в кабинетах? Нет, тут лучше наверняка.

– Юрий Анатольевич, – медово тянет она. – А вы поди проголодались? Мне удалось заманить Александра Дмитриевича к нам на ужин, так не изволите ли составить компанию?

Глаза у Архарова чуть темнеют, да и только.

– Я отправлю Митьку с запиской к отцу, – бросает он и отходит.

А вот Медников растерян, но еще и совсем по-детски растроган.

– Правда, Анна Владимировна? – лепечет он. – Я, конечно, сочту за честь… Знали бы вы, – с обескураживающей открытостью вдруг признается он, – как суров ко мне Петербург. В Воронеже все казалось куда проще, понятнее. А тут и люди будто другие… Да еще эта сырость, этот пронизывающий холод!

Анне не очень интересны его жалобы, ее интересует только содержимое бумажек, но она слушает с пониманием. Не так давно и ее Петербург встречал строго, неласково. И пусть это ее родной город, однако казалось – не найдется здесь ни единого человека, с кем можно будет обменяться хоть одним теплым словом.

Пожалуй, первую ласку она нашла у Озерова, и Анна тут же обещает себе при первой же оказии навестить старого патологоанатома.

– Все наладится, – заверяет она Медникова, – вот увидите, вы привыкните.

Он с благодарностью улыбается:

– Я очень признателен вам, Анна Владимировна, за сегодняшнее приглашение. Кажется, вы снимаете комнату у Виктора Степановича? А вот меня Александр Дмитриевич определил к вдове одного из погибших полицейских. И мне угол, и ей копейка.

Любопытно, – ставит зарубку Анна, – что не в казенное общежитие. Неужели и здесь стоит искать неких умыслов?

Медников отправляется за пар-экипажем, а вернувшийся Архаров, уже в шинели, замечает небрежно:

– Стало быть, вы действительно затеяли этот ужин из-за Курицына?

– А разве я сказала иначе?

Он неопределенно хмыкает.

– Уверены, что Голубев справится с этаким наплывом незваных гостей?

– О, ему есть о чем с вами потолковать, – безмятежно отвечает Анна.

* * *

В пар-экипаже она немедленно спрашивает у Медникова:

– Так что в тех бумажках, которыми вы преследовали Александра Дмитриевича в столь поздний час?

– В сыске, – важно отвечает молодой сыщик, – время течет иначе. День ли, ночь ли, мы всегда на страже!

Он явно пытается выказать свое рвение перед Архаровым, и Анна молча досадует: ну, опять в сторону разговор увильнул. Что за напасть, право слово.

Однако шеф проявляет неожиданное милосердие:

– Юрий Анатольевич, уж поделитесь с нами своим открытием, пока Анна Владимировна не изобрела новую хитрость.

– Конечно-конечно, – торопится Медников и, как на утрешнем совещании, переходит в степенный, неторопливый режим. Кажется, он на полном серьезе пытается притвориться Прохоровым. – Итак, сегодня Ксении Николаевне удалось расшифровать страницы из приютского гроссбуха, посвященные Марии Ивановой и Курицыну. И нас с Григорием Сергеевичем особенно заинтересовали последние строчки… Минутку… – он шуршит бумагами, щурится в темноте, пытаясь разобрать написанное.

Анна покорно ждет, хоть и способна повторить эти строчки наизусть.

– Вот: «впала в грех», «орудие – гнев» и ' утратил излишнюю щепетильность при исцелении 136А'. Исцеление от чего? От греха. Чем? Гневом. Звучит несколько заковыристо, не находите?

– Очень даже нахожу, – живо откликается Анна.

– А вот Григорий Сергеевич заподозрил, что речь идет о мести.

Боже, да Прохоров и Голубев мыслят одинаковыми категориями!

– Но если склонный к сочувствию человек, – продолжает Медников, – вдруг совершает немыслимое по своей жестокости убийство, значит, у него должен быть очень сильный повод. И Григорий Сергеевич предложил мне ознакомиться с криминальной сводкой за последние несколько месяцев.

– Но это же, – хмурится Анна, – что искать соломинку в стоге сена!

– Такова наша сыщицкая доля, – снова красуется перед начальством Медников. – Мы выдвигаем версии порой безо всякой надежды на удачу, однако не имеем права отвергать ее лишь потому, что предстоит много пустой работы.

С точки зрения Анны такой подход не слишком разумен, поскольку в нем не хватает логики. Курицын мог мстить за кого угодно, поди разбери в ворохах сводки, кто ему дорог, а кто нет.

– И вот что я нашел, – в медниковском голосе звенит торжество, – за две недели до убийства в поезде трагически погибла некая Роза Аркадьевна Воронцова.

– Роза? – ахает Анна. Ей кажется, будто она читает захватывающий приключенческий роман.

– Роза! – ликует Медников. – Набожная особа двадцати двух лет, кто-то плеснул ей в лицо серной кислотой, что привело к мучительной медленной смерти.

Это вызывает дрожь во всем теле, и сложно понять, сколько в нем ужаса, а сколько – глубокого потрясения. Все детали так аккуратно подгоняются друг к другу.

Розами называют всех сирот, которых тверские проститутки подкидывают к церковным воротам. Жертва из поезда убила владелицу этого борделя мадам Лили. Набожная Роза из Петербурга не может быть не связана с этой историей.

Серная кислота могла бы объяснить, отчего Курицын выбрал именно такой способ мести: цианид и кипящий пар в лицо. Но кто же ему помог переоборудовать «Гигиею»? Эта мысль сверлит ее с тех пор, как появились гроссбухи, и вот наконец появилась возможность высказать свои предложения.

– Надо найти в списках выходцев из богадельни тех, кто устроен на железную дорогу, – говорит она, лихорадочно размышляя. – Смотрите, в гроссбухе на странице Курицына было четко указано: чистоплюй, к настоящему делу не годен. Вот они его… – Анна стискивает зубы, и ненависть заполняет ее целиком. Как же эти сволочи осмелились управлять чужими душами! – Вот они его и сподвигли на дело… А стало быть, стало быть… могли подсобить с исполнителем. Или же исполнитель – один из учеников Курицына. В Москве он знал, куда идти и к кому обратиться за помощью. Бог мой, как же всё это бесчеловечно.

– Откуда вы знаете, что написано на странице Курицына? – с какой-то даже обидой уточняет Медников. Наверное, ему нравилось быть этаким всеведающим сыщиком, а тут – нате вам.

Архаров, до этого хранивший молчание, очень спокойно произносит:

– Дело о богадельне приобрело слишком большой размах, чтобы и дальше оставаться в нашем ведомстве. Уже завтра оно будет передано в собственную канцелярию его императорского величества. Анна Владимировна, даже вы не успеете изучить толстый гроссбух и найти в нем железнодорожных служащих.

– Это… шутка? – даже в темноте видно, как бледнеет Медников.

– Увы.

– А если мне после ужина вернуться в мастерскую и заняться списками? – предлагает Анна. – Вдруг я до утра найду что-нибудь?

Архаров задумчиво смотрит на нее, что-то взвешивая в своей голове. Потом отказывает:

– Ночью, Анна Владимировна, вы будете спать в своей кровати. Богадельню у нас забирают, ладно. Но дело об убийстве вагона первого класса все еще на нашем счету… Вот что, Юрий Анатольевич, завтра с утра отправляйтесь в городскую полицию и узнайте все об этой Розе Воронцовой: где жила, с кем жила, на что жила. Имеет ли какое-то отношение к Твери. Могла ли быть связана с Курицыным и богадельней. А покамест – приехали. Достаточно разговоров об убийствах.

Анна и Медников переглядываются.

Она вовсе не уверена, что намерена подчиниться такому решению. Ведь ее впустят в контору среди ночи?

* * *

Анна решает не пользоваться своим ключом, а вместо этого тянет рычажок звонка. Дверь открывает Зина, замирает на пороге, разглядывая их разношерстную компанию, и заявляет:

– Вот к чему мне курятник, значит, приснился. Прошу, господа, да ноги хорошо вытрите!

Медников явно робеет и очень старательно топчет коврик. Шепчет Анне:

– А это ведь, кажется, наша буфетчица?

– Она самая, Зинаида. И не вздумайте перед ней индюшатничать, а то она непременно бросит в вашу тарелку лишнюю щепотку соли и не посмотрит, что этой зимой она по четыре копейки за фунт.

– Анна Владимировна, – протестует он, – ну хоть вы пощадите! Надо же было привязаться такому нелестному прозвищу…

– Это потому, что у вас щеки, – авторитетно объясняет Зина, – очень солидные. Вот вам и завидуют.

Они вереницей проходят общий коридор, уворачиваясь от висящих санок и тазов, входят в голубевскую квартиру.

– Виктор Степанович, – зовет Зина, – бросайте свои ученые журналы и принимайте гостей. Наша Анечка изволит светскую жизнь зачинать! Глядишь, и до балов однажды дойдем. Вы, кстати, как насчет полонеза?

Голубев выглядывает на шум, обескураженно сдергивает очки с носа.

– Вот те раз, – ухмыляется он. – Да Григорий Сергеевич завтра лопнет от ревности, когда узнает, в какой чудесной компании я провел вечер… Надеюсь, наша вечеря не тайная? Будет обидно не суметь похвастать начальственным визитом.

– Не тайная, – заверяет его Архаров. – Вы уж простите, Виктор Степанович, что мы так, с наскоку… Да еще и мой папенька скоро пожалует.

– Это ничего, – Голубев приглашающе делает жест в сторону столовой. – Будет кем разбавить наше полицейское общество.

Анна торопливо выныривает из пальто, протискивается на кухню мимо Голубева и легко наступает ему на ногу:

– Просите за свою кунсткамеру, – тихонько наставляет она и не удерживается от веселой гримасы. Бедный, бедный Архаров, всяк норовит свою выгоду из него извлечь.

Пока хозяин развлекает гостей в столовой, она пытается помочь Зине, но только путается у нее под ногами.

– Шла бы ты отсель, Ань, – ворчит та, – от тебя на кухне совершенно никакого толка.

– Да я хоть супницу отнесу!

– И грохнешь ее, задумавшись о чистке котла…

Делать нечего, приходится топать в столовую.

А там Голубев заливается соловьем:

– Да у меня же там даже механическая нога на пружине хранится! Вы как знаете, Александр Дмитриевич, а никак нельзя этакие сокровища выбрасывать!

– Вот, значит, где Анна Владимировна ту штуковину с резиновыми ремнями раздобыла, – задумчиво отвечает Архаров. – Виктор Степанович, вы бы не давали ей в руки столь сомнительные изобретения. И хорошо, если она опыты на преступниках проводить станет, а не на всех, кто под руку подвернется.

– Анна Владимировна очень трезвомыслящая барышня, – неуверенно возражает Голубев.

Она тщательно игнорирует пристальный взгляд Архарова, который надеется разглядеть в ней трезвомыслие.

– Ну, Ксению Николаевну я в подвал, где прежде уголь хранили, никак не переведу, – заключает шеф, – а вот вам, Виктор Степанович, позволю там разместиться. Это хороший подвал, сухой и просторный.

– Превосходно, – довольно урчит Голубев.

* * *

Дмитрий Осипович Архаров врывается в скромную квартиру, как ураган с подарками. Где он их раздобыл в столь краткое время, Анна понятия не имеет, но они с Зиной принимают коробку конфет, пачку кофе и горшок с геранью, чуть поникшей от холода.

– Душевно рад, душевно рад, – восклицает он, знакомясь с новыми лицами.

Голубев, кажется, готов всплакнуть от гордости:

– Дмитрий Осипович, среди механиков ходят упорные слухи, что вы готовите грандиозный проект с самим Аристовым, – не размениваясь на любезности, выпаливает он о самом волнующем.

Голубев – заядлый поклонник ее отца, это Анна давно знает, поскольку в мастерской даже портрет висит. Но впервые на ее сердце не ложится тяжесть при упоминании его имени.

– Да вы, сударь, превосходно осведомлены, – хвалит его господин Архаров. И они погружаются в беседы о ледоколе.

А Анна задумывается: как же должно быть сложно все это время было старому механику удерживаться от разговоров о «самом Аристове» с его дочерью. От деликатности Голубева на глаза наворачиваются слезы, и она уходит на кухню, чтобы проморгаться.

Ужин получается превосходным. И не только потому, что щи у Зины наваристые, щедрые, а еще и потому, что за этим столом Анна чувствует себя на удивление спокойно, безопасно.

Однако у этого ужина есть один существенный недостаток: он слишком затягивается. И возвращается в контору она уже за полночь.

* * *

Ночный дежурный ей плохо знаком, все-таки Анне покамест ни разу не доводилось бывать здесь в столь неурочное время. Как младшего механика ее пока не вызывают на срочные преступления, и она трудится исключительно в дневные часы. А вот Голубева нет-нет, да выдергивают из постели.

Поэтому она держит служебное удостоверение в кармане и надеется на лучшее.

Однако, в конторе, оказывается, и правда не очень следят за временем. По крайней мере, дежурный мало удивляется ее визиту.

– Беспокойная ночь, Анна Владимировна? – только и спрашивает он, протягивая ей ключи от мастерской. – Беда с этими душегубами: сами не спят и другим не дают.

– Ваша правда, – охотно кивает она.

Гроссбухи так и лежат в сейфе, куда она их спрятала. Началова отчего-то не спустилась за ними. Анна достает первый из них и торопливо листает страницы, быстро просматривая их наискосок. Она ищет конкретные слова – «зележодонйынжор» или «зележяан орагод», или что-то похожее. К счастью, сочетание букв довольно редкое, и дело идет споро. Напрасно Архаров не верил, что она успеет.

Догадка оказывается верной: среди сирот богадельни на железную дорогу устроены аж трое. Анна выписывает их номера, находит во втором гроссбухе.

Первый трудится проводником и имеет пометку «чрезвычайно ловок». Судя по записям, его использовали всего дважды: чтобы вытащить у чиновника бумаги из портфеля и у некой дамы – жемчуга. Второй – весовщиком грузовых вагонов, использовался трижды, и все для краж.

А вот третий…

Третий – паровозный слесарь.

Анна смеется, крайне довольная собой. Он не рискнул взять официально комплект инструментов для «Гигиеи», за которые пришлось бы расписываться в журнале. Но точно знал, где еще их можно раздобыть.

Нижняя строчка в его биографии следующая: «Изворотлив. Способен использовать для дела самые безобидные предметы».

– Мы раскрыли это убийство, – вслух говорит Анна, убирая гроссбухи в сейф. В это невозможно поверить, но раскрыли!

Теперь пусть сыщики разбираются в мотивах и историях Роз. Если ей повезет, то однажды кто-то из них поделится с ней деталями.

Но имена злодеев уже известны.

Анна запирает сейф, мастерскую, отдает ключи и бумажку с данными слесаря дежурному – с просьбой утром передать ее Медникову или Прохорову, кто первым явится.

Смотрит в окна – еще по-зимнему темно, но где-то там, за низкими облаками, уже занимается рассвет. Мгновение Анна медлит: стоит ли возвращаться домой или логичнее вздремнуть на стульях в мастерской?

– А хотите ключ от парадного кабинета? – предлагает дежурный, взглянув на часы. – Там диван мягкий.

– Какой еще парадный кабинет? – сонно удивляется она.

– Александра Дмитриевича кабинет, он там высокие чины принимает. Обычно пустует, так наши повадились там дрыхнуть. Шеф смотрит на такое сквозь пальцы, главное, чтобы махоркой не дымили и сапоги грязные скидывали.

– А давайте, – соглашается она, – тем более, что и махорки у меня нет.

Далекое воспоминание, как Игнатьич тосковал по куреву на станции «Крайняя Северная», рождается и засыпает в ее усталой голове.

– Дальше по коридору, – дежурный указывает на тяжелые портьеры с кистями за своей спиной. И правда, там Анне не доводилось пока бывать, она даже никогда не интересовалась, что за бордовым бархатом скрыто.

– Вы разбудите меня, когда с Семой поменяетесь, – просит она и следует к портьерам.

За ними – округлый холл, где одиноко светится тусклая ночная лампа, а дальше богатая дверь. Анна щелкает замкой и оказывается в неплотной темноте, скудно освещенной уличными фонарями. Ей видятся очертания стола – не рабочего, а чайного, – пузатого шкафа, кресел. Диван стоит у высоких окон, важный, пышный. Она сворачивает свое пальто на манер подушки, снимает ботинки, укладывается, аккуратно раскладывает юбку, чтобы не сильно измять, накидывает на плечи козий пуховый платок. И мгновенно засыпает с радостью человека, у которого совершенно чистая совесть.

Глава 13

Анну будит дневной дежурный Сëма. Деликатно стучит в дверь, едва ее приоткрывает и сообщает из коридора:

– Анна Владимировна, утро! Григорий Сергеевич ждет вас в мастерской.

– Спасибо, – невнятно бормочет она в ответ. Смотрит на роскошные напольные часы: половина десятого. И отчего не подняли раньше?

Голова после пяти часов сна – ясная. Анна находит за кабинетом туалетную комнату, умывается, приглаживает волосы и мокрыми ладонями пытается расправить юбку.

Сойдет как-нибудь, поди, не в люди собирается, а всего лишь на службу.

В мастерской Прохоров вольготно расположился за голубевским столом с блинами и чаем.

– Позавтракаем, Анна Владимировна? – радушно предлагает он.

– С удовольствием, – всë еще немного вяло соглашается она. – А где Виктор Степанович с Петей?

– Переносят кунсткамеру в подвал.

– Как шустро всë у нас происходит.

– И не говорите, Анна Владимировна, не говорите! Ведь вчера еще волчицей на всех глядели, а теперича ужины затеваете!.. Да вы садитесь, а то не ровëн час оборвут нас… В любой момент явятся сотрудники императорской канцелярии, чтобы изъять все материалы по делу богадельни. Вы уж отдайте им гроссбухи без споров.

– Я не настолько отчаянная, чтобы драться за улики, – отмахивается она от столь нелепых предупреждений. – Но, Григорий Сергеевич, миленький, скажите мне, читали ли вы записку, которую я оставила у дежурного?

– Первым делом, – с удовольствием подтверждает он. – Я вам больше скажу, мы уже телеграфировали в Москву, и вашего паровозного слесаря взяли под белы рученьки. Завтра его доставят к нам. Видите? Хоть меня на ужины и не зовут, я тоже кое-чего стою.

– Какое облегчение, – выдыхает Анна. Ее немного царапает мысль о том, знает ли Архаров о ночной вылазке и что будет, когда узнает. По ее мнению, она заслуживает одобрения, но шеф часто демонстрирует иной взгляд на события.

Анна пьет чуть остывший сладкий чай, ест блин – тоже сладкий, с медом. И день наконец вступает в свои права, приобретает очертания, светит в глаза ярким светом из забранных решетками окон.

– А это что? – она указывает на высокую стопку газет на столе.

– А это еще один результат моих стараний, – похваляется Прохоров.

Она аккуратно перебирает издания. «Божьи дети в лапах сатаны», «Школа убийц и воров», «Нечестивая богадельня» – в глазах рябит от кричащих заголовков.

– А вот и вам привет, – он извлекает из вороха еще одну газетенку. – От поклонника нашего отделения, неугомонного писаки Левицкого.

«Преступница в стенах полиции», – читает она, и холод выстреливает ледяными стрелами в руки и ноги. Тело становится чужим, а перед глазами темнеет. Ее качает в сторону, и Прохоров проворно пододвигается ближе. Это отрезвляет: не ловить же ее он собрался!

– Ну-ну, голубушка, – воркует он, – что еще за нервы при вашем характере!

Она не слышит, не понимает его. Тянет газету к себе, строчки прыгают, едва удается разобрать:

'В кулуарах шепчутся, что г-н Аристов пытается вернуть свое положение и урвать крупнейший проект десятилетия.

Но известно ли почтеннейшей публике, что дочь сего гения, Анна Владимировна Аристова, осужденная некогда за дерзкое преступление против общественного порядка и собственности, уже благополучно вернулась из мест не столь отдаленных? И вернулась не куда-нибудь, а прямиком в столицу, под сень шпилей и колоннад.

Но и это не всë! Где же нашла пристанище наша кающаяся, а может, и не очень, особа? Не под крышей родительской, не в монастырской келье (что было бы весьма логично), а в прославленном отделе СТО. Такая вот ирония судьбы – или, быть может, высокая протекция?

Оставим за кулисами щекотливый вопрос, каким образом бывшей преступнице удалось не просто пересечь заставы Петербурга, но и втереться в доверие к людям, призванным ловить ее же собратьев по ремеслу. Сие есть тайна великая. Обратимся лучше к вопросам насущным и тревожным.

Можно ли, спрашивается, искоренить в человеке порочные наклонности, особенно если они подкреплены блестящим техническим умом? Или нам следует ждать новую волну преступлений?'

– Блестящим техническим умом, – веско повторяет Прохоров.

– Порочные наклонности, – слабо возражает она.

– И было бы с чего переживать, чай, вы у нас не кисейная барышня.

– Вы не понимаете! – Анна ловит его за руку, заглядывает в лицо, шепчет горько: – Завтра отец с Дмитрием Осиповичем направляются к императору! А коли он их завернет да статейкой этой вслед помашет? Я же со стыда сгорю!

– А для кого Александр Дмитриевич сейчас рекомендации у Зарубина подписывает? – усмехается Прохоров. – Не волнуйтесь вы так, завтра ваш папенька не с пустыми руками придет, а с хорошей характеристикой вашей персоны. Мы в два счета докажем вашу полезность обществу, даже хоть и перед самим государем. Будет большая удача, если завтра о вас вообще вспомнят. Ставлю на то, что эту статейку никто не заметит за общей какофонией.

– Почему удача? – теряется Анна.

– Ну кто-то же должен доложить государю о ваших успехах на почве сыска, – смеется Прохоров. – О моих вот успехах, чай, и вовсе никогда не доложат.

Тут в дверь стучат, и Прохоров велит отрывисто:

– Всё, всё, соберитесь с духом… Войдите.

Однако это не канцелярия, а всего лишь Началова.

Она замирает на пороге, непонимающе глядит на Анну, прижимающую к груди прохоровскую руку.

– Нет! – с фальшивой скромностью отказывается он, из глаз лучится веселье. – Я не могу связать свою судьбу с вашей, Анна Владимировна!

– Да ну вас, – досадует она и отпускает его. – Ксения Николаевна, чем вам помочь?

– Я пришла забрать приютские гроссбухи.

– Для чего вам такая обуза? – удивляется Прохоров. – Эти гроссбухи, барышни, что бомба в руках. Страшно представить, сколько сиятельных фамилий в них можно найти. Готов поспорить, что они получат пометку «совершенно секретно» и будут храниться в глубочайшей тайне.

– Никакого правосудия? – Анна берет еще один блин. Кажется, ее перестал тревожить цинизм сильных мира сего.

– Ну отчего же… быть на крючке у императорской канцелярии порой хуже каторги.

Тут она готова поспорить, но не решается снова смущать Началову.

– И газетчики не помогут?

– О, они получат пару громких дел, – пожимает плечами Прохоров. – Все будут сыты, Анна Владимировна. Смею предположить, что даже обученные умельцы из приюта будут востребованы. У нашей империи много разных хлопот, которые лучше решить по-тихому.

– Боже, – ежится Началова, – знаете, я даже рада, что мы избавляемся от этих опасных гроссбухов.

– Пожалуй, – Прохоров наливает Анне еще чаю, однако машинистке не предлагает. Это так странно, что даже никаких объяснений в голову не приходит.

– В таком случае вы сами передадите их канцелярии? Моего участия не нужно?

– Справимся как-нибудь, – беззаботно отмахивается он.

Но Началова не успевает покинуть мастерскую. Дверь распахивается широко, грубо, и на пороге появляются трое мужчин.

– Чиновник для особых поручений при собственной Его Императорского Величества канцелярии, статский советник Донцов, – резко представляется тот, что шествует впереди. Это пожилой человек в статском черном мундире с шитьем на воротнике и обшлагах, аксельбантом на плече и при шпаге. – По высочайшему повелению. Вам надлежит незамедлительно передать дела по учреждению Филимоновой.

– Старший сыщик сей конторы Прохоров, – в свою очередь представляется Григорий Сергеевич, образцово вскакивая и щелкая каблуками. – Изволите предъявить предписание?

Анна тоже поднимается и молча отходит к сейфу, готовая по первому требованию открыть его. Началова и вовсе прилипает к стенке, явно взволнованная и немного напуганная суровыми чинами.

Донцов кивает одному из сопровождающих – тому, который похож на писца. Третий визитер – рослый жандарм в коротковатой для него форме.

Прохоров небрежно разглядывает эту троицу, бросает короткий взгляд на предъявленные ему бумаги, говорит ровно:

– Анна Владимировна, потрудитесь взять у Феофана Аристарховича ключ от сейфа. А вы, господа, не желаете ли покамест чаю?

Она секунду медлит, складывая в одно целое: Феофан – жандарм, у которого ключа от сейфа быть не может, – потом коротко роняет:

– Конечно, Григорий Сергеевич.

И одновременно Началова выдыхает:

– Так ведь…

И замолкает, закрыв рот рукой. Глаза у нее – огромные, чуть безумные, полные безмолвного вопроса: что происходит?

Всё приходит в движение в короткое мгновение. Жандарм и писец выхватывают револьверы, а Донцов наступает на Началову, спрашивает грозно:

– Кто есть Феофан?

– Жандарм, – всхлипывает несчастная, не способная противиться страху.

– Тихо, – велит советник. – Не дергайтесь, господин сыщик, а то барышень ваших уложим вглухую.

– Дык я вот он весь, туточки, – безмятежно отвечает Прохоров, – что покойник оцепенелый.

Прохоров ведь даже без оружия, безнадежно понимает Анна, он спустился вниз чаю попить и не собирался отстреливаться.

Однако она еще на что-то надеется:

– Но ключ всë равно надобен.

– Заставите ли вы меня поверить, что никто из вас не справится с сейфом? – усмехается Донцов.

– Открывайте, Анна Владимировна, – спокойно велит Прохоров.

Ладно. В конце концов она с самого начала обещала не драться за улики. Анна достает из кармана ключ – такой есть и у Голубева, и у Пети. Открывает замок, вопросительно переглядывается с Прохоровым. Введешь неверные цифры – и всë внутри уничтожится.

Он едва заметно качает головой.

Ну да, под оружием не забалуешь.

Движения медленные, будто сам воздух сгустился.

Гроссбухи кажутся тяжелыми, а ведь надо еще достать их так, чтобы задеть охранную кнопку на верхней панели.

– Вы же не выйдете отсюда, – ласково замечает Прохоров, пока Анна неуклюже возится с сейфом.

Донцов ему не отвечает, он сосредоточен на другом.

– Книжки на стол, откройте их на середине, – командует он, и она подчиняется, прислушиваясь к тому, что может происходить снаружи. Дежурный Сëма поймал сигнал тревоги, теперь ему надо передать его жандармам. Сколько минут это займет?

А если он отлучился? Отвлекся на телефон? Прошляпил?

И все ли выживут, если начнется перестрелка?

– Прошу, барышня, – писец, не опуская револьвера, свободной рукой достает из кармана короткую толстую колбу с темной жидкостью. Какая-то кислота.

Анна смотрит на нее с истинным ужасом – до судьбы бумаг ей сейчас дела нету, растворятся они или сгорят, пусть. Самой бы уцелеть как-нибудь.

Она принимает колбу осторожно, чтобы не уронить на себя, предлагает негромко:

– Позвольте я сперва хоть окно открою. Вам ведь тоже от ядовитых паров дурно станет.

Началова снова всхлипывает – за несколько шагов видно, какая крупная дрожь ее сотрясает.

– Лейте! – рявкает Донцов.

– Рукавами хоть закройтесь, – тоскливо советует Анна, с опаской прокручивая плотно подогнанную стеклянную пробку. О перчатках, видимо, и просить бесполезно.