Текст книги "Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Тата Алатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 25 страниц)

Неисправная Анна 2

Глава 01

Глаза медленно привыкают к полумраку – здесь горит только несколько свечей и совершенно нет окон, отчего хочется распахнуть дверь и впустить немного дня внутрь.

Грубые половицы скрипят и прогибаются под ее ногами, когда Анна неуверенно движется вперед. Иконы старые, потемневшие, грозные.

Священника не видно, и от этого еще страшнее. Как будто ее заперли в полном одиночестве и выбраться на свободу уже не получится. Станция «Крайняя Северная» – небольшая, напичканная механизмами коробка среди льдов – вдруг перестает быть воспоминанием и становится действительностью. Анна уже решает наплевать на расследование и бежать отсюда со всех ног, но замечает замызганную фуфайку, висящую на стене, и безо всякого стеснения срывает ее с гвоздя, накидывает на себя.

Так гораздо теплее, и сердце успокаивается, перестает бешено колотиться. Это всего лишь часовня на заднем дворе богадельни. Она в Петербурге. Стоит ей захотеть – и окажется в теплой квартире Голубева.

Она всë еще вольна распоряжаться своей жизнью.

– Я вижу, дочь моя, ты привыкла брать чужое без спроса, – раздается тихий вкрадчивый голос, и в небольшом проеме за аналоем появляется невысокая худая фигура, закутанная в черное.

– Холодно, – объясняет Анна. Прохоров наставлял не казаться излишне смиренной, а оставаться самой собой – «озлобленной и решительной». Эти эпитеты она припрятала на потом, решив пока не слишком много думать о том, какой видит ее старый сыщик и сколько в этом правды.

– Подойди, чадо, – велит священник, и она послушно приближается к нему. Это зрелый мужчина с необычайно яркими голубыми глазами. Длинная неопрятная борода отдает рыжиной. Ряса дешевая, потрепанная, наперсный крест – тусклый, тяжелый.

– Оставь суетные помыслы и вспомни, чем пред богом и совестью согрешила, – нараспев велит он, пренебрегая всеми канонами: и молитвами, и говением.

Анна перебирает длинный список своих проступков и выбирает то, с чего все началось:

– В блуде грешна. Отдалась мужчине без венчания.

– Каешься ли в сем?

Столько сил ушло на то, чтобы не оглядываться назад, но теперь Анна задается самым бесполезным вопросом в мире – а если бы она устояла тогда? Если бы не откликнулась на предложение Раевского взломать поющего паяца в Александровском саду? Если бы не влюбилась в самого красивого, умного и обаятельного мужчину, которого можно только вообразить? Если бы…

– Каюсь, – угрюмо соглашается она.

– В чем же еще?

Анна опускает голову, разглядывает покрытые шрамами руки священника со сбитыми костяшками и думает о том, что она действительно может однажды покаяться… Только не сегодня. Не там, где она чувствует опасность и принуждение. Не потому, что ее отправил сюда Прохоров.

– За остальные свои преступления я уже раздала долги, – говорит она резко. – Восемь лет каторги, батюшка, кажется, достаточно строгое наказание?

– Но ведь мы говорим не о наказании, – возражает он спокойно. – Мы говорим о раскаянии.

– Много ли вы видели бывших каторжников, которые пришли к богу? – спрашивает она с усмешкой.

– Посмотри на себя, – в смирении его голоса ей чудится насмешка. Или это отзвуки ее собственных чувств? – Ты все еще полна строптивости и гордыни. Очевидно, восьми лет недостаточно. Ну хорошо, расскажи мне, что ты натворила.

– Вскрывала сейфы.

– Редкое умение. Откуда оно у тебя?

– Мой отец был механиком.

– Отчего же ты здесь, а не дома?

– Семья отреклась от меня. Теперь я сама по себе. Никто не знает, что я вернулась в Петербург… Сохраните ли вы мою тайну?

– Я обязан молчать о том, что услышал на исповеди.

По мнению Анны, происходящее больше напоминает допрос.

– Я здесь нелегально, – шепчет она. – Сняла угол у какой-то старухи на Вяземке, но мне нечем платить ей больше. Еще шаг – и я окажусь на улице.

– И что же ты намерена делать?

– Просить о милости, – Анна поднимает на священника взгляд, – или же… о какой-нибудь работенке?

– О тебе позаботятся, дочь моя, – ласково заверяет ее священник.

* * *

Суп невкусный, но горячий. Анна глотает его под бдительным взглядом Аграфены, до слез закашливается, скрывая отвращение.

В столовой по-прежнему многолюдно, смрадно, громко. Главное, не смотреть по сторонам, чтобы чужие увечья, язвы, бедность не вызвали нового спазма дурноты.

Наконец, она встает из-за длинного стола, ухватив напоследок несколько ломтей хлеба и распихав их по карманам пальто.

– Мы дадим тебе место, – сообщает Аграфена. – Пока поживешь в общем женском доме, а там посмотрим. Правила у нас строгие, но ты привыкнешь.

Они снова выходят во внутренний двор, проходят мимо часовенки к дальним строениям. Анна глубоко и с облегчением дышит свежим морозным воздухом, стреляя глазами по сторонам.

Несколько людей чистят снег, женщина торопится с ведром помоев, мужчины катят какие-то бочки. Дети играют в снежки, и их звонкие крики разгоняют зловещие призраки.

Женский дом – угловая часть здания, защищенная деревянным забором. Аграфена толкает калитку, поясняя:

– На ночь она закрывается.

Анна останавливается, разглядывает щеколду и не верит своим глазам:

– Снаружи?

– Мы чтим благопристойность, – поджимает губы Аграфена.

– Запирая женщин?

– Гордыня и строптивость, – повторяет грымза вслед за священником. – Ну ничего, мы это исправим.

Анна ежится, радуясь, что ночевать ей здесь не придется. Прохоров строго-настрого велел уходить еще до ужина.

– Дальше у нас живут девочки-сироты, несчастные создания, – рассказывает Аграфена, – мальчиков мы держим отдельно, у них свое здание вниз по улице.

– Это девицы у вас так ловко снежками пуляются? – оглядывается Анна во двор.

– Им тоже следует учиться постоять за себя. Жизнь страшна и полна опасностей.

С этим трудно не согласиться.

В женском доме три комнаты, в каждой по шесть узких кроватей. На каменных полах – ни коврика, ни половика. Те же серые стены, узкие окна, в которые протиснется разве что кошка. Распятия, иконы.

Поневоле вспоминается монастырь на Карповке, и Анна пытается себе представить, как выглядит мамина келья. Так же неуютно?

– Сейчас все на работах, – Аграфена подходит к одной из кроватей, – можешь оставить свою сумку здесь. Тихон проводит тебя на Вяземку, чтобы ты попрощалась со старухой, которая сдавала тебе угол.

– А Тихон зачем? – хмурится Анна.

– Старуха может всполошиться, если ты не вернешься. Не дай бог, побежит в полицию. А я так понимаю, что шумиха тебе ни к чему? – прищуривается Аграфена.

Вот тебе и тайна исповеди, мысленно усмехается Анна. Вслух же она произносит с беспокойством, которое вполне искренно, хоть и имеет другую природу:

– Да кто же с Вяземки бежит в полицию!

– Всë одно проводит.

Такого Анна не ожидала. Здесь ведь не всех сирых бдительно опекают, многие просто столуются и уходят.

– Я там задолжала немного… – юлит она. – Двадцать копеек всего, да только и тех нету.

– Тем более надо вернуться и заплатить, – решает грымза. – Но ты же не думаешь, что я дам тебе денег и отпущу с глаз своих… А долг потом отработаешь.

– Отработаю, – соглашается Анна. – Я могу чинить механизмы. Устроюсь к часовщику или еще кому-то…

– Мы сами тебя устроим. Жди покамест здесь. Тихон придет за тобой.

Аграфена награждает ее еще одним строгим взглядом и неторопливо покидает женский дом. Анна несколько минут стоит посреди комнаты, соображая, что теперь.

Потом осторожно заглядывает в сундуки – тряпье, жития святых.

Обходит комнату за комнатой в поисках хоть какой-то личной вещи – расчески, зеркала, записной книжки, но ничего такого не находит.

Анна медлит, уговаривает себя: во двор-то ей соваться не запрещали. Сначала она пытается заглянуть на сиротскую часть через щели в заборе, но там никого не видно. Потом с самым невозмутимым видом выходит за калитку.

Едва удерживается от желания сбить щеколду камнем – запирать живых людей снаружи, ха!

Детей, играющих в снежки, больше не видно. Зато она замечает девочку лет семи, которая точно так же, как Анна минуту назад, прилипла к забору, надеясь что-то за ним разглядеть. Она одета небогато, но аккуратно, а яркие вязаные варежки, шапка, шарф буквально кричат о чьей-то заботе.

– Что там? – спрашивает Анна, подходя ближе.

Девочка подскакивает и резво отлипает от забора. У нее круглая сытая мордашка, ясная и проказливая.

– Не видно, – жалуется она с огорчением. – А я так хотела посмотреть на жонглера.

– Жонглера?

– Танцора.

– Я ничего не понимаю, милая, – признается Анна.

– Он только с сиротками возится, – поясняет девочка, – а у меня бабушка.

– Бабушка – это хорошо.

– Хорошо, – понуро бормочет девочка, – только она старая и ворчит всë время.

Жаль, что ее нечем угостить и разговорить. Но помимо сладостей можно подкупить ребенка и по-другому.

– Так мы хотим заглянуть за забор? – Анна идет вдоль деревянных досок, пока не замечает ту, которая совсем плохо закреплена. Она дергает ее на себя, и с пронзительным треском доска отходит.

Девочка восторженно ойкает.

– Ты знаешь Тихона? – спрашивает ее Анна, снова рассматривая двор.

– Я тут всех знаю.

– Это не он? – Анна указывает на крупного мужчину, лениво бредущего к каким-то хозяйственным строениям.

– Это блаженный Мишка, – снисходительно говорит девочка, – он взрослый, но глупый. Бабушка говорит, потому что его уронили.

– Увидишь Тихона, скажи мне, – просит Анна. Она не очень часто имела дела с детьми, но Раевский как-то объяснял, что с ними надо как с прислугой: говорить твердо и спокойно, не позволяя усомниться, что тебя надо слушаться.

– А зачем вам Тихон? Вас кто-то обижает?

– Пока нет, – Анна подтаскивает деревянный ящик к дыре у забора, садится на него и приглашающе хлопает рукой рядом. Девочка охотно пристраивается у нее под боком.

– Тихон хоть кому даст в зубы, – весело щебечет она. – Он сильный.

В общем, Анна и так не сомневалась, что на Щемиловку с ней отправится кто-то с навыками «в зубы».

– Так что вы с бабушкой здесь делаете?

– Приносим пироги для бездомных. Бабушка постоянно о ком-то переживает… Летом у меня были вши, – гордо добавляет она. – Потому что мы блаженны духом.

– Ого, – уважительно говорит Анна. – А жонглер или танцор такой же сильный, как Тихон?

– Мы со Стешкой думаем, что он князь…

– Как – князь? – изумляется Анна.

– Переодеванный, – таинственно округляет глаза девочка. – Вот такой, – и она манерно крутит запястьями, растопыривая пальцы. Задирает нос и поводит плечом.

Это совсем загадочно, и остается только надеяться, что Прохоров не поднимет такую незатейливую свидетельницу на смех.

В дыре виден кирпичный кусок здания с крепкой железной дверью. Если поднять глаза вверх, взгляд упирается в окна второго этажа – забранные решетками. Кажется, девочки-сироты склонны к побегам.

– Я прошу-прошу бабушку, чтобы мне тоже можно было жить там, – девочка обиженно кивает на дыру в заборе. – Там весело.

– Откуда ты знаешь?

– Мы со Стешкей подглядывали. Она порченая, со шрамом на лице, говорят, дорога ей в прачки или стряпухи, другого толка не будет. Ну, из-за шрама. А других девочек учат разному, кого танцам, а кого, – тут она оглядывается, будто боясь увидеть ворчливую бабушку за спиной, – а кого и разным фокусам. Вроде как жонглировать или карточным… Но это секрет. Стешка говорит, если я расскажу кому-нибудь, бабушка тут же провалится под землю.

– Тогда никому не рассказывай, – пугается Анна.

Девочка, важная от хранимых в ней тайн, торжественно кивает.

Анна снова оглядывается на двор, не желая быть застигнутой за подглядыванием. Сильного Тихона пока не видно. Должно быть, у него много других дел…

– Уй! – восклицает она, получив ощутимый толчок локтем в бок.

– Простите. Вот он, – восторженно лопочет девочка.

Мужчина лет сорока выходит из здания, прощаясь с тем, кто остается внутри здания. В его движениях есть что-то грациозное и небрежное, он гладко выбрит, щегольски одет и беззаботно смеется, а потом низко склоняется, вероятно, целуя руку женщине, невидимой за открытой дверью.

– С кем это он любезничает? – тихонько спрашивает Анна.

– С Евдокией Петровной, наверное… Она в приюте самая главная, Стешка ее боится… А бабушка говорит – раба божья…

– Как зовут твою бабушку? – уточняет Анна, ведь Прохоров наверняка заинтересуется такой осведомленной старушкой.

– Вдова Старцева, – степенно отвечает девочка.

Мужчина, наконец, легко сбегает с крыльца, а дверь закрывается. За забором снова становится пусто. Девочка вздыхает.

– И где вы живете? – задает Анна новый вопрос.

– Бабушка говорит, что нельзя бездомным говорить свой адрес. Они обязательно придут и украдут у нас что-нибудь. Ты бездомная?

– Конечно, бездомная. Если бы у меня был дом, разве я пришла бы сюда?

Девочка встает и начинает прилаживать доску обратно. Очевидно, ее интересовал только танцор. Анна спешит на помощь.

– Бабушка не любит, когда я лезу к сиротам, – объясняет она. – Но мы всë равно иногда играем со Стешкой, ее-то ничему не учат.

– Обидно, наверное.

– Она надысь так ревела, что обещалась до крови зарезать Евдокию Петровну. А что, Стешке уже десять. Она знаете какая смелая? Говорит, если из нее тоже не сделают даму, подожжет этот… – тут глаза девочки округляются.

Из приюта выходит статная крупная старуха и подозрительно крутит во все стороны головой.

– Бабушка, – пугается девочка и стрелой несется к ней.

Напрасно Анна пытается разглядеть лицо старухи, та слишком далеко.

Прохоров велел не слишком досаждать здешним обитателям расспросами, а просто оглядеться. Значит ли это, что она сделала достаточно?

Девочка, ставшая соучастницей проказы с заборной доской, вряд ли доложит о разговоре бабушке. Впрочем, ребенок бесхитростен и прямодушен, может, и до грымзы доберутся слухи, что новенькая совала свой нос в приютские дела.

А кто бы не совал? Ведь страшно в незнакомом месте.

Анна не решается дальше бродить по двору, возвращается в женский дом, садится на свою кровать и послушно ждет Тихона.

* * *

Его долго нет, и глаза после бессонной ночи слипаются, голова тяжелеет. Анна позволяет себе лечь, чужая фуфайка пахнет дурно, в комнатах гуляют сквозняки. Хоть бы без блох обошлось…

Во сне переодеванный князь жонглирует куклами, они то и дело выпадают из его рук…

– Ты, что ль, тут новенькая? – раздается хриплое.

Анна вздрагивает и просыпается, поспешно садится, не сводя глаз с угрюмого детины, нависающего над ней. Морда у него злодейского вида, а кулаки пудовые.

– Я Аня, – чуть заискивающе лепечет она.

Он усмехается, обнажая кривые желтые зубы:

– Горазда ты дрыхнуть… Нешто совесть чиста?

– А ты тоже священник? – огрызается она, моментально ощетиниваясь. – Тебе велено проводить и заплатить, а не в душу лезть.

Он прищуривается недобро, но Анна твердо выдерживает этот взгляд.

– Каторгой спесь не пришибло, так наша богадельня собьет, – бурчит он. – Из благородных?

– Была когда-то, – она встает. – А теперь считай что пустое место.

– Благородные тут редкие птицы, – он с нарочитым презрением сплевывает на чистый пол.

– В это сложно поверить.

– Ты тут не умничай, – свирепеет Тихон. – По дороге статьи распишешь, как на духу. Посмотрим, за что тебя караваном отправили…

Анна поднимается, тянется за сумкой, но Тихон цыкает на нее:

– Здесь оставь.

Вот же – вроде и не нужна ей такая память о каторге, а всë равно отчего-то жаль прощаться с привычной ветошью.

– Ты правда живешь на Вяземской лавре? – хмуро спрашивает он, когда они выходят из женского дома.

– Правда.

– Опасное местечко, а? В такую дыру разумные бабы не лезут. Благородная она…

Анна идет вслед за Тихоном и надеется, что все как-нибудь обойдется.

Глава 02

Больше всего Анна боится, что не найдет сходу нужный ей флигель, – на Вяземке ей прежде бывать не доводилось. Это воистину лабиринт из домов-колодцев с переходами и тупиками.

Она проходит под двумя арками Полторацкого переулка и выходит на пустырь, который со всех сторон подпирают глухие стены. Шаги Тихона за спиной тяжелые, неотвратимые.

Прохоров велел ей искать Тряпичный флигель – его легко узнать по пестрым тканям, которые сушатся на веревках в любое время года. «Это самая яркая примета, – сказал он, – вы не пропустите». А Анна подумала, что он слишком хлопочет, – она же идет в странноприимный дом, а не в притон, кому понадобится за ней следить.

И вот она здесь, под конвоем, и старый сыщик с его манерой думать наперед кажется ей единственной надеждой. Да полноте, ведь не позволит Архаров ей сгинуть безвозвратно под неусыпным бдением грымзы Аграфены!

И всë же тревожно.

Она неуверенно берет правее и выходит к длинному двухэтажному дому, во дворе его тянутся веревки с застывшими на морозе тряпками. От облегчения слезы выступают на глазах, но это еще половина пути.

Дверь открыта, и на мгновение Анна слепнет, оказавшись на узкой темной лестнице безо всяких перил. Ступени прогибаются под весом Тихона, который поднимается следом.

Они оказываются в длинной квартире, где потолки нависают так низко, что вот-вот упадут на голову. Нары перемешены с кроватями, посредине – длинный трапезный стол. Стены богато украшены: ржавыми подковами, нарядными коробками от конфет, искусственными цветами то ли с кладбищ, а то ли со шляпок, и прочей бесполезной ерундой.

Анна отводит глаза от бесформенных тел на нарах, надеясь, что по крайней мере все они живы. В дальнем углу у окна – скрючившаяся над шитьем старуха.

На мгновение забывается, какое имя назвал Прохоров: Прасковья? Нет, это была модистка. Степанида?.. Вроде как не то. На уме вертится только отчество, и Анна торопливо спасается им:

– Савельевна!

– И чего орешь, – ворчит старуха. – Ба! Ухажера себе завела, девка?

– Она уходит со мной, – заговаривает Тихон низко и угрожающе.

– Долг – пятьдесят копеек, – скрипит Савельевна.

– Двадцать! – возмущенно спорит Анна.

Старуха с неожиданным проворством приближается к ним и хлестко лупит ее рушником по груди:

– А кто мою краюху вчера сожрал? А кто мои пуговицы спер?

– Да сдались мне ваши пуговицы, – Анна пытается укрыться за Тихоном, а он и не вмешивается, ухмыляется только.

Под жадным взглядом старухи он отсчитывает ровно двадцать копеек, и та шипит от злости, не боится такого громилы, отчаянно торгуется.

Тревога перерастает в настоящий ужас: а дальше что? Неужели придется возвращаться со своим конвоиром в богадельню? И не сбежать в этой тесноте, не спрятаться.

Анна бессильно прислоняется к стене, понимая, что и шага обратно не ступит. Прохоров переоценил ее: этот день вымотал ее до предела, и оставаться в чужой личине еще ночь она просто не сможет.

Мастерская кажется тихой, надежной и такой желанной гаванью.

И в это мгновение – судьбоносным грохотом – внизу звучат множественные сапоги с тяжелыми набойками.

Старуха проворно прячет деньги в кулаке и возвращается к шитью, прислушивается, замечает меланхолично:

– Облава, наверное. Всё касатики носятся, всё им неймется.

Тихон сквозь зубы ругается.

Дверь распахивается, едва не заехав по Анне, и Феофан появляется на пороге.

– А теперь по чью душу явились? – смиренно спрашивает их старуха.

– Проверочная перекличка, – скучно говорит Феофан, не глядя на Анну. – Поднимай, хозяйка, своих жильцов с нар да готовь паспортную книжку. Посмотрим, кто у тебя туда вписан.

Тихон крепко берет Анну за плечо и поворачивается к жандарму.

– Ваше благородие, мы к здешней суете дел не имеем, – спокойно произносит он. – Из странноприимного дома Филимоновой, заглянули по благотворительной надобности. Пойдем, чтобы под ногами не путаться.

– Паспорты покажите и идите на все четыре стороны, – равнодушно велит Феофан.

Рука на плече Анны сжимается сильнее.

– Да откуда бумаги у сироты приютной, – цедит Тихон сквозь зубы.

– Стало быть, в арестантской разберемся, – заключает Феофан и кричит вниз: – Братцы, принимайте первую пташку!

* * *

Прохоров смеется, увидев ее:

– Анна Владимировна, вы украли у нищих фуфайку?

Она рывком сдирает с себя вонючую одежонку, кидает ее в коридор и закрывает дверь. Медников, кажется, ошарашен таким странным поведением. Архаров молча протягивает ей большую чашку чая, и Анна жадно пьет его – крепкий, невозможно сладкий, он наконец избавляет ее от горького привкуса горохового супа.

– А пряника нет? – спрашивает она.

И Прохоров достает из кулька рожок-калач. Анна садится на диван, где привыкла тесниться во время совещаний, и ощущает себя очень спокойно в архаровском кабинете, ведь никто не запрет ее здесь снаружи.

– Бог мой, как вы узнали, что меня привели на Вяземку? – говорит она взволнованно. – Следили?

– Конечно, следили, – Прохоров, кажется, оскорблен в лучших чувствах. – За кого вы меня принимаете, Анна Владимировна?

– И старуху Савельевну подговорили?

– Она у меня давно на жаловании, – ухмыляется он.

– Сейчас, – Анна жадно допивает чай и пытается собраться с мыслями. – Можно мне еще раз взглянуть на портрет Шатуна? Как его там, Илья Курицын?

Архаров открывает папку на столе и достает оттуда рисунок. Она мучительно морщится, закрывает окладистую бороду рукой, но всë равно не может узнать.

– Он был гладко выбрит… Как вообще его Ксения Николаевна опознала?

– Где он был гладко выбрит? – настораживается Прохоров.

– Вот снимок из уголовного дела, – Архаров выкладывает новый лист. – А вот здесь – работа Ксении Николаевны. Для определителя она сделала новый рисунок, без бороды.

– Еще и художница? – поражается Анна. Рассматривает разложенные перед ней лица и кивает: – Да, точно. Илья Курицын, учитель танцев, одиннадцать лет назад напавший с ножом на барышню. Теперь он учит девочек в сиротском приюте, одет франтом, похож на переодеванного князя.

– На кого? – фыркает Медников.

– По порядку, – строго говорит Анна, разозлившись на собственную сумятицу. Отец таким изложением был бы крайне недоволен. – Управляет странноприимным домом некая грымза Аграфена Спиридоновна. Проститутка Жаннет сказала, что она таких, как я, жалует, – тут сложно сказать, что она имела в виду. Здоровых? Бывших каторжан? Но как бы то ни было, встретили меня весьма пристрастно, по крайней мере после того как я сказала, что механик и умею вскрывать сейфы.

– Григорий Сергеевич! – Архаров быстро оглядывается на Прохорова, а тот беззаботно разводит руками:

– А что такого? Вы сами запретили оставлять Анну Владимировну там надолго, следовало сразу показать товар лицом.

– Вот после товара лицом Аграфена Спиридоновна мигом отправила меня на исповедь, где я призналась в том, что нахожусь в Петербурге незаконно, а семья от меня отказалась.

– Уязвимость, – комментирует Прохоров довольно. – Важно было, чтобы в богадельне уверились: новенькой некуда идти и никто ее не хватится.

– Священник пообещал, что обо мне позаботятся, а Аграфена Спиридоновна заверила, что найдет мне работенку.

– Какую? – тут же спрашивает Архаров.

– Этого я не успела узнать, – отвечает она виновато. – Мне выдали койку в женском доме, который на ночь запирается снаружи. Это такое место, где у тебя отбирают все личные вещи. Сразу за женским домом находится приют для девочек-сирот. Им заправляет Евдокия Петровна, а беглый каторжник Курицын преподает, полагаю, танцы.

– Вы видели его? – жадно спрашивает Медников.

– Какие еще танцы для сирот? – недоумевает Прохоров.

– Курицына видела, без бороды, нарядный. Часть девочек, которые достаточно хороши собой, учат манерам и странным штукам вроде фокусов. И, скорее всего, мухлевать в карты. Дурнушки идут на тяжелые работы.

– Как вы это всë выяснили? – поражается Медников.

Анна смеется и просит:

– Дайте еще чаю, господа… Моя свидетельница – маленькая девочка, внучка некой вдовы Старцевой. Они часто бывают в богадельне и многое знают.

– Вам надо вернуться туда! – запальчиво восклицает Медников. – Григорий Сергеевич, вы ведь правильно вывели Анну Владимировну? Ее можно отправить обратно? С этим приютом явно что-то нечисто…

– Я не смогу, – выдыхает она беспомощно, а Прохоров ворчит одновременно:

– Еще чего не хватало.

Круглое лицо молодого сыщика вытягивается от разочарования:

– Но почему?

– Юрий Анатольевич, а вам когда-нибудь доводилось работать под прикрытием? – доверительно спрашивает его Архаров.

– А то как же! На ярмарке в Воронеже изображал зеваку, когда щипача ловили.

– Это трудно. Даже несколько часов в день – трудно. А представьте себе круглосуточно, под постоянным наблюдением… Нет, здесь требуется совершенно другая подготовка, которой Анна Владимировна не обладает. К тому же… вы еще помните, что она у нас числится младшим механиком, а не сыскарем? Мы с Григорием Сергеевичем несколько увлеклись расследованием, но пора всë вернуть на места.

Анна слушает его с огромным облегчением. Пожалуй, за последние дни ей хватило самых разных впечатлений, и теперь больше всего на свете хочется закрыться в мастерской, разбирая или собирая замысловатый механизм.

– Что же у нас получается, – Медников всë еще вздыхает, но изо всех старается вернуть себе в расследовании хоть какую-то роль. – Как же беглому каторжнику Курицыну удалось устроиться в сиротский приют благотворительницы Филимоновой? Неужели они совсем не проверяют, кто работает с девочками?

Архаров и Прохоров переглядываются за его спиной, а Медников продолжает:

– И зачем Курицыну было ездить в Москву, чтобы купить инструменты для «Гигиеи»? Он сам готовил убийство? Может, он из тех душегубов, что обожает мучить женщин? И действительно ли наша жертва – сбежавшая Роза из Твери? Для чего она убила хозяйку борделя?

Прохоров ставит на газовую горелку чайник, а Архаров снова раскрывает папку на своем столе. Отчего-то у него становится мрачно-тревожное лицо, и Анна тут же пугается. Ну что там еще?

– Антонина Чечевинская, – объявляет он, извлекая очередной лист бумаги, – бывшая институтка, которую Курицын ножом… – Он чуть медлит и завершает крайне осторожно: – Ныне монахиня в Иоанновском на Карповке.

– Да что ж им там, медом намазано! – немедленно раздражается Анна.

– Я завтра же навещу тетушку и поговорю с Чечевинской, – вызывается Архаров.

– А я, значится, сунусь к вдове Старцевой, – определяется Прохоров.

– А я? – теряется Медников.

– А вы, сударь мой… – задумывается Архаров и тут же спрашивает невпопад: – Анна Владимировна, а вы сможете доказать, что «Гигиея» была превращена в орудие убийства именно теми инструментами, которые Курицын приобрел у московского умельца?

– Не знаю, – ошарашенная такой задачей, отвечает она. – Надо, чтобы он для начала прислал образцы. И нужны инструменты, которые выпускает официальный производитель.

– Рано арестовывать Курицына, – тут же возражает Прохоров, мгновенно уловив направление мыслей начальника.

– Отчего же? – улыбается Архаров. – Вон у нас Юрий Анатольевич рвется в бой, так хоть допросами развлечется.

– Курицын трижды бежал с каторги, ему терять нечего, – упорствует Прохоров. – Не станет он откровенничать.

– Вам нужна Евдокия Петровна, – вмешивается Анна. – Именно она заправляет сиротским приютом, именно к ней из рук унтер-офицера Сахарова попала наша Роза.

– Берем Курицына, – решает Архаров, – а начальницу приюта допрашиваем за сокрытие беглого каторжника. А там посмотрим, что получится.

– Опять ты, Сашка, рискуешь сверх меры, – не одобряет его Прохоров, но тут же строго спохватывается. – Слышали, Юрий Анатольевич? Берем Курицына! И телеграфируйте в Москву, чтобы прислали Анне Владимировне образцы.

– И свяжитесь с тверским полицмейстером, – добавляет Архаров. – Он обещал разузнать и про сбежавшую Розу, и про мадам Лили. И поручите Ксении Николаевне собрать справку по благотворительнице Филимоновой.

Медников, кажется, доволен тем, что дело, наконец, сдвинулось. А вот старый лис хмурится, но больше не спорит. Они встают с мест, покидают кабинет. Анна медлит, крутит в руках пустую чашку.

– Еще чаю, – вспоминает Архаров и тянется к чайнику.

Она нерешительно молчит, отдает ему чашку, забирает снова. Злится на себя: да что на тебя нашло, Аня? Ведь всë уже решено… И все же произносит угрюмо:

– Александр Дмитриевич, а можно я с вами завтра на Карповку?

– Ну разумеется, – он уже погрузился в документы, соглашается, не поднимая головы.

Анна пьет чай и ни о чем не думает.

* * *

Вечером, погрузившись в горячую ванну в квартире Голубева, Анна разглядывает трещины на стене и часто моргает, отгоняя слезы. Ее накрывает облегчением от того, где она находится.

Абстрактные размышления, будто она готова ютиться в ночлежках, обретают плоть. Как безрассудна и наивна она была сразу после каторги, когда не боялась остаться на улицах! Теперь безликие комнаты богадельни кажутся не менее страшными, чем клоповник в Тряпичном флигеле, где мужчины и женщины перестают видеть разницу между друг другом.

Права грымза Аграфена: жизнь страшна и полна опасностей. Но иногда, если тебе повезет, ты получишь и помощь.

* * *

Возможно, самого сатану, вздумай он ступить в святую обитель, корежило бы меньше, чем Анну. В городе снова кружит метель, и густой снег старательно заметает дороги. Главные святые ворота закрыты наглухо, но Архаров уверенно идет к небольшой калитке и стучит в окно привратницкой. Створка тут же отходит в сторону.

– К игуменье Августе. Коллежский советник Архаров, по служебному делу и по личному вопросу, – докладывает он.

Через несколько секунд калитка распахивается.

– Входите быстрее, Александр Дмитриевич, – говорит молодая округлая монахиня, улыбаясь. – Матушка не ждала вас так скоро, ведь вы радовали ее своим визитом совсем недавно.

– Служба, – привычно объясняется он.

– Всë носитесь и носитесь, – вздыхает монахиня, – а матушка печалится, что бобылем живете! Мы молились за вас на прошлой неделе – ведь так и сгинете невенчанным.

– Вот так отповедь, – смеется Архаров, следуя за ней к темным стенам монастыря. Анна плетется позади, и мягкий снег под ногами кажется битым стеклом. Если бы не ледяной ком в горле, ее бы тоже развеселила такая забота о племянничке. Кажется, все Архаровы мечтают, чтобы Сашенька остепенился.

– Ждите, – велит монашка, оставив их в небольшой приемной – по мнению Анны, слишком кокетливой для монастыря. Цветочная обивка мягкого дивана, кружевные занавески и серебряные безделушки на столе навевают мысль о гостиной в уютном доме. Впрочем, сейчас всë кажется раздражающим.

– Так чего именно вы хотите? Увидеться с Еленой Львовной? – спрашивает Архаров небрежно.

Анна благодарна, что он не усиливает ее внутреннюю драму.

– Не уверена, – также равнодушно говорит она. – Можно мне для начала задать матушке Августе несколько вопросов об этой женщине?

– Конечно.

Она проваливается в облако дивана и уточняет:

– После встречи с Чечевинской, да? Она же согласится с нами поговорить?

– Если только не отреклась от всех мирских связей.

– Зачем молодой институтке такое с собой делать? – размышляет вслух Анна.