Текст книги "Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Тата Алатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 25 страниц)

И спасибо Вам за то, что уговорили ее покинуть монастырь. Пока она находится в некоторой растерянности, поэтому я везу ее на воды. Потом мы вернемся в наше имение, где всегда будем рады Вас видеть. Адрес я прилагаю.

Искренне Ваш Илья Ярцев'.

Анна аккуратно складывает оба листка, убирает их в конверт, конверт прячет в карман. Спускается в мастерскую, куда ей уже доставили инструменты для «Гигиеи». Раскладывает перед собой те, что от умельца, и те, что от настоящего завода. Включает свет над верстаком.

– Анна Владимировна, а вы про Федю уже знаете? – тут же суется к ней Петя.

– Знаю.

– Неужели и правда можете работать? – не верит он.

Анна стискивает зубы, чтобы не накричать на него.

– Вы бы тоже занялись чем-нибудь, – советует Голубев, возясь с фотоматоном.

– Человека же убили, – бормочет Петя, потрясенный их равнодушием.

Однако всë же отстает, и в мастерской воцаряется угрюмая тишина.

Глава 05

День, как ни странно, проходит спокойно. Контору будто накрывает тревожным безмолвием. Вернувшийся Архаров немедленно отправляет Феофана домой, а сам надолго запирается с Прохоровым – шушукаться. Медников привозит из богадельни грымзу Аграфену и главную по сироткам Евдокию. Дежурный Сëма докладывает: сидят по разным допросным и гневаются.

Анна полностью погружена в работу. Инструменты умельца куда качественнее родных, заводских. Видимо, ему действительно важны заказы от железной дороги, раз так старается. Она делает их снимки, а потом просит жандармов снова принести ей остатки «Гигиеи» в старый каретный сарай, тащит туда фотоматон, скрупулезно снимает все царапины и описывает их. Это монотонный процесс, который требует всего ее внимания.

Вечером она покидает управление с легким головокружением – цианид, к сожалению, не выдохся.

Путь до Никольского рынка не близкий, а на улице холодно. Поэтому скрепя сердце Анна решается поймать извозчика и расстаться с пятнадцатью копейками.

Она едет, бездумно глядя на заснеженный город. Свет фонарей с Адмиралтейского дрожит в ледяной дымке, на Гостином до нее долетает запах костров, которые дворники жгут для согрева, и вот наконец купола Никольского собора, тающие в темном небе.

Она еще не понимает, что чувствует после письма матери, но знает одно: деньги Ярцева не должны оставаться у какого-то там ростовщика. Что с ними делать потом, это другой вопрос. Ответ на него, скорее всего, будет зависеть от суммы.

Лавку ростовщика Ермилова она помнит еще по прежним, докаторжным временам: хитрый старик вел дела на широкую ногу и не брезговал торговать краденым. Поэтому Анна сразу направляется не в рыночные закоулки, а к противоположной стороне Садовой. Здесь стоят солидные каменные дома с высокими подъездами, где располагаются конторы нотариусов, поставщиков двора, агентов страховых обществ. Она сворачивает в арку и попадает в тихий, вычищенный от снега двор-колодец. Над крыльцом флигеля – полированная медная дощечка с лаконичной гравировкой: «Л. В. Ермилов. Частные финансовые операции».

Анна несколько минут стоит неподвижно, позволяя невидимому филеру Васе понять, в какую именно контору она входит. А потом поднимается по ступенькам и ныряет в тепло, пахнущее вощеным деревом и хорошим табаком. За массивным резным прилавком сидит круглощекий румяный клерк, тут же воссиявший широкой улыбкой. За его спиной – окошко кассира, забранное не грубой решеткой, а изящной бронзовой сеткой.

– Чем я могу вам помочь, сударыня? – сияет клерк.

– Аристова ко Льву Варфоломеевичу, – твердо сообщает она. – Он меня ждет.

Надо отдать клерку должное, его нисколько не смущает потрепанный визит посетительницы.

– У себя, – отвечает он, не теряя улыбки.

Анны хмыкает и, не спрашивая дороги, обходит прилавок слева и толкает низенькую дверь, обитую темно-зеленым сафьяном.

– Добрый вечер, Лев Варфоломеевич.

Она и прежде думала, что ростовщику очень не повезло с внешностью. Для человека его профессии он слишком худ, подвижное лицо буквально обтянуто кожей.

– Добрый, – говорит он, поднимая голову от бумаг. – Простите, не припомню…

– Анна Владимировна Аристова. У вас кое-что есть для меня.

– Аристова! – он звонко хлопает себя по лбу. – Как же, как же… Да вы присаживайтесь, голубушка. Я распоряжусь насчет чая.

– Распорядитесь и насчет крендельков каких-нибудь, – улыбается она, опускаясь в кресло.

– Крендельков! Анна Владимировна, у меня есть отборнейший шоколад от Бормана. Одно мгновение, – он быстро выходит в вестибюль и почти тут же возвращается. – Признаться, я искренне огорчен поспешным отъездом Ильи Никитича… Лучшего доверенного человека трудно сыскать.

– Боюсь, мне сложно разделить вашу печаль.

– Наслышан, наслышан обо всех перипетиях этой любовной истории, – вздыхает Ермилов. – Ну, Анна Владимировна, позвольте поздравить вас с возвращением! Признаться, я с большим волнением наблюдал за процессом. Вы ведь тогда были еще так юны.

– Была, – соглашается Анна. Ее давно уже не беспокоят такие напоминания.

Клерк приносит им не только чай, но и роскошную коробку из атласа, в которой торжественно покоятся конфеты.

– Что сейчас вспоминать дела давно минувших дней, – добродушно замечает Ермилов. – Думать следует о будущем.

Анна отказывается о чем-либо думать. Она кладет конфету себе в рот и зажмуривается от непереносимого, детского счастья.

– К счастью, с вашими удивительными навыками вы легко устроитесь в этом городе, – продолжает петь ростовщик.

Анна приоткрывает глаза, окидывает его насмешливым взглядом. Потом сует в рот еще одну конфету и несколько минут молчит, наслаждаясь. Делает глоток чая и только после этого отвечает:

– А вы, Лев Варфоломеевич, напрасно расхваливали своего доверенного человека. Плохо он справлялся со своими обязанностями, коли вы не знаете, что на ваших улицах происходит. Я ведь нынче вряд ли вам пригожусь, ибо служу у Архарова.

На худом лице отражается искреннее замешательство:

– В отделе СТО?

– Младшим механиком.

Ермилов еще несколько мгновений смотрит на нее с потрясением, а потом громко хохочет.

– Ай да Архаров, какую пташку себе ухватил! – восклицает он. – Шустрый мальчонка, смею заметить. А я ведь, как узнал, что вы снова в Петербурге, столько планов успел взгромоздить! В наше время, Анна Владимировна, без хорошего механика не развернуться.

Она без зазрения совести съедает еще одну конфету.

– Это Ярцев меня так просватал? – спрашивает прямо. – Мол, ступай, Анечка, к Ермилову, Ермилов тебя к делу пристроит… А то, что после любого подозрения Анечке снова на каторгу дорога, его нимало не встревожило?

– Анна Владимировна! – оскорбляется ростовщик. – Ну разве же я предложил бы вам что-то незаконное?

– Этого мы, к счастью, уже не узнаем.

– А что ж так? Жалованье в полиции скудное, а вы барышня с размахом. Ведь и сговориться можем, осторожненько, тихонечко… Александр Дмитриевич человек сведущий, но и мы не лыком шиты.

Она смеется:

– Прямо сейчас на улице топчется приставленный ко мне филер. Вы же не думаете, что Архаров станет слепо доверять поднадзорной?

– Экое уважение, – Ермилов огорченно цокает языком. – Анна Владимировна, но коли уж вы тут, может, вскроете мне одну коробочку?

– И вы хотите меня заверить, что законная коробочка? – качает головой она. – Всë шутить изволите, Лев Варфоломеевич.

– А вот взгляните, – он достает из ящика стола небольшую металлическую шкатулку с крохотной замочной скважиной, скрытой за декоративной панелью. Анна с интересом рассматривает вещицу, спрашивает деловито:

– А ключа, надо полагать, у вас нету?

– Потерял, – с усмешкой подтверждает ее догадку Ермилов.

Ох, как пригодились бы сейчас инструменты, подаренные Зотовым! Но они лежат в мастерской. Анна уже обдумывает, как решить эту головоломку… Что опасного, если она просто подцепит личинку замка тонкой проволокой, только тут осторожно надо, чтобы не сработала внутренняя ловушка, а она часто предусмотрена в таких механизмах… Никто же ничего не узнает…

Видя ее сомнения, Ермилов подбрасывает доводов:

– Двадцать рублей, Анна Владимировна.

– Сколько? – цифра ее отрезвляет. Еще несколько недель назад эти деньги показались бы манной небесной, но теперь, когда под кроватью лежат облигации, они кажутся жалкой подачкой.

Что же она творит? Ради суммы, которая даже меньше ее месячного жалованья!

– Лев Варфоломеевич, соблазнять барышень вы совершенно разучились, – усмехается она и отодвигает от себя коробку. – Просто отдайте мне то, что оставил Ярцев.

– Тридцать? – торгуется он.

Она только качает головой.

У Ермилова такое откровенное разочарование на лице, что даже стыдно за старика. Он молча встает, достает из шкапчика завернутые в тряпицу деньги и передает их Анне. Она задумчиво оценивает: сколько отсюда ростовщик положил в собственный карман? Ярцеву стоило бы обозначить сумму, которую он намеревался передать, это избавило бы Анну от сомнений. Она пересчитывает червонцы: триста рублей.

– Не много же вы платили своему доверенному лицу, – заключает она прохладно.

– Так кто сколько стоит, Анна Владимировна, – не остается он в долгу.

Пытаться уязвить ее подобными выпадами – дохлое дело. Она и без того понимает, в каком жалком положении находится.

– Что ж, всего доброго, – Анна убирает деньги в карман, встает.

– Но вы приходите, когда надоест казенные щи хлебать, – прощается с ней Ермилов.

Она выходит на улицу, покидает двор-колодец, останавливается на тротуаре в поисках возницы. Кричит, нисколько не стесняясь:

– Василий! Может, скинемся на пар-экипаж? Вдвоем-то оно экономнее выйдет!

Он отделяется от стены, неотвязный и тихий, как тень.

– Ну кто же так себя ведет, – ворчит филер ей в спину. – Неужели так трудно притвориться, будто меня нет? Если придется с кем-то смениться, стыда не оберешься за такую подопечную. Как дитя малое, честное слово.

– Найдите лучше возницу, – просит она смиренно, – устала я что-то…

* * *

В квартире в Свечном переулке Анна, памятуя о прежних переживаниях домочадцев, объявляет сразу:

– Мать мне денег передала, не волнуйтесь только на пустом месте!

Она делит червонцы ровно на две половины:

– Виктор Степанович, это вашему сыну в крепость, пусть его там накормят хотя бы да теплой одежки справят.

Голубев молча смотрит на деньги перед собой, и неловкость уступает отцовской тревоге.

– Спасибо, Аня, – говорит он просто.

Остальное она отдает Зине:

– На хозяйство.

– Может, пальто тебе хотя бы новое справим? – та неуверенно глядит на червонцы, будто они кусаются. – Сколько можно носить покойницкое.

– Да какая, собственно, разница, – досадует Анна. – Тепло, и ладно.

– Лимонов тогда тебе куплю.

– Купи, Зина.

На каторге Анна очень боялась цинги, ей часто снилось, как опухают десны и выпадают зубы. Но ей достались отменное здоровье и надежное тело. Оно никогда не подводит, послушно исполняет всë, что от него требуется. А внешность… что внешность? Вывеска.

Прожив восемь лет без зеркал, она всë еще видит в отражениях незнакомку. Анна помнит себя совсем иной – круглолицей, с ямочками на щеках. Теперь от ямочек и следа не осталось, но это мало ее тревожит. Пусть она нынче похожа на облезлую бездомную кошку, что с того? Главное – сыта, одета и спит по ночам в собственной постели, а не в казенном общежитии.

– А моя мамаша меня мало того что на порог не пустила, так еще и хворостиной отходила, – вдруг сообщает Зина, убирая деньги. – Даром что карга старая, собралась с силами… Баяла, мол, дорогу сюда забудь, каторжная рожа… Хорошо хоть Александр Дмитриевич работу дал, а то таскалась бы сейчас по богадельням. Или чего похуже.

Анна, пораженная будничностью этой исповеди, замирает. Сердце сжимается от ужаса, жалости и гнева.

– А ведь я даже не каторжница, хотя меня туда и спроваживали, да роженица моя подсобила с адвокатом. Вон, как Васька у Виктора Сергеевича, в Петербурге отбывала, – заканчивает Зина обстоятельно, будто только путаница с ее наказанием и нанесла ей обиду, а вовсе не хворостина. – Только Васька в Петропавловской, а я в Литовском… Ань, ты суп будешь?

– Буду. Зин, ты, может, меня при случае стряпать научишь? А то чего я как барыня.

– Ешь уже, барыня, – смеется она. – Ты у нас, Аня, кормилица.

– Поилица и труженица вечная, – бормочет она себе под нос. – Виктор Степанович, вы чего?

Он вздрагивает и тоже торопливо убирает свою часть ярцевской милости.

– Может, и мой Васька горячего супа теперь поест, – говорит он тихо.

* * *

Утром в холле конторы многолюдно. Медников, привычно беспокойный, расхаживает туда-сюда, Прохоров пристроился на стульчике возле дежурной Семëна и читает газету. С десяток жандармов подпирают стены.

– А это с чего? – изумляется Анна, останавливаясь в дверях.

Голубев только здоровается и сразу направляется в мастерскую. Его тактика – держаться от сыщицких дел на расстоянии.

– Так Александра Дмитриевича с бумажкой от Зарубина ждем, – поясняет Прохоров. – А вы, Анна Владимировна, извольте полюбопытствовать.

Она берет из его рук газету.

'Вот так благотворительность!

Беглый каторжник – в роли наставника сирот!

Сенсация, в правдивости которой, увы, не приходится сомневаться. Речь идет о громком скандале в одном из странноприимных домов, коими кичится наша столичная благотворительность.

Как оказалось, в сиротском приюте при доме некоей г-жи Филимоновой в качестве учителя подвизался опасный преступник. Личность сия есть не кто иной, как беглый каторжник, осужденный за тяжкие преступления и находившийся в розыске. Но и это еще не всё! Тот же самый «педагог» уже однажды представал перед судом за нанесение тяжких ран своей ученице, молодой девице из благородного семейства.

Возникает вопроc, невольно срывающийся с уст каждого благонамеренного обывателя: каким же ветром занесло этого негодяя в святую обитель, призванную печься о малых сих? Кто дерзнул вверить ему неокрепшие души сирот, этих невинных птенцов, и без того обделенных судьбой? Где были глаза у попечителей, у самой г-жи Филимоновой наконец?..'

Анна изумленно поднимает глаза на Прохорова:

– Но как писаки узнали?

– От меня, вестимо, – с удовольствием произносит он.

– Это зачем?

– Ну посудите сами, – отвечает от неторопливо, – у нас таинственных, но очень высокопоставленных попечителей – воз и маленькая тележка. К чему нам ждать, пока они начнут давить на начальство и всячески мешать нам работать? Нет, Анна Владимировна, об этом деле нам следует звонить во все колокола, авось на шумихе и проскочим.

– А если преступники затаятся?

– А они уже затаились, – отмахивается он. – Мы Курицына взяли так грубо, что сразу понятно – шли прицельно за ним. Вот нам сейчас Александр Дмитриевич принесет разрешение на паспортную проверку всей богадельни, мы под это дело сверху донизу ее и перетрясем.

– Вот оно что, – она понимающе смотрит на шеренгу жандармов. – Что ж, удачи вам с этим.

– А вы с нами едете. И подумайте еще вот о чем, – велит Прохоров. – Я ваш отчет вчерашний с утречка прочел. Курицын купил в Москве инструменты, которые могли быть задействованы в подготовке убийства. Всë это очень глупо, на мой взгляд, – зачем же ему было лично светиться? Как бы нам выведать, способен ли он столь ловко потрудиться над умывальником? Не может же такого быть, чтобы он оказался на все руки мастером?

– Легче легкого, – пожимает плечами Анна. – Любой опытный сиделец знает, как снять обычные наручники. И уж тем более это знает Курицын, с его-то опытом побегов. А вот если в корпусе замка забыть тонкую стружку, то наручники заклинит. Тут ты либо профан в механике и остаешься в браслетах, либо проявляешь инженерную сметку и освобождаешься.

Прохоров несколько минут смотрит на нее озадаченно, а потом ухмыляется:

– Вот будет конфуз, если он от нас тоже сбежит.

– Ну, охраняйте получше, – философски отвечает она.

– Охраняем. Выписали из отдельного корпуса жандармов несколько надежных ребят.

– Своих не хватает?

– Свои могут и придушить Курицына ненароком, – угрюмо говорит Прохоров. – За Федю… Ступайте-ка вы пока за инструментами.

Она кивает и послушно спешит в мастерскую. Возвращается одновременно с Архаровым – и таким она его, кажется, прежде не видела. Сейчас он неуловимо похож на гончую, азартно преследующую добычу.

– Помчали, братцы! – командует он энергично, а потом неожиданно придерживает Анну за локоть: – А вы будьте добры в мой экипаж.

Она только глаза закатывает. Всем хорош филер Василий, но уж больно болтлив.

* * *

Времени зря шеф не теряет и, стоит им только тронуться, приступает к допросу:

– Анна Владимировна, вам деньги понадобились?

Она разглядывает его распухшую губу и задается вопросом, как тяжело рассказывать родителям о гибели их сына.

– Я на вас, Александр Дмитриевич, разорюсь скоро, – вслух говорит она. – Вы мне еще тридцать копеек из поезда не вернули.

– И снова должен? – удивляется он.

– Теперь уж тридцать рублей.

Он молча достает из нагрудного кармана бумажник и скрупулезно отсчитывает бумажки. Протягивает ей.

– Тридцать копеек еще, – въедливо напоминает Анна.

Он вздыхает только и звенит медяками. Она с усмешкой обменивает их на письмо от матери. Архаров колеблется:

– Кажется, это личное.

– Да чего уж личного, если даже к ростовщику тайком не сбегать.

Пока он читает, Анна думает о том, что ей нравится, когда он выполняет ее требования. Есть в этом что-то удивительно правильное.

Архаров возвращает письмо довольно быстро.

– Что ж, по крайней мере, искать Елену Львовну нам не придется, – замечает он спокойно. – Так если вы получили неожиданную премию от Ярцева, с чего же меня взялись грабить?

– С того, что Ермилов просил о некоей услуге, а я ему гордо отказала. Так и заявила: не могу, миленький Лев Варфоломеевич, поскольку служу у Архарова.

– Возвращайте тридцать рублей! – возмущается он. – Я не собираюсь платить вам за то, что вы ведете честную жизнь! Вы за это, между прочим, жалованье получаете.

– А вы отнимите! – задиристо отвечает она.

Он откидывается на сиденье, прищуривается, смотрит изучающе.

– Предлагаете? – уточняет коротко.

И ей нестерпимо хочется покраснеть. К счастью, пар-экипаж подбрасывает на ухабе, и жгучесть мгновения испаряется.

– Вечером нас ждут у Данилевского, – скучно уведомляет Архаров.

– А я там зачем? – хмурится она.

– Затем что ему любопытно с вами познакомиться. А мне любопытно, что он расскажет о сиротках.

У Анны портится настроение. Мелькать среди высокопоставленных персон ей не очень-то хочется. Светский мир крохотный, а слухи там разлетаются с невероятной скоростью. Да и чересчур легко нарваться на старых знакомых.

– Ну, по крайней мере, вы получите бесплатный ужин, – утешает он. – Повар, по слухам, у графа отменный.

– Ну, по крайней мере, ужин, – вяло бормочет себе под нос она.

Глава 06

Паспортная проверка в богадельне удивительно похожа на обыск. Анна вскрывает железный ящик с документами из кабинета грымзы Аграфены – впрочем, тут бы и без нее справились при помощи любого лома. Простенький сейф в богатом кабинете директрисы приюта тоже особой сложности не представляет. Жандармы заглядывают во все углы, сундуки и шкафы. Сиротки ходят за ними по пятам, нисколько не испуганные, и подсказывают, где у них хранятся учебники и веники.

Архаров носится из комнаты в комнату и мрачнеет всë сильнее.

– Ничего, – жалуется он Прохорову. – Не могли же они успеть всё попрятать?

– Всё не могли, – рассеянно отзывается старый сыщик, – но что-то да успели. Или мы ищем не то и не там, Саш.

– А что вообще вы ищете? – интересуется Анна, заскучавшая без дела. Она сидит на подоконнике и разглядывает девочек: одинаковые серые платьица, одинаковые косы, чистенькие мордашки. Они кажутся по-взрослому серьезными.

– Липовые паспорта хотя бы, – тоскливо говорит Архаров. – У Курицына-то бумажки исправно были выправлены. На оружие я даже не рассчитываю.

Анна соскальзывает с подоконника, выходит на улицу, задирает голову и пересчитывает окна. Мысленно представляет себе расположение комнат и приходит к выводу, что всë вроде как правильно. Оглядывается по сторонам. Вот женский дом, но там только койки. Вот приют, но там только дети. Если обернуться, то можно увидеть богадельню – кухня, столовая и одна огромная комната с нарами, где бездомные перебиваются в особо холодные ночи.

В стороне хозяйственные постройки, кладовые, погреба. Оттуда тоже доносятся голоса жандармов.

Что и где тут можно спрятать?

Не придумав ничего умного, она прохаживается по внутреннему двору, раздражаясь от бесполезности всей этой затеи. Может, Прохоров прав – рано арестовали Курицына? Может, следовало остаться здесь подольше под личиной нищенки?

– Скучаете, Анна Владимировна? – раздается тихий мужской голос, полный ехидства. Едва не подпрыгнув от неожиданности, она резко поворачивается. Перед ней тот самый священник со сбитыми костяшками на руках, который принимал у нее исповедь.

– Быстро вы выяснили, как меня по батюшке величать, – хмуро отмечает она.

– Помилуйте, голубушка! Девица-механик из благородных, недавно вернулась с каторги… А по всему городу шепчутся, что Архаров к себе поднадзорную взял. Долго ли гадать пришлось? Он ведь вас в свое время и посадил. Сначала посадил, а потом приголубил, вот ведь душа беспокойная.

Анна столбенеет от подробностей сей справки. Стало быть, правильно она сделала, что не осталась тут и дальше, – ее бы мигом на чистую воду вывели.

– Эко вы вовлечены в дела мирские, – бормочет она.

– А чего же, у нищих все на виду. В одной подворотне шепнули, а в другой откликнулись.

– Неужели полицейская проверка вас нисколько не тревожит?

– Так не впервой, милая. Всë-то в нашей благости подвох ищут, всë шныряют, сундуки перетряхивают. А мы люди смиренные, маленькие.

– Где же вы так руки разбили, батюшка? – невинно интересуется Анна.

– Евангелие толковали, – благостно отвечает он.

* * *

На обратной дороге в пар-экипаже Медников в полном отчаянии. Архаров и Прохоров сохраняют спокойствие.

– Да вы поймите, Юрий Анатольевич, такова наша служба, – внушает ему Прохоров. – Порой с ног сбиваешься, а толку – пшик.

– Что же это выходит? Что у нас нет никакой надежды раскрыть это дело? – кипятится Медников. – Курицын молчит, тетки вчерашние тоже ничего толкового не сказали. Евдокия вспомнила сиротку из Твери, которую ей Сахаров однажды привел, девица была записана как Мария Иванова. Да только, по словам Евдокии, сирота та давно выросла и покинула приют. Куда канула, неизвестно. Как выглядела – сказывает, не помнит. Тело в вагоне мы опознать не можем, убийцу найти тем более. Одни домыслы да теории.

– Значит, спихнем на Курицына это убийство. Инструменты купил – значит, виновен. Суд не будет придираться, повесить на колодочника глухой труп – милое дело, – пожимает плечами Прохоров.

Медников взирает на него со сложной смесью ярости и бессилия.

– Думайте, Юрий Анатольевич, думайте, – предлагает Архаров. – Это же ваше дело. Мы с Григорием Сергеевичем в вашем расположении, готовы помочь.

Медников переводит взгляд с одного на другого:

– Да за что мне ухватиться-то?

– Нотариус, который оформлял дарственную вдовы Старцевой. Сироты из приюта, которые могли быть устроены на железную дорогу. Липовый паспорт, который нашелся у Курицына, – хорошо бы найти, кто его рисовал, – скучно перечисляет Архаров. – Квартирная хозяйка, у которой жил Курицын. Потолкайтесь на улицах, потолкуйте с мазуриками, со сбродом всяким, авось что и выплывет.

– Со сбродом всяким? – слабым голосом переспрашивает Медников.

– Всегда помогает, – смеется Прохоров. – Если ничего интересного не нароете, хоть знакомства заведете.

– Со сбродом всяким?

– Пора вам осваиваться в Петербурге.

* * *

Анна успевает заехать домой и переодеться в синее платье, купленное для Фалька. Конечно, оно вряд ли хоть кого-то впечатлит, но куда приличнее того, в котором она предпочитает ходить на работу.

Как и Медникова, ее накрывает апатия. Кажется, следствие зашло в тупик, а обыск в богадельне принес больше вреда, чем пользы, – как и статья в газете.

– Может, дать объявление? – размышляет она, забравшись в безликий пар-экипаж, в котором ее ждет Архаров. – Мол, просим откликнуться сироток из приюта благотворительницы Филимоновой… Денег им пообещать, что ли.

– И завтра у нас в конторе выстроятся очереди из марушек всех мастей. Уверяю вас, ни от одной из них толку не выйдет, – невозмутимо возражает Архаров. – Анна Владимировна, не берите так близко к сердцу. Лихие кавалерийские наскоки не всегда приводят к успеху.

– И ведь главное, священник всю биографию мою вынюхал, – ежится она.

– В этом городе вы бы всяко не умерли с голода, – произносит он отрешенно. – Коли бы не я вас перехватил, быстро появились бы иные желающие. Вы бы нынче щелкали сейфы и в шелках разгуливали. Ярко, но недолго.

– Отчего же недолго?

– Оттого, что рано или поздно я бы вас нашел и снова посадил.

От этих слов по спине снова стелется холод, и Анна особенно остро ощущает свою уязвимость. Ей кажется, что ниточка, на которую подвешена ее жизнь, слишком тоненькая.

– Как мудро с вашей стороны избавить свой отдел от лишней беготни, – с вымученной саркастичностью усмехается она.

Он ничего не отвечает, смотрит в окно. Замкнулся, задумался, и Анна вдруг ловит себя на мысли, что ее пугает подобная отстраненность. Слишком быстро она забыла, кто на каком месте находится. И какая-то неистребимая потребность лезть на рожон, неблагоразумно, упрямо, тянет ее за язык.

– А еще мудрее было бы, – резко произносит она, – и вовсе не возвращать меня в Петербург.

– Возможно, – по-прежнему не глядя на нее, роняет Архаров. – Да только Владимир Петрович очень настаивал.

Имя отца бьет сразу под дых и лишает ее возможности беседовать дальше. Разом онемевшая, оглохшая и ослепшая, Анна застывает каменным изваянием и больше за всю дорогу не произносит ни слова.

* * *

Они подъезжают к респектабельному особняку, однако не к парадному подъезду, а к черному входу. Строгий лакей провожает их в столовую, и Анна не смотрит по сторонам, отмечает только, что Данилевский не тяготеет к показной роскоши.

Сам хозяин особняка – поджарый, некрасиво стареющий, с залысинами и резкими чертами лицами – встречает их в столовой. Военная выправка и скупые движения выдают в нем человека, многие годы проведшего на службе.

– Александр Дмитриевич, – сухо произносит он, – вы уж не обессудьте из-за такой таинственности. Бравировать дружбой со столичным сыском мне вовсе не с руки.

– Ну разумеется, – спокойно пожимает плечами Архаров.

– Анна Владимировна, – граф указывает ей на место за столом, однако не пытается отодвинуть стул. – Рад познакомиться. Признаться, только любопытство на ваш счет и сподвигло меня согласиться на эту встречу. Ловко вы Лукинского за пару часов раскрыли, а ведь мои сотрудники неделями не могли сообразить, что к чему. Впрочем, я не удивлен. Хорошо зная вашего батюшку, нетрудно вообразить, какое блестящее образование вы получили.

– Добрый вечер, Яков Иванович, – сдержанно говорит она, изо всех сил стараясь настроиться на светский лад. – Электричество нынче новинка, экзотика, вот ваши сотрудники и не догадались, в чем дело.

– Электричество, – раздраженно цедит Данилевский. – Мы только-только к механическим чудесам привыкли, а тут нате вам, получайте. Уж больно суетлив нынешний век.

– Однако вы тоже не газовыми рожками пользуетесь, – меланхолично замечает она, указывая на лампы под потолком.

– Верно замечено, – улыбается он. – Впрочем, вы присаживайтесь. Сейчас подадут ужин. Заодно и расскажете, что вам понадобилось. Вот за что я не люблю вас, Александр Дмитриевич, так это за корысть. Ни одной услуги не окажете, не стребовав что-то взамен.

– Служба такая, – разводит руками Архаров.

Два лакея ловко расставляют по столу тарелки с заливной рыбой, румяными пирожками и расстегайчиками.

– Иван Яковлевич, вы ведь и сами догадываетесь, что именно нас интересует, – замечает Архаров.

– Богадельня Филимоновой, – отвечает Данилевский. – А то как же, читал, читал. Каторжника там беглого пригрели?

– Так и есть.

– Сама Филимонова дамочка вздорная, легкомысленная. Ее дела приютские мало интересуют. Всю работу выстроил ее покойный отец, мощный был человек, пронырливый.

– Кто же теперь управляет наследством?

– Некая Евдокия Петровна, женщина старой закалки. Она еще при господине Филимонове начинала, а теперь держит в руках его дело крепко, надежно.

Анна вспоминает слова девочки: «Она в приюте самая главная, Стешка ее боится… А бабушка говорит – раба божья…»

– Что же это за дело? – небрежно интересуется Архаров, отдавая должное закускам.

Лакеи приносят консоме из дичи, и Анне на какое-то время хочется забыть обо всем – о прошлом, отце, богадельне, но на душе гадко, тревожно. И крепкий прозрачный бульон лишен хоть какого-то аромата.

– Хорошее дело, – не терпящим возражения голосом заявляет Данилевский. – Вы, Александр Дмитриевич, каторжника этого отправьте снова на рудники да и забудьте о приюте.

– Яков Иванович, вы же понимаете, что я всë равно докопаюсь до сути, – мягко произносит Архаров.

Данилевский с удовольствием ест и не торопится что-то рассказывать.

– Вкусно? – после затянувшегося молчания спрашивает он.

– Вкусно, – подтверждает Архаров.

– Повар, которого я всем представляю французом, – из сиротского приюта.

– Вот как?

– Евдокия Петровна поставляет мастеров всех мастей. Скажем, для казино я у нее заказываю хорошеньких барышень, безупречно мухлюющих в карты. Горничные, модистки, охрана, лакеи – в приюте вам подберут вышколенную прислугу. По слухам, редких специалистов вырастят именно для вас.

– Таких, как убийцы? – небрежно интересуется Архаров.

– Нет-нет, Александр Дмитриевич, тут вам меня не подловить. Я в подобные игры не играю.

– Ну, предположим, я некое сиятельное лицо, – вслух размышляет Архаров. – и желаю нанять красотку для развлечения…

– Александр Дмитриевич, ну не при барышне же, – пеняет ему Данилевский сконфуженно.

– Эта барышня – сотрудник полиции, а краснеть у нас быстро отучаются… Как я поступлю? Отправлю доверенного человечка в приют? А если мне не хочется доверять свои низменные желания прислуге? Как я свяжусь с этой Евдокией?

– Отец Кирилл в Рождественском соборе на Английской набережной, – неохотно сообщает Данилевский. – Респектабельно, безопасно, надежно. Вы просто исповедуетесь ему… в своих пороках. И однажды с вами свяжется тот, кто эти пороки исполнит.

* * *

Архаров покидает Данилевского в превосходном настроении.

– Я только одного не поняла, я-то тут зачем, – мрачно ворчит Анна в экипаже.

– Правда не догадываетесь? – удивляется Архаров.

– Правда не догадываюсь.

Он бросает на нее косой взгляд:

– Ваша семья, Анна Владимировна, как пороховая бочка. Стоит чиркнуть спичкой – и вот уже всех вокруг разметало. Обещаете без глупостей?