Текст книги "Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Тата Алатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 25 страниц)

Он вдруг вскакивает на ноги и берет ее за руку:

– Анна Владимировна, мы всенепременно изловим мерзавца. По крайней мере, я сделаю для этого все возможное.

Она обмякает, непрошенные, ненужные слезы мешают рассмотреть его лицо.

– Знаете что, – вслепую заявляет Анна, – никакой вы не индюк! И я оторву голову каждому, кто посмеет еще хоть раз вас так назвать.

Глава 26

Анне снится Ширмоха – человек, чье лицо скрыто театральной маской с перьями и блестками. Громко смеясь, он стреляет в Архарова, и тот падает замертво. Вокруг – бескрайнее заснеженное поле, алая кровь на белом кажется ослепительно яркой. Ширмоха срывает маску, и оказывается, что за ней прячется Раевский – всë еще красавец, однако по его коже расползается черная плесень.

Проснувшись в холодном поту, с сумасшедшим, быстро колотящимся сердцем, она накрывается с головой одеялом и тоскливо ждет, когда наконец наступит утро.

* * *

Анна собирается на службу быстро, а выходит из дома очень рано.

Филер Василий, не скрываясь, ожидает ее во дворе между липами, и у нее подкашиваются ноги, стоит только увидеть его фигуру.

– Что стряслось? – спрашивает Анна, немедленно уверовав во все свои ночные кошмары.

– Жизнь течет, – небрежно отвечает он, – порою даже бурлит… Александр Дмитриевич прислал меня предупредить вас, что за ним установлена слежка. Не стоит пока появляться на Захарьевском переулке.

– Я не настолько глупа, чтобы ехать туда сейчас, – огрызается она, облегчение мешается с оскорбленным самолюбием. Можно подумать, она только тем и занята, что бегает в дом Архарова при каждом удобном случае.

– Я провожу вас покамест на Офицерскую.

– Что такое? Вы больше не следуете за мной невидимкой?

– Получил приказ охранять вас не скрываясь. На всякий случай.

– Чтобы возможные враги видели, что я не беззащитная одинокая барышня? – хмыкает она. – В таком случае, пройдемся пешком? Времени достаточно.

– Как вам будет угодно, – пожимает плечами он.

Они следуют по просыпающемуся городу неспешно – Анна впереди, Василий на шаг позади. Вознесенский проспект, кажется, за одну ночь преобразился – в витринах кондитерских выросли сахарные глыбы с маленькими елочками и фигурками рождественских дедов. Окна булочных и мелочных лавок украшены золочеными орешками и фигурными пряниками. Шумные торговцы повесили ленты на свои лотки, и, поддавшись чужим настроениям, Анна покупает два хитро переплетенных кренделя – себе и Василию. Свой она жует прямо на ходу, вертит головой по сторонам и отчаянно мечтает поверить, что ничего плохого не может случиться в принарядившемся городе.

* * *

Несмотря на то что рабочий день еще не начался, Медников уже ждет Анну в холле подле сонного Сëмы, едва-едва заступившего на свое дежурство.

– Новости, Анна Владимировна! – сообщает сыщик, чрезвычайно воодушевленный. – Приставы, которых я отправил вчера по ювелирным мастерским, вышли на след рубина. Три года назад подобный приобрел некий банкир Липин для своей супруги. Мы отправимся к ней сразу после разговора с горничными.

– Как супруга банкира может быть связана с театральной примой? – удивляется она, забирая у Сëмы ключи от мастерской.

– Ума не приложу, – Медников идет за ней по пятам. – И добро бы камень был у мужчины! Поклонник, который шлет драгоценности актрисе, дело понятное. Но я не могу представить, чтобы так поступала женщина. К тому же рубин подарен мужем… Очень загадочно.

– Очень, – соглашается Анна. – Надеюсь, банкирша прольет свет на эту связь. Подождите, я только возьму снимки камня, чтобы показать их Липиной.

– Возьмите. А обе горничные уже здесь, сидят по разным допросным. Я попросил жандармов доставить их со всей возможной вежливостью.

– Представляю себе, – ежится она, собирая и злополучные эскизы с человеком без лица. – Спозаранку являются к тебе мужланы при погонах… Натерпишься страху и при вежливом обращении.

– Подумал, вдруг они разбегутся, – объясняет Медников. – Им же теперь новое место надобно искать.

– Расскажете мне об этих девушках?

– Настя – личная горничная, обихаживала Верескову около пяти лет, сопровождала ее в Кисловодск. Милая, услужливая, на вопросы отвечает охотно. Варвара занималась уборкой и хозяйством в целом, в особняке на Мойке она проработала более десяти лет. Но на курорты ее, конечно, никогда не брали. Довольно молчаливая особа, мне к ней ключика подобрать так и не удалось. Я полагаю, вы хотите побеседовать с Настей, но я вызвал обеих на всякий случай.

– Я бы начала с Варвары, – говорит Анна неуверенно. – Только, Юрий Анатольевич, милый, меня ведь не учили такому… Коли я буду мешать вам, вы не обессудьте.

Тут она вспоминает о запрете, который выставил ей Прохоров после разговора с Курицыным, – но ведь он возражал только против работы с преступниками, а не свидетелями. К тому же вчера не выгнал ее с допроса и даже чаю предлагал. И у нее личное разрешение Архарова, хотя Анна не уверена, что в таких делах слово шефа перебьет решение старшего сыщика. Поэтому она поднимается наверх с некой опаской, будто хитрый лис вот-вот выскочит из-за угла и выбранит за непослушание.

– Чего вы хотите от Варвары? – уточняет Медников, когда они останавливаются перед той самой дверью, за которой вчера происходило слишком много неуместного в казенных стенах. Анна чуть краснеет и пытается сосредоточиться:

– Пожалуй, мне бы хотелось понять характер Вересковой и ее отношения с мужчинами.

Он чуть смущается, но входит довольно решительно.

Их ждет строгая костлявая женщина средних лет с крайне неприветливым выражением на раздраженном лице.

– Что же это такое, – ворчит она, стоит им появиться, – теперь, видать, вовсе от вас никакого покою не будет.

– Произошло убийство, – с обескураживающей искренностью произносит Медников. – Куда нам деваться – вот и приходится беспокоить близких Аглаи Филипповны.

– Никогда мы не были с ней близки, – холодно произносит Варвара. – Я драила полы в ее доме, вот и всë. И понятия не имею, чем могу быть вам полезна.

– А вот говорят, у Вересковой в Кисловодске случился роман, – тихо говорит Анна.

– Может, и случился, – равнодушно роняет горничная. – Что с того?

– Да как же, – простодушно тянет Медников с прохоровскими интонациями, – вы ведь сами говорили: характер попортился. Не иначе, как страдала от чувств-с.

– Неправда ваша, – резко возражает Варвара. – Я вам говорила лишь о том, что она стала особенно невыносима. А про чувства это всë Настасья талдычит… Да она девка не больно разумная, одни кавалеры на уме! Барыня была не из таких. Она привыкла ко всеобщему вниманию, восхищению, знала себе цену… Никогда бы Аглая Филипповна не стала страдать из-за мужчины!

– Но вот же ее рисунки, – кладет на стол листы бумаги Медников.

– Хозяйка была горазда бумагу марать, – пожимает плечами Варвара.

И больше от нее ничего интересного им выудить не удается – даже про рубин она ничего сказать не может. Может, и завалялся такой посреди других цацок, а может, и нет, за драгоценности Настасья отвечает.

То ли им опыта не хватает, а то ли и вправду досталась на редкость нелюбопытная и не любящая рассуждать попусту свидетельница.

* * *

Настасья – девица совершенно иного склада. Молоденькая, с темными живыми глазами и некрасивым, подвижным личиком, она приветствует их шквалом вопросов:

– А вы что-то новенькое выяснили, да? Поэтому меня сюда пригласили? Бог мой, неужели убивца поймали?

– Коли бы поймали, вас бы не тревожили, – заверяет ее Медников удрученно. – Настенька, а не случилось ли у Аглаи Филипповны в Кисловодске интрижки?

– Нет, – с такой поспешностью отвечает она, что даже нечувствительная к чужому вранью Анна немедленно замечает неладное.

– Да неужели? – сыщик и перед этой горничной раскладывает злополучные эскизы, которые второй день путешествуют с первого на второй этаж, из допросной в допросную. – А это кто?

– Да кто ж его знает, – изумляется Настасья, – без лица и не признать человека… Может, Уваров, коий Париса играл… Плечи похожи.

– Какого еще Париса?

– Греческого, вестимо. Ой, неужто вы не смотрели? Даже я три раза бегала, мне Аглая Филипповна билеты дарила… Галерка, да что с того! Орут они в своем театре – будь здоров. Коли не видно, так слышно. Уж Аглая Филипповна бесилась-бесилась, что ей Агриппина досталась! Она-то в Поппею целилась, а поди ж ты! Режиссер сказал, возраст уже не позволяет молоденьких играть… Перебила всю посуду, мы едва попрятались!

– Постойте, – пытается уследить за вихрем этих словоизлияний Анна. – Сколько лет Агриппине в пьесе?

– Так взрослый сыночек у ней… Нерон готов ухлопать свою мать Агриппину, а Агриппина влюблена в молодого Париса… Страсти кипят – ух! А в конце Аглая Филипповна вопит душераздирающе: так бей же в грудь, вскормившую Нерона!.. И падает, страдалица… Я плакала ажный раз!

Анна только моргает. Давно ли в театрах этакое ставят? Впрочем, отец никогда не ценил представлений, где не поют и не танцуют, тут она совершенно не сведуща. Феофана бы сюда, вот уж ценитель и знаток!

– Когда стало известно, что в этом сезоне Вересковой предстоит играть героиню в возрасте?

– В начале лета, кажись. Она посуду перебила да велела чемоданы паковать… А потом пила нарзаны, зубрила роль и злилась, злилась! Ей-то всë казалось, что она еще Джульетта! – в голосе молоденькой Настасье сквозит нескрываемое злорадство.

– Так, может, от того характер и попортился, а вовсе не из-за любви? – уточняет Медников.

Девица куксится.

– Да нет, точно вам говорю: отвергли ее, – говорит она убежденно.

– И кто же отверг, коли не было интрижки?

– А оттого и не было, что отвергли!

Кажется, они запутали друг друга.

– Анастасия, – строго произносит Медников, – перестаньте тараторить и отвечайте прямо. Что за кавалер появился у Вересковой в Кисловодске?

– Так не появился, – упорствует горничная. – Он на нее и внимания не обращал, а уж она вилась-вилась кругами, что та кошка по весне.

– Как выглядел кавалер? Как его звали?

– Не помню, – супится она. – То ли Павловский, а то ли Дубовицкий… А может, и вовсе Лохвицкий. Да все они там одинаковы, усы кольцами закрутят и гуляют с тросточками! Но сразу видно: человек благородный, образованный, с чистыми помыслами…

Анна хмурится. Чистые помыслы еще ладно, Раевский всегда ловко изображал одухотворенность. Но вот как он мог пройти мимо обеспеченной актрисы, которая прибыла на воды в самых расстроенных чувствах? Может, ловил рыбу покрупнее? А может, права Варвара: Верескова была не из тех, кому легко вскружить голову. Уж она-то разных обхождений навидалась, это вам не скучающая в унылом замужестве наивная простофиля.

Но летом актриса была особенно уязвима, поскольку столкнулась со зловещей неотвратимостью: ожидающей ее старостью. Для обычной женщины это болезненно, но терпимо. А для примы?

Могла ли она воспылать внезапным пылом к благородному кавалеру с усами и тросточкой?

Или это совершенно не в ее характере?

Кто из горничных врет?

– Лилии что-то значили для Аглаи Филипповны? – спрашивает она задумчиво.

У Медникова расширяются глаза: про цветы он, кажется, совершенно забыл в суматохе.

– А то как же, – с готовностью сообщает Настасья. – Барыня их терпеть не могла. Голова у нее от них пухла. Однажды реквизитор поставил их на сцену, так выгнали того реквизитора…

– А песенка эта? Про волны и звезды?

– Этого я не знаю. У нас и патефона не было! Уж я просила-просила Аглаю Филипповну купить, а она ни в какую. Пуще любых песенок тишину любила.

– В Петербурге у Аглаи Филипповны был сердечный друг? – спрашивает Медников. – Прежде вы говорили, что не знаете, но может, вспомнили кого?

– Коли и был, нам о том неизвестно, – твердо повторяет Настасья. – Натура у барыни была театральная. Положено ее Агриппине влюбиться в Париса, так и Аглая Филипповна могла Уварова в спальню позвать, чтобы, стало быть, жарче на сцене играть. Вы в «Декадансе» ищите, всë вокруг него в ее жизни вертелось.

– Поищем, – хмуро обещает Медников. – Сей рубин вам знаком?

– Да вы уж спрашивали! Не помню я камня без оправы…

А Анна думает, что если горничная с ними честна, то не могло это быть красиво обставленным самоубийством. Лилий и музыки Верескова бы не потерпела в своем посмертном представлении.

* * *

Банкирша Липина пьет чай из расписанного хохломой пузатого самовара, когда лакей приводит их в столовую.

– Полиция? – чуть испуганно, но в то же время заинтригованно восклицает она. – Вот уж неожиданность! Что же понадобилось сыщикам в нашем доме?

У нее очаровательно круглые щеки, толстые косы, вишневые губы. Хороша банкирша, кругла и бела, хоть картину с нее пиши.

– Вы простите, что мы так вваливаемся, – куртуазничает Медников, расшаркиваясь и кланяясь. – У нас и дельце-то пустяковое, крохотное совсем. Вот эта безделушка интересна… Знакома вам?

И он протягивает Липиной снимки. Она опускает на них взгляд и тут же хватается за сердце.

– Батюшки мои, – стонет протяжно, вскакивает с места и проворно закрывает двери. – Это еще откуда взялось?

– Ювелир Кауфман сообщил, что огранил сей рубин в слезу по заказу вашего мужа.

– Тю, так это когда было! – взволнованно машет она руками. – Почитайте, уже несколько лет прошло… А камень я еще в прошлом году потеряла… Такая досада.

– Где потеряли? При каких обстоятельствах?

– Да знала бы где, там бы и сыскала, – вымученно улыбается она, бисеринки пота выступают над верхней пухлой губой.

– Сложно потерять этакий булыжник, – упорствует Медников, – чай, не на себе носили.

– Вот именно что на себе… На поясе. Носила-носила да и обронила. Очень даже запросто, очень даже может быть!

– Если на поясе – значит, в оправе?

Липина молчит, понурившись.

– Ирина Степановна, – проникновенно говорит Медников, – этот рубин был найден в груди мертвой актрисы Вересковой.

– Ах, что вы говорите! – почти кричит она и, пошатнувшись, падает на диван.

– В газетах писали об этом деле. Неужели не читали?

– Да я-то тут при чем!

– Это мы и пытается понять, – спокойно объясняет он. – Каким образом вы связаны с примой «Декаданса»?

– Никаким, уверяю вас. А теперь вам лучше уйти… Мне совершенно нечего сказать об этом дурацком камне!

– Хорошо. Но вы же понимаете, что нам придется вызвать вас в полицию, чтобы взять показания. А также пригласить вашего мужа.

– Роман Соломонович тут тем более ни при чем! – машет она руками. – Ах, чтоб вас! Навязались на мою голову…

– Ирина Степановна…

– Я потеряла камень прошлым летом в Ялте! – выпаливает она с отчаянием. – Снимала меблированные комнаты возле моря, вот меня и обокрали!

Анна закрывает глаза, вдруг поняв, что же случилось. Хорошенькая банкирша – очередная жертва Раевского, отдавшая прощелыге свои драгоценности. Разве признаешься в таком мужу? Вот она и путается между ограблением и потерей.

Но правда такова: сначала камень был у Раевского, а потом оказался в груди Вересковой. Еще совершенно неясно, как же это произошло и что это значит. Но кажется, Архарову хватит причин, чтобы включить поимку жиголо в расследование убийства.

– Вам всë равно придется поехать с нами, – говорит она обреченно. – Потребуется составить портрет мужчины, которого вы так неосторожно одарили своим расположением.

Банкирша Липина тихонько ахает и теряет сознание.

* * *

Наблюдать за тем, как работает Началова, сплошное удовольствие. Видно, что она не только хорошо освоилась с ликографом, но и изучила все пластины, поскольку довольно уверенно выбирает глаза, носы и челюсти, следуя за бессвязными объяснениями банкирши.

Несчастная Липина едва лепечет и поминутно оглядывается на дверь, будто ожидает: вот-вот ворвется муж и потребует объяснений, а то и вовсе развода.

Всë это невыносимо тяжело для замужней женщины.

Анна сидит на подоконнике, наблюдая за процедурой, и задается вопросом: стоили ли несколько жарких ночей подобной расплаты? Всю жизнь потом терзаться страхом и раскаянием?

Отчего страсть так безжалостна? Отчего она лишает тебя всякой защиты? Ты несешься прямо к пропасти и не думаешь натягивать поводья.

Когда Началова выводит на бумагу получившийся портрет, Анна и без того знает, что там увидит. Но всë равно смотрит и не может отвести глаз.

И правда, Ванечка обзавелся роскошными усами и начал гладко зачесывать кудри. Черты его лица, вышедшие из ликографа, – неживые, шаблонные, но это всë еще он.

Анна вздыхает и забирает себе одну копию.

– Скажу сразу, что отнесу сие прямиком Александру Дмитриевичу, – сухо говорит она Началовой. – Не утруждайте себя новыми доносами.

– Это вовсе не…

– Да как ни назови, – отмахивается она и выходит, предавая дальнейшую судьбу Липиной в руки Медникова.

* * *

Архарова снова нет. Анна заглядывает к сыщикам: там только Бардасов.

– И Прохоров куда-то уехал? – спрашивает она обеспокоенно.

– Александр Дмитриевич отправился навестить спрятанного им Гаврилу-барина, а Григорий Сергеевич присматривает.

– Мертвого Гаврилу-барина?

– Так в газетах написано, что живой, стало быть, правда, – смеется Бардасов.

Ну до чего они все тут беспечны!

По лестнице кто-то бежит, грохоча сапогами. Тревожный набат в голове Анны набирает громкость: бам! Бам! Бам!

– Беда, Андрей Васильевич! – кричит посыльный Митька еще из коридора.

Глава 27

– Только тихонечко, – предупреждает их молоденький врач в темном мундире под белым халатом. – Больному совершенно нельзя волноваться. Острый припадок миновал, но сердце у него никуда не годится.

Анна подавленно кивает и осторожно входит в палату при Спасском полицейском управлении. Здесь всего несколько коек, на одной из них крепко дрыхнет пожилой дядька с перемотанной головой, а на другой лежит серый, изможденный Прохоров, такой слабый, что у нее тоже сердце никуда не годится – обрывается и падает вниз, к желудку.

– Григорий Сергеевич, да как же так, – растерянно говорит Бардасов.

Старый сыщик едва поднимает тяжелые веки и тут же их опускает. Его лицо искажается в злой гримасе.

– Как же невовремя я свалился, – шепчет он еле-еле. – Подвел Сашку…

Пронзительно пахнет сердечными каплями и камфорой. Анна гадает: подвел – это значит: не спас? Или подвел – это значит оставил без присмотру? Но она не осмеливается уточнять. Только пожимает вялую руку:

– Ничего, всё обойдется.

Анна понятия не имеет – обойдется ли. Прохоров должен был прикрывать Архарова, но ведь не в одиночку же? Там наверняка остались жандармы и какие-нибудь филеры, да шеф тоже не лыком шит, а все одно – тревожно и страшно.

Она садится на грубо сколоченный табурет у постели больного и бездумно смотрит на безликие стены, где одинокая икона соседствует с портретом государя.

Григорий Сергеевич, так часто бивший ее в самые глубокие раны, не стал для нее родным и любимым. Но он стал кем-то куда важнее: своим человеком. Тем, с кем они делили опасность и тем, кто в итоге принял ее, вместе с прошлым и настоящим.

Она ничего не говорит и ничего не спрашивает, чтобы ненароком не вызвать нового приступа. Только жалеет, что так и не научилась молиться, как будто самое время.

Бардасов негромко переговаривается с доктором – доносятся лишь обрывки: «абсолютный покой», «постельный режим», «горчичники на грудь, грелки, диета»…

– Зина вас мигом поставит на ноги, – успокаивающе шепчет она. – Вот увидите, она мигом примчится, как только узнает.

Теперь Анна корит себя, что сама не додумалась сообщить подруге о произошедшем. Но они с Бардасовым так испугались, так спешили…

Впрочем, новости в отделе СТО разлетаются быстро.

При упоминании Зины слабая улыбка касается бледных губ.

– Вот еще, – шепчет Прохоров. – Будет мной командовать… ей только дай волю.

* * *

И правда, Зина появляется быстро, с голубевским саквояжем в руках, тем самым, с которым Анна ездила в Москву.

– Я переезжаю к Григорию Сергеевичу, – заявляет она с порога. – А из буфета пусть хоть увольняют! И нечего изображать из себя умирающего, – набрасывается она на Прохорова. – Ишь! Придумали тоже! Отчего тут так душно? Где свежий воздух? – и она игнорирует возмущенного доктора, открывает окно. – Когда можно будет увести пациента из вашего тоскливого учреждения?

– Да хоть сейчас, – молоденький врач явно горит желанием избавиться от пациента, вокруг которого столько людей хлопочут. – Только не трясите по дороге. А дома – сразу в постель.

– Сразу, сразу, – соглашается Зина. – А вы думали, мы танцевать поедем? Нуте-с, где там ваши бумажки с назначением? Андрей Васильевич, голубчик, сбегайте пока в аптеку за углом, да купите все необходимое.

И Бардасов тоже подчиняется этой кипучей энергии, молча принимает рецепты, торопится за лекарствами.

Анна склоняется и целует Прохорова в щеку:

– Выздоравливайте, Григорий Сергеевич. И не волнуйтесь о своем Сашке, его ведь вы всему научили.

Кто бы еще ее саму в этом убедил. Хуже нет, чем терзаться неизвестностью и не знать, у кого раздобыть хоть крупицы информации. Жандармы, которые привезли Прохорова, давно уже умчались, и не догонишь.

Остается только терпеливо ждать, когда что-то прояснится.

Втроем с Зиной и Бардасовым они помогают пациенту добраться до дома – обложив старика подушками и сто раз предупредив извозчика, чтобы вез пассажиров бережно.

Анне уже доводилось бывать в прохоровской квартире, в тот вечер, когда из нее лепили эксцентричную вдовушку. С тех пор мало что изменилось в неуютных, чисто прибранных комнатах. Они укладывают хозяина в постель, и оттого, что он едва-едва перебирает ногами, начинает казаться, что надежды на улучшение нет.

Но Зине все равно, Зину не пронять. Она вдумчиво читает назначения, хмурится, вносит какие-то исправления и решительно выставляет их с Бардасовым вон, чтобы не путались под ногами.

Идти ей некуда, но Анна все равно возвращается в контору, несмотря на то, что уже вечер.

* * *

Ночной дежурный на вопрос об Архарове лишь глазами лупает:

– Анна Владимировна, я только-только смену принял, не могу знать, появлялся шеф или нет!

Она поднимается наверх, но все двери закрыты. Анна стоит несколько минут в пустом коридоре, а потом собирается с остатками трезвомыслия и служебным пар-экипажем возвращается домой. И даже филера Василия нет, вместо него – угрюмый и точно такой же, совершенно безликий тип, который отказывается отвечать на вопросы.

Без Зины квартира на Свечном переулке кажется пустой. Голубев рассеян и молчалив, погружен в какие-то невеселые думы.

– Григорий Сергеевич непременно поднимется, – заверяет их обоих Анна. Тишина расстраивает ее еще сильнее, хочется любой, пусть и бесполезной человеческой речи.

Их скудный ужин – похлебка из ближайшего трактира – давно остыл, а оба так сидят за полными тарелками, каждый переживая о своем.

– Поднимется, Анечка, – соглашается Голубев. – Да только дело ведь не только в Григории Сергеевиче… Кто знает, когда и я так свалюсь, стану к службе негодным…

– Прохоров вернется, – пугается Анна. Она еще не успела представить себе конторские будни без старшего сыщика. Кто же будет придумывать отчаянные комбинации и наставлять неопытных новичков? – А на себя вы и вовсе наговариваете, Виктор Степанович. Не переживайте заранее, вот освободится ваш Васька, может, вы и сами не захотите служить до старости.

– Мой Васька, – у Голубева скорбно опускаются плечи. – Мой Васька мог бы и к весне на свободе быть… Государь к рождеству готовит милостивый манифест. Я прошение на высочайшее имя уже накатал, да ведь ты и сама знаешь, как оно все устроено. Тюремному смотрителю заплати, секретарю столоначальника тоже, канцелярскому служителю, прокурору, советнику – всем на лапу подай, чтобы из списков не вычеркнули ненароком.

– Бог мой, – Анна потрясенно вскакивает, готовая немедленно куда-то бежать и что-то делать. Потом вспоминает, какой час, и снова падает на стул. – Сколько же вам не хватает, Виктор Степанович?

– Сто рублей у меня еще твои припрятаны, – приводит он свою математику, – я их на черный день отложил. Вы с Зиной девки молодые, мало что и как у вас повернется. Двести я сам накопил… Стало быть, надобно еще рублей триста-четыреста, не меньше. Я уж весь дом обошел, присмотрел, что можно на барахолку снесть… Да только времени-то совсем впритык осталось.

– Что же вы молчали-то! – в сердцах набрасывается на него Анна. Сговорились они, что ли, все, выворачивать ее наизнанку? – У меня же восемьсот рублей в облигациях под матрасом лежат!

– Аня, – пытается возразить он, – да ведь Ваське и сидеть-то осталось еще два года всего…

– Всего! – кричит она, уже на бегу. – Шутите, что ли? Из-за бумажек дурацких собираетесь и дальше страдать? Я и отцу завтра же напишу, он кого хочешь расшевелит… Пусть попробуют вашего Ваську подвинуть только!

Она возвращается на кухню с векселями.

– На предъявителя, Виктор Степанович. Вот с утречка и отдайте купоны банку. Как вы только догадались втихомолку такое переживать! Ни стыда у вас нет, ни совести!

С той минуты, как посыльный Митька ворвался в кабинет сыщиков с криком «беда», она только то и делала, что загоняла внутрь все свои чувства. И теперь ругается с упоительным вдохновением.

– Анечка, я верну, – бормочет Голубев.

– Сына верните, – спохватывается она, снижает громкость. – И всего-то ведь греха на нем, что один поддельный вексель… Помилуют, Виктор Степанович, как пить дать помилуют!

И так ей хочется в это поверить – хоть что-то хорошее непременно должно с ними случиться, – что она и сама едва не плачет.

* * *

Ночь проходит в полубреду: все свернулось в один клубок, ни повернуться, ни забыться. Когда Анна все же встает, за окнами еще темень. Голубев уже одет, он сидит в гостиной – напряженный, натянутый – и внимательно следит за тем, как медленно двигаются стрелки на часах.

– Заглянем к Григорию Сергеевичу по дороге на службу? – тут же предлагает он, стоит ей только появиться.

– Да какая вам сегодня служба, – сердится она. – Сначала в банк, потом в Литовский замок.

– Но я никогда еще не опаздывал в мастерскую, – робко возражает механик.

– Ничего, почин будет…

Да и у кого несчастному отпрашиваться? Прохоров лежит, а Архаров… бог знает, где он и что с ним.

Разве можно чувствовать себя такой уставшей, едва встав с кровати?

* * *

Стоит им выйти на улицу, как на них налетает мальчишка-посыльный с запиской от Зины.

«Григорий Сергеевич еще очень слаб, но ночью спал. Авось оклемается. Не приезжайте и в двери не колотите. Я вечером еще напишу, нам пока суета ни к чему. Хватит и Александра Дмитриевича, который как явился под утро, так и сидит до сих пор у постели с видом побитой собаки, – исправно докладывает добрейшая Зина. – Лучше бы куры на бульон принес, все больше пользы».

Анна передает записку Голубеву, и дышит-дышит-дышит морозным воздухом, таким сладким, таким чудесным, что глаза у нее начинают слипаться.

Они все-таки едут в контору, потому что банки еще закрыты, и в пар-экипаже она немедленно засыпает.

* * *

Анна не уверена, что ей можно и дальше участвовать в расследовании Медникова – ведь основную свою задачу, найти связь между Раевским и убийством, она выполнила. Это надобно обсудить с шефом, и она ждет совещания с легким страхом: а ну как ее погонят теперь из сыщиков?

Да, думать о Раевском все еще больно, она сразу начинает ощущать себя беззащитной и глупой, но не думать – еще хуже. Последние сутки показали, что тяжелее всего ей дается неизвестность, поэтому она настроена решительно. Если понадобится умолять – она станет умолять, но разберет это дело по косточкам и вникнет во все детали.

Голубев все же отпрашивается и уезжает по своим делам, а Архаров все никак не соберет их всех. То, что он уже прибыл, Анне известно доподлинно, она успела разглядеть его спину, когда в очередной раз выглядывала в холл.

Спина выглядела прямой.

Дежурный Сема всех зовет только ближе к обеду, и на лестнице они с Петей едва успевают прыснуть в разные стороны, уступая дорогу пунцовому канцеляристу Донцову.

Кажется, надутому чину не пришлись по душе ни газетная статья, в которой Левицкий поведал о нападении на полицейский отдел, ни прохорово-архаровская самодеятельность с Ширмохой. Он ведь надеялся использовать гроссбухи по своему усмотрению и вряд ли ожидал, что какой-то сыщик начнет путаться под ногами.

Шеф ждет их за своим столом, и вид у него самый обыкновенный, ни синяков, ни других ран. Только под глазами темнота, да складки вокруг губ поглубже.

– Вы все знаете, что Григорий Сергеевич приболел, – встречает он их, спокойный и закрытый, как и всегда. – Я навещал его утром, и смею всех заверить, что он получает надлежащий уход. Мы, конечно, верим в самое лучшее, но в ближайшие месяцы нам придется справляться без него. Андрей Васильевич, вы ведь пока побудете за старшего?

– Я-то побуду, но нам бы еще сыщиков, Александр Дмитриевич, – вздыхает Бардасов.

– Надо – найдем. А пока спешу сообщить вам еще одну новость: я идиот, дамы и господа, – заявляет Архаров со слабой улыбкой. – Вот нам всем урок, никогда не верьте глазам своим. Таинственным Ширмохой оказалась никто иная, как взбалмошная госпожа Филимонова, о которой никто и помыслить не мог. Уж очень надежную она себе создала репутацию: беззаботной дурочки, которую ничего, кроме балов и развлечений не интересует. Все началось еще с ее батюшки, и юная наследница крепко перехватила управление преступным синдикатом в свои цепкие руки. Оттого и был ей предан Гаврила-барин, что там много разных чувств было замешано. Любовь убивает.

Экая назидательность!

Анна глубже ввинчивается в диван, за Петину спину, и отчаянно надеется, что не заснет снова. Под тихий голос Архарова, поди, сон выйдет особенно крепким.

Она напоминает самой себе пустой мешок, из которого вытряхнули все содержимое. Осталась одна оболочка.

– Что же вчера случилось? – спрашивает Бардасов. – Кажется, по замыслу Григория Сергеевича вас должны были похитить?

– Похитили, как миленькие, – едва сдерживает зевок Архаров. – Сначала я обнаружил за собой слежку и честно привел ее в заранее выбранный подвал. После того, как люди Филимоновой не нашли там Гаврилы-барина, они разделились. Несколько человек помчалось за новыми распоряжениями, там интересная, многоступенчатая система связи, я вам потом подробно распишу, таким штукам не стыдно учиться даже у преступников… Я старательно гулял, пока мои филеры носились за филимоновскими сошками, бедняги, с ног сбились. Похитили меня только ближе к вечеру, я уж и разуверился. Если честно, на появление самой Филимоновой было мало надежды, нашей целью было обнаружить как можно больше ее людей. Но все же любопытство ее подвело, и она явилась познакомиться лично… Всё грозилась пристрелить меня, если я не выдам ей подельника. Я даже удивился, спросил напрямик: что же вы, милая, сначала на смерть человека отправили, а теперь всяким сказкам в газетах верите?.. Ну а дальше можете себе сами вообразить, жандармы, аресты. Императорская канцелярия рвет и мечет, поскольку надеялась использовать Ширмоху в своих интересах…