Текст книги "Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Тата Алатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 25 страниц)

– Ну наконец-то, Анна Владимировна, – радуется он. – Как удачно, что сегодня вы пришли в контору. Я уж думал ехать за вами к инженеру Мельникову, чтобы забрать вас с собой.

– Собираетесь к братьям Беловым? – догадывается она.

– И вы нужны мне рядом.

– Конечно, нужна, – уныло ворчит Анна. У нее совершенно не осталось сил куда-то нестись и разговаривать с незнакомыми людьми. Сдерживая желание снова запереться в красной каморке, она пытается взять себя в руки. Медников так увлечен, она ни за что не станет сбивать его запал.

– Но прежде выпейте чашку чая, – вмешивается Началова.

Анна замирает, растерянно глядя на машинистку. Кажется, она уже видела сегодня эти кружева и слышала это предложение.

Ах да, в кабинете Архарова.

– А вы рано приходите на службу, Ксения Николаевна, – запоздало удивляется Анна, принимая у Голубева чашку.

– Все ради Александра Дмитриевича, – с улыбкой отвечает Началова. – Коли ему так уж хочется поймать Ширмоху, значит мне стоит найти в архивах хоть какие-то зацепки. А вам лучше, Анна Владимировна? Утром на вас лица не было.

– Взволновалась, увидев снимки в газетах, – поясняет Голубев. – Экий подлец этот Левицкий. Подлец и проныра.

– Анна Владимировна, неужели вы всегда в минуты волнения бежите прямиком к Александру Дмитриевичу? – с прежней улыбкой спрашивает Началова.

Этот вопрос застает ее врасплох, потому что ответ на него таится в самых странных поступках: от укуса до сорванных пуговиц. Там, где размываются границы разумного и остается только необузданность, – там ее ждет Архаров. С неизменно открытыми настежь дверями.

– Так ведь и я сразу к Александру Дмитриевичу, – невинно сообщает Медников, – правда, опоздал на Левицкого, поздновато мне Сема про газеты сообщил. Все никак не привыкну, что в Петербурге день начинается со свежей прессы… А теперь Григорий Сергеевич заперся с этим писакой в допросной, поди доберись!

– Не переживайте, Юрий Анатольевич, этот франт вам пока не по плечу, – искренне сочувствует ему Анна. – Дайте себе время освоиться, а Прохорову – отвести душу.

– У каждого из нас свой зуб на Левицкого, – вздыхает Голубев. – Он ведь, считайте, с самого дня основания отдела вокруг крутится и не упускает случая цапнуть посильнее. Бардасову в прошлый раз досталось за кредитные автоматоны! А уж сколько помоев на меня вылили, когда Ваську арестовали… Я бы этого писаку голыми руками придушил! – с неожиданным гневом заключает он.

– Как вы можете так рассуждать, – ахает Началова, – поди Левицкому тоже на кусок хлеба заработать надобно…

– А вот погодите, голубушка, покуда он и до вас доберется, – огрызается Голубев с язвительностью, о которой Анна и забыла уже.

– Ну я постараюсь никому не давать повода для критики, – пожимает плечами та. – Это ведь не так уж и сложно, если ты исполнительная машинистка.

Голубев горбится и молча уходит к своему верстаку, но даже его спина выглядит обиженной.

Глава 21

Ветер такой, что едва не сбивает с ног. Волосы то и дело падают на лицо, лезут в глаза и рот. Без платка холодно, и Медников бесцеремонно натягивает ей на макушку свою суконную фуражку.

Они стоят перед тяжелой деревянной вывеской, такой нарядной и огромной, что она выглядит бесстыдной даже на оживленной торговой улице.

«БРАТЬЯ БЕЛОВЫ, – буквально кричит эта вывеска, – ТУЛЬСКИЕ МАСТЕРА».

Ниже, ненамного мельче: «Ювелирное и механическое заведение».

И еще ниже, опять крупно, нагло: «БЕРЕМ ДОРОГО, ДЕЛАЕМ НА ВЕКА».

– Выскочки, – тут же определяет их Анна и первая смеется над своим столичным снобизмом.

– Давайте посмотрим на них поближе, – решительно заявляет Медников и тащит Анну за собой, преодолевая порывы ветра.

Внутри их встречает блестящий автоматон с караваем в латунных руках. Эта нелепица на грани безвкусицы порождает новые смешки.

– А наливки нет? – весело спрашивает Медников у автоматона.

– Ступайте к нам, мы вам нальем! – доносится голос из глубины лавки, и они идут на этот голос мимо диванов и кресел, отчего кажется, будто это светский салон.

Из-за бархатных портьер появляются двое хозяев – оба с образцовыми усами, завитыми в кольца. Анне даже кажется, что у нее в глазах двоится: смоляные кудри, жгучие глаза. Хоть сейчас выпускай на променад в Летний сад – если не сдует, так барышни непременно впечатлятся.

Медников важно представляется, и видно, как ему нравится произносить: «Коллежский регистратор, сыщик специального технического отдела сыскной полиции Петербурга».

А вот приставку «младший» он пропускает, едва не с нежностью замечает Анна.

Индюк индюшатничает, но совсем немножечко.

– А вот и полиция, – говорит тот из братьев Беловых, что в розовом шейном платке.

– А мы вас ждали, – добавляет тот, что в сиреневом.

– Ну вот и дождались, – Медников пытается быть грубовато-снисходительным, но получается чересчур неуверенно. – Есть в чем признаться?

Анна выступает вперед.

– Латунное сердце с филигранью из лилий, – говорит она. – Внутри заводной музыкальный механизм и рубин в форме слезы. Редкая вещь.

– Уникальная, – отвечает розовый платок. – Мы три месяца над ней работали в четыре руки.

– И кто же заказчик? – нетерпеливо спрашивает Медников.

– Аглая Верескова, – сообщает сиреневый. – Актриса.

– Как⁈ – хрипло переспрашивает Юрий Анатольевич.

– Мы как газеты утрешние прочитали, так и места себе не находим, – говорит сиреневый платок. – Наше сердце на передовице! Да в покойнице… Вот уж слава, которой мы не искали… Хотели сами к вам, да заспорили, куда идти, в ближайшую будку или в отделение на Мойку.

– А бумаги все подняли, извольте взглянуть, – розовый платок приглашает их к конторке из красного дерева. – Аглая Филипповна приехала к нам десятого сентября и сделала заказ.

– Сама приехала? Вы уверены, что это она, а не какая-нибудь другая особа, прикинувшаяся актрисой? – спрашивает Медников.

Братья Беловы переглядываются.

– Сложно сказать, – поглаживает ус розовый платок. – Мы ведь Верескову только на афишах и видели.

– К нам пришла дама, которая представилась этим именем, – приходит ему на выручку брат, – а кроме того, она была в густой вуали, которую так и не подняла. Разумеется, никаких документов мы у заказчиков не спрашиваем.

– Вот, посмотрите, она привезла набросок и точные размеры, – розовой платок указывает на эскиз.

– Точные размеры? – глухо переспрашивает Медников, и Анна точно знает, о чем он думает. Механическое сердце должно было быть не больше и не меньше, чтобы полностью закрыть дыру в груди мертвой женщины.

– Кроме того, потребовала, чтобы механизм внутри играл определенную мелодию – песенку про звезды и волны. Она даже привезла ноты! И завода должно было хватить не меньше чем на три часа.

– На сколько точно хватало вашего завода? – уточняет Анна. Сердце перестало петь, когда они ехали с Озеровым в труповозке, а самой ей пока не хватило времени запустить мелодию и проверить ее длительность.

– Три часа ровно.

Она пытается сообразить: Левицкий зашел в особняк в десять утра, сделал снимки, отправил мальчишку в полицию, приехали городовые, послали за Медниковым…

По всему выходит, что убийца ушел за несколько минут до появления журналиста. Расчетливый и хладнокровный тип.

– Откуда взялся рубин? – задает новый вопрос Медников.

– Его тоже привезла Верескова… ну или та, кто представилась ее именем. Форму рубина – слезу – она изобразила на эскизе.

– Заплатила сразу, не торгуясь.

– Эти бумаги мы заберем, – сыщик аккуратно убирает выписку из книги учета, эскиз. – Вам придется прийти к нам, чтобы дать показания. Я напишу, куда и во сколько.

Братья грустнеют, но не спорят.

* * *

В конторе Анна первым делом идет в буфет, к Зине. Что бы там ни происходило с Вересковой, а голодать, как вчера, она не намерена.

И застает подругу разъяренной.

– Ты как хочешь, моя дорогая, а Голубева я этой вашей Началовой не спущу! – выговаривает Зина. – Совершенно расстроила нам старика! Разве так можно? Что у нее под кружевами – ледышка вместо души?

– Ты уже знаешь… – чуть виновато тянет Анна и тут же получает нагоняй:

– Знаю! Знаю, что ты даже не вступилась за него! Ты помнишь еще казенное общежитие номер семь? Понимаешь, где бы мы оставались, кабы не его участие и доброта? Как ты можешь стоять в стороне, пока его чувствами пренебрегают?

– Я не придумала, как остановить Началову, не обострив разговор, – оправдывается Анна.

– Ладно, оставь это дело мне, – смягчается Зина. – И не думай, будто я поверила, что сегодня ты собираешься остаться у отца!

– Не поверила – и молчи.

– Молчу, Анечка, молчу. Но и ты разум не теряй.

Анна смеется.

– Это не такой мужчина, от которого можно потерять разум, – успокаивает она подругу.

* * *

До вечера Анна пишет отчеты, проводит собственную экспертизу латунного сердца, проверяет наконец заряд у музыкального механизма – действительно, три часа ровно.

Ее терзает неопределенность: во сколько можно будет собираться к Архарову? Обычно он задерживается в конторе допоздна, но ведь она объявила ему о желании приехать. Значит ли это, что он изменит своим привычкам? Или не значит?

Не спрашивать же у дежурного, на месте шеф или уже отбыл?

И для чего ей такие сложности? Стоит ли оно того?

Выведенная из себя всеми этими глупостями, она прощается с коллегами и выходит на улицу. А там совсем непроглядь, поземка и метель схлестываются в завихрениях ветра, и не разобрать, где земля, а где небо.

Анна тут же теряется в этом буйстве природы, пытается пробиться к тому месту, где обыкновенно стоят уличные извозчики, но даже не разбирает, в правильном ли направлении движется.

Это похоже на отчаяние: так стремиться куда-то, но даже не понимать, куда именно.

Пар-экипажей, конечно, нет – кому охота колесить по городу среди такого безумия. Анна закрывает уши руками, оглядывается по сторонам и тихо ругается сквозь зубы. Какой-то мужик в лохматой овчине появляется будто из-под земли, и она шарахается от него в сторону, вдруг испугавшись всего на свете: и неведомых мстителей, и просто лиходеев, ищущих добычу.

Но мужик проходит мимо, спеша по своим делам. А рядом с Анной останавливается древняя колымага, дверь которой распахивается и оттуда выглядывает филер Василий.

– Садитесь уж! – перекрикивая ветер, грубовато велит он.

Анна с облегчением хватается за его руку и оказывается в спасительной темноте, где так же холодно, но хотя бы нет снега.

– А если бы тот детина с топором был? – спрашивает она филера, отдуваясь. – Вы бы за меня заступились?

– Куда едем, Анна Владимировна?

– На Захарьевский… Так заступились бы? Вам ведь Александр Дмитриевич меня и спасать велел, а не только следить? – настаивает она.

Василий закатывает глаза, открывает скрипучее окошко и передает адрес, а потом с большим трудом захлопывает его снова – оно совсем разваливается.

– Ничего приличнее в такую дрянную погоду не сыскалось, – оправдывается он.

– У вас нет своего экипажа? А если меня похитят и увезут в неизвестную сторону?

– Если вас начнут похищать, я определенно вмешаюсь, – основательно объясняет филер. – Сложно следить за товаром, если не знаешь, где он находится.

– За товаром, – повторяет она глубокомысленно. – Разве у меня нет тайной клички, как и полагается в вашем деле?

Василий смотрит на нее в явном замешательстве. Очевидно, никогда прежде подопечные не задавали ему столь каверзных вопросов.

– Мышь, – неохотно и с явной мукой в голосе сообщает он.

Анна даже подпрыгивает на потертом сиденье.

– Это кто такое придумал? – возмущена она. – Ничего приятнее вам в голову не пришло?

– А вы себя видели после каторги? – защищается он, и сразу становится ясно, кто автор такого позорного прозвища.

– Немедленно переименуйте меня в что-то приличное!

– Вот шеф прикажет – переименуем. А вы нам, Анна Владимировна, не указ.

Не указ она им! Анна надувается так, что, поди, и правда становится похожа на мышь среди крупы.

* * *

Архаров дома, Архаров открывает ей дверь.

Это так правильно, что Анна долго целует его прямо в прихожей, забыв обо всех вопросах, сомнениях и заботах.

Где-то в этом мире есть место, где можно не думать или, по крайней мере, думать не слишком много, – и она дает себе послабление.

В трубах горестно завывает ветер, да такой силы, что окна дрожат. Черное сукно под руками, человеческое тепло, запах пирогов – вот она, Анна. Здесь.

Не любимая, но явно желанная. Не приглашенная, но жданная. Как будто свободная.

* * *

– Ты сменил кровать.

– Прежняя, кажется, была слишком узкой – ты плохо на ней спала.

– Не сказать, что мне надо много места. Это другое.

– Я знаю, Аня.

– Но ты всë равно сменил кровать.

– Я тебе даже инструменты купил, но не смею их предложить. Вдруг ты вообразишь, что я экономлю на механике.

Анна, смеясь, перекатывается на бок, чтобы ей было удобнее его видеть. Архаров лежит на спине, закинув руки под голову, ресницы бросают длинные тени на его лицо. Вечерняя щетина делает его старше.

– Я не из тех женщин, что откажутся от отвертки, – заверяет она.

– Давно хотел тебя спросить… – легкое беспокойство скользит в его голосе, – когда-то ты так рьяно бунтовала против механизмов… Но суть в том, что ты действительно обожаешь их.

– Наверное, с каждым случаются приступы саморазрушения. Ты ведь тоже пытался меня спасти когда-то, хоть это и ставило под удар твою карьеру.

– Ты из тех женщин, что сотрясают мужчин до основания, – небрежно замечает Архаров.

– И что это значит? – она резко садится, внимательно вглядываясь в него.

Он смотрит на метель за окном, не шевелится, дышит спокойно и ровно.

– Что, кажется, я снова готов рискнуть всем ради тебя.

Ей кажется, будто она получила оплеуху – незаслуженную, обидную. Архаров переступает невидимую, но такую необходимую ей межу, за которой начинается хаос.

Ведь она едва-едва обрела хоть какую-то почву под ногами!

– Послушай, – быстро говорит Анна, – послушай меня. Всë, что ты делал для меня, – это часть твоей сделки с моим отцом. Так было и так будет. Ничего лишнего между нами не запутается.

– Конечно, – с усталой иронией соглашается он. – Что же может запутаться.

Издевается.

Анна сердится, но пытается оставаться разумной.

– Ты сказал, что желаешь меня, – я здесь, в твоей постели. Этого ведь достаточно для нас обоих.

– Я бы сказал, что это даже больше, чем я мог когда-то рассчитывать.

– И никто ничем рисковать не станет. Мы будем очень осторожными, Саша, всë обойдется. Ты останешься при карьере, а я при своих механизмах.

– Да, – он перехватывает ее руку, подносит к губам, легко касается поцелуем, – большего пока и не выхватить… Но ты ведь знаешь, что не сводишь с меня глаз? Каждый раз, когда мы в одном помещении, меня будто прожигает насквозь.

– Это потому, что мое благополучие зависит от тебя.

– Или потому, что тебе нравится смотреть на меня?

Анна серьезно обдумывает эту гипотезу.

– Мне нравится смотреть на тебя, – медленно соглашается она. – Но еще мне необходимо знать, что у тебя на уме. От этого многое зависит.

– Ну хоть что-то, – вздыхает он и притягивает ее в свои объятия.

А она в таким смятении, что едва не выпрыгивает из-под одеяла. Но Анна решает отложить все переживания на потом, а пока указать на странное, но очевидное:

– Но ведь и тебе нравится смотреть на меня.

– Очень, – шепчет Архаров, а его руки уже на ее бедрах.

Она закрывает глаза и больше до утра ни о чем не тревожится.

* * *

Воскресенье тихое, безмятежное, будто город устал буянить.

Анна идет к отцу пешком – ей хочется прогуляться, узкие тропки меж наметенных сугробов петляют, и она петляет по ним тоже.

Тело легкое, звенящее, поющее. Кажется, взмахни она руками пошире – и непременно взлетит.

Анна ловит свое отражение в витринах – яркий, расписанный цветами платок, который она позаимствовала у Надежды, темное пальто, выбившиеся пряди волос – и кажется себе прехорошенькой. Да, у нее больше нет прежних очаровательных щечек и ямочек, скулы острые, кожа бледная – но взгляд совершенно иной. Это взгляд женщины, которая точно знает: ею любуются.

Архаров, возможно, сумасшедший. Но тогда это сумасшествие заразительно.

* * *

Отец ждет ее в библиотеке, и на просторном столе – все самые новейшие журналы по механике и электричеству. Анна тихо улыбается самой себе: вот еще одно место, где ее явно ждали. Теплое солнце, поселившееся в ее груди, греет сильнее.

Она поздравляет его с успешной аудиенцией у государя, но отец сдержан. В нем нет искренной восторженности господина Архарова-старшего.

– Было бы нелепо, если бы он отказался, – надменно заявляет он. – Это же во имя интересов государства!..

Анна тихонько вздыхает и переводит тему, пока не получила лекцию об аристовском вкладе в военное производство:

– А у меня для тебя тоже кое-что есть, – сообщает она, доставая болтик, полученный от Корейкина. – Скажешь, с какого он завода?

– Это по какому-то полицейскому делу? – сухо уточняет он.

– По политическому. Деталь бомбы, установленной под пар-экипаж министра образования.

– Чертовы дикари, – ворчит он, забирает у нее болтик, подносит к глазам, а потом долго, витиевато ругается неразборчивым шепотом.

– С твоего завода? – догадывается она.

– Того, что на Нарвской заставе, – и отец решительно кладет болтик себе в карман.

– Папа, я за него сто расписок написала! – возмущается Анна.

– Кто ведет это дело?

– Некий полковник Вельский.

– А! Брюзгливый господин… Не волнуйся, Аня, я завтра первым делом к нему отправлюсь. Еще бомбистов мне под самым боком не хватало!

– Верни болтик и езжай куда хочешь, – упирается она. – А я при исполнении… Не хватало еще, чтобы мне пропажу улики потом приписали.

Взгляд отца тяжелеет. Он возвращает ей злосчастную железяку и хмурится:

– Твоя жизнь теперь такая? Ты правда зависишь от всех этих бюрократических закорючек?

– А что тебя так коробит? – огрызается она, расстраиваясь, как бездарно оказалось испорченным чудесное настроение. – Ты ведь и сам любишь, чтобы всë было по правилам.

– По моим правилам, – указывает он.

Анна пожимает плечами:

– Ну а твоя дочь всегда жила по чужим. Какая мне разница, твою волю исполнять или архаровскую? Всë одно – подчинение.

Он смягчается, проводит рукой по ее щеке.

– В тебе всегда было что-то… тайное, скрытое, но явно поперек борозды, – говорит задумчиво. – Впрочем, к чему забивать себе голову… Давай выпьем кофе, и ты мне расскажешь, как прошла неделя.

* * *

– Так откуда ты знаком с Вельским? – спрашивает Анна, снова оттаявшая благодаря огромному куску воздушного торта, который предлагается к кофе.

– Попечительские советы, благородные собрания, приемы у градоначальника… Без шефа жандармов нынче никуда, – ворчливо объясняет он. – Тем более, что Вельский приобретает все больше влияния.

– Правда? А я ему отказала и отправила к Александру Дмитриевичу, – запоздало пугается она.

– Отказала – и правильно сделала, – горячо одобряет отец. – Он всего лишь полицейская ищейка, Аня.

– Ты все еще помнишь, где я служу? – веселится она. – Если полковник ищейка, то я – полицейская мышь.

Ему не нравятся такие шутки, но ей все равно. Торта еще много, а значит – Анна справится с любым недовольством.

– Почему вообще Вельский тебя о чем-то просил? – спрашивает он.

– Потому что я отличный механик.

Он о чем-то думает, барабанит пальцами по подлокотнику кресла, потом объявляет:

– Кажется, Архарову пора тебя повысить.

Анна с любопытством наблюдает за тем, как он легко встает, берется за бумагу и перо.

О, она посмотрит, что будет после. Выполнит ли Архаров этот неожиданное требование? Взбунтуется ли? Где заканчивается влияние отца и начинается власть ее шефа?

Глава 22

Утро понедельника начинается громко: Анна едва успевает снять пальто в мастерской, как из-за стены раздается пронзительный визг. Голубев от изумления роняет очки, а Петя аж приседает, будто в него стреляют.

– Это Началова, – соображает Анна и жалеет, что у нее нет револьвера. Впрочем, все равно она не умеет им пользоваться и не собирается геройствовать. Неужели новое нападение?

Они осторожно выглядывают в холл, но дежурный Сема на своем месте, и всё вокруг выглядит спокойно, поэтому Анна лишь пожимает плечами и уже собирается вернуться к своему месту, но Петя смотрит на нее осуждающе:

– А если Ксению Николаевну убивают?

– Ну так бегите и спасайте ее, – насмешливо советует она.

Он облизывает губы, а потом снова выглядывает в холл, отчаянно жестикулирует, пытаясь издали узнать у Семы, что происходит. Тот в ответ тоже изображает некую пантомиму: сначала машет руками, как крыльями, а потом свешивает набок голову, чиркая себя ладонью по горлу.

– Вознеслась? – удивляется Голубев.

Анна хохочет, и даже старый механик улыбается. Из соседнего кабинета выходит Феофан, несет на вытянутых руках что-то, завернутое в тряпку.

– Мертвый голубь, – говорит он.

– Боже, неужели он не нашел места получше, чтобы бесславно погибнуть? – удивляется Анна. – Как он вообще попал внутрь?

– Ксения Николаевна забыла закрыть окно? – предполагает Петя.

– Ну, у нас к счастью, целый второй этаж превосходных сыщиков, – хмыкает она. – Полагаю, они разберутся в этом таинственном происшествии.

У Семы загорается зеленая лампочка на столе – и все мигом забывают о голубе. Пора подхватывать свои отчеты и подниматься на совещание.

* * *

Началова бледна и прикладывает к носу надушенный платочек. Кабинет заволакивает пряным запахом такой густоты, что Архаров молча открывает окно. Ледяной воздух весело врывается внутрь, и бумаги на начальственном столе шелестят.

Бардасов и Петя отчитываются по делу о гильотине, оказывается, это два купца не поделили патент на механизм по забою скота и решили спор с помощью смертоубийства.

Озеров появляется как раз в ту минуту, когда Бардасов передает Архарову папку с законченным расследованием.

– Убийца – хирург, – объявляет патологоанатом с порога. – Возможно, мой коллега. Все сделано с безупречной аккуратностью, ни одного лишнего надреза, края ровные. Более того – он использовал ампутационные ножи и костные пилы отличного качества. Прекрасная работа.

– Наум Матвеевич, – качает головой Прохоров, – вы бы поумерили свои восторги.

– Простите, друзья, – спохватывается Озеров, – просто мало кто меня так впечатлял… Что с вами, барышня? – поворачивается он к Началовой. – Вы решили нас всех уморить и заморозить?

– В моем кабинете был найден мертвый голубь, – всхлипывает машинистка.

– Ну так принесли бы его ко мне, – патологоанатом аккуратно забирает у нее платочек и выбрасывает в открытое окно. После чего захлопывает его. – Я бы выяснил, отчего несчастный скончался.

– Вам смешно? – не верит Началова.

– Ну что вы. Я скорблю по божьей твари, – очень серьезно отвечает Озеров. – Что касается актрисы Вересковой – то она умерла от яда, смешанного с вином. Это произошло примерно на рассвете. Убийца тщательно омыл ее тело, не оставив ни капли крови. Обработал лицо и открытые участки тела консервирующим составом. Надел на покойницу платье и драгоценности… Любопытно – что он сделал с настоящим сердцем? Не бросил же собакам.

Медников чуть бледнеет, но мужественно отчитывается за свою часть работы:

– Мы нашли прислугу – двух горничных и кухарку. Вчера Аглая Филипповна дала всем выходной. Барышни уверены, что она ждала особого гостя… Поскольку без посторонней помощи даже ванну не в состоянии была принять.

– Особого гостя? – тут же вцепляется в эти слова Прохоров. – Кого именно?

– Этого прислуга не знает, но все трое твердо уверены: в последние полгода у Аглаи Филипповны завелся тайный сердечный интерес.

– Что мы о нем знаем?

– Ничего, – виновато признается Медников. – Театральные заметили только, что их прима стала еще более раздражительной и капризной. По правде говоря, за последние месяцы она изрядно всех извела своими придирками.

– У Вересковой была плотская близость перед смертью? – ровно спрашивает Архаров.

– Ничего такого, – отвечает Наумов. – Ни беременности, ни следов мужского семени.

Началова только вздыхает прерывисто.

– Кто-нибудь вообще видел этого кавалера? – спрашивает Архаров.

– Как будто никто. Цветов и драгоценностей ей присылали в избытке – в поклонниках Верескова никогда недостатка не имело. Но она оставалась к ним равнодушной. А про тайную симпатию прислуга сделала умозаключения из-за меланхолии хозяйки и беспричинных слез.

– Женщины, приближающиеся к сорокалетию, бывают слезливыми, – замечает Озеров.

– Юрий Анатольевич, вы успели проверить бумаги Вересковой? – уточняет Архаров.

– Начал, но не завершил покамест. Там сплошь тексты ее ролей и театральные сценарии, а также записки от ценителей ее достоинств. Кроме того, Верескова тяготела к рисованию, но кажется, ей не хватало терпения на законченные рисунки. Только эскизы и наброски – ромашки да васильки, облака, пейзажи.

– А эскиз механического сердца? – интересуется Анна. – Лилий?

– Пока нет. Да там этих бумаг – три мешка, – объясняется он, удрученный собственной медлительностью.

Она докладывает о сердце: про заряд и про братьев Беловых.

– Наум Матвеевич, а у разных людей сердца разных размеров? – задается Анна вопросом в итоге. – Женщина, заказавшая латунное, назвала точные размеры. И изделие полностью закрыло отверстие в ее груди.

– Ну конечно, Анечка. Верескова была дамой роскошной, полнотелой. И ее сердце крупнее, чем, скажем, у вас.

– Правда? – изумляется Анна. – А если я раздобрею, так у меня и сердце увеличится?

– Увеличится, Анечка, непременно увеличится. Чем больше тело, тем больше крови надо по этому телу разогнать. Станете вы пышной барыней – и сердце ваше потяжелеет, стенки потолстеют. Я в прозекторской таких насмотрелся: у иной купчихи, оно что в три обхвата, – как у доброго бычка.

– И что же? Убийца Верескову линейкой мерил? – все еще недоумевает она.

– Опытный хирург и без линейки обойдется, ему довольно взглянуть на пациентку – и он уже примерно знает, с чем имеет дело. Рост, ширина спины, объём талии… А уж если он ее слушал стетоскопом… Просто взглянуть на Верескову в театре – мало. Там корсет, драпировки, черт ногу сломит. А вот если она была его пациенткой – тогда другое дело. Тогда он знал её комплекцию с профессиональной точностью. И мог заказать сердце, не ошибившись.

– А если она была его любовницей? – не унимается Анна.

– Да, этого могло быть достаточно, чтобы заказать сердце более-менее правильного размера, – соглашается Озеров.

– Ищем тайного возлюбленного-врача? Просеивать поклонников Вересковой – что перебирать песок, – удручается Медников.

– Ну или доктора, который ее лечил, – скрупулезно добавляет Архаров.

– А Левицкий? – вдруг спрашивает Голубев.

– О, не беспокойтесь о нем, – смеется Прохоров. – Мы с Александром Дмитриевичем нашли способ извлечь из этого писаки пользу для отдела СТО.

* * *

– Окно было закрыто, – шепчет Петя, когда они спускаются вниз.

– Какое окно? – не понимает Анна.

– Окно в кабинете Ксении Николаевны.

Дело о мертвом голубе, соображает она. Вот для чего Началова после совещания задержалась в кабинете шефа.

– Стало быть, кто-то намеренно положил дохлую птицу на ее стол, – оживленно добавляет Пети.

Тут Анна наконец складывает два плюс два и задается вопросом: ради бога, где Зина вообще раздобыла этого голубя? Не стреляла ведь в него из рогатки?

– Александр Дмитриевич этого просто так не оставит, – жужжит Петя у нее над ухом, – он терпеть не может беспорядков в отделе. И кому сумела досадить такая очаровательная барышня…

– Александр Дмитриевич станет вникать в подобные глупости? – хмурится Анна. Не хватало еще, чтобы из-за своей мстительности подруга лишилась заработка!

– Всенепременно станет, – уверенно заявляет Петя. – В прошлом году два жандарма что-то не поделили, и один тишком тухлые яйца разбил на тулуп другого… Так Архаров не угомонился, пока во все детали не влез… Сыщики они все такие, въедливые да неугомонные.

Встревоженная, она замыкается в молчании и пока решает не вмешиваться. Как бы хуже не сделать.

* * *

Перед самым обедом в мастерскую заглядывает Медников:

– Анна Владимировна, я отобрал наброски мужских портретов, найденные в бумагах Вересковой. Съезжу в театр, расспрошу у тамошней публики, кто есть кто на картинках.

– Конечно, Юрий Анатольевич, – растерянно говорит Анна. С чего это ему приспичило ей отчитываться?

Медников смущенно объясняется:

– Я подумал, вдруг вам интересно.

Петя и Голубев переглядываются. Сыщики редко вспоминают, что механики тоже способны увлечься расследованием, и тактика новенького явно выбивается из привычных традиций.

– Спасибо, – тепло произносит Анна, очень тронутая этим жестом.

– Ага… Я потом расскажу о результатах, – приободряется Медников и уходит.

– Вот вам и индюк, – задумчиво тянет Голубев.

– Это щи, которыми встретила гостей наша Зина, творят чудеса, – тут же находит разумное объяснение Анна. – А мне надо съездить в жандармерию и вернуть им улику.

– Отправьте курьера, – советует Петя, изнывающий над скучнейшей экспертизой сейфа. – Зачем самой-то мотаться туда-сюда по Петербургу?

– Нельзя, – отказывается она и уже тянется к пальто, как дверь в мастерскую снова скрипит. Голубев специально запрещает ее смазывать, чтобы не оказаться застигнутым врасплох внезапным посетителем.

– Анна Владимировна, у меня ликограф барахлит, – жалуется Началова.

Приходится откладывать жандармерию и идти в соседний кабинет.

– Что такое?

– Лица выходят перекошенными, – нервно говорит машинистка, – глаза в одну сторону смотрят, а нос повернут в другую… Этот прибор неисправен.

– Не может такого быть, – твердо и спокойно возражает Анна, – я ведь его проверяла. Сейчас посмотрим.

Она аккуратно принимается отвинчивать рамку-держатель для стеклянных пластин. Здесь холодно, как на улице, все окна нараспашку. Бедная Началова зябнет, но все еще брезгливо принюхивается.

– Запаха мертвой птицы не чувствуется, – утешает ее Анна. – Можете перестать уже мерзнуть.

– Мне кажется, он будет преследовать меня вечно, – сетует Началова. – Это просто ужасно… Кто мог поступить со мной с такой вопиющей жестокостью?

Вопиющая жестокость – это нечто совсем иное. Например, отравленный пар в лицо или вырезанное сердце. Наверное, на этой службе они все просто перестают ужасаться обыденностям.

Лучше всего сосредоточиться на ликографе и не вступать в эту бездну, чтобы не ляпнуть лишнего.

Анна никак не может найти в себе сил, чтобы посочувствовать Началовой по-настоящему. Случись с ней такой досадный пустяк, она бы попросту выбросила птицу и не сочла повод достаточно веским, чтобы беспокоить шефа. Но для благополучной барышни, не прошедшей суд и каторгу, произошедшее может казаться чрезмерным. Умом это можно понять, да только сердце все равно остается черствым.

– Вы слишком сильно зажимаете фиксаторы или вставляете пластины под неверным углом, – произносит она размеренно.