Текст книги "Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Тата Алатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц)

– Так мальчишка-посыльный, – лениво отвечает пристав. – Прибежал с запиской к околоточному участку на углу.

– Удивительное дело, – с вернувшимся восхищением присвистывает Медников. – Экий услужливый убивец, и посыльного не поленился отправить… И где записка? Кто ее отправил?

Пристав протягивает карточку, и Медников читает вслух:

– Актриса Вересова лежит мертвой в собственном особняке на Мойке… Хм, почерк хороший, ошибок нет… Мальчишку-посыльного задержали?

– В околотке кукует.

– Ну пусть еще покукует…

Они приступают к обыску, а Анна возится и возится, ей хочется запечатлеть всë: и мечтательную улыбку, и расположение лилий на подоле, и кружево на груди. Но пластины подходят к концу, и приходится складывать фотоматон обратно в ящик.

И вот наконец – всë еще поющее механическое сердце.

– Хотите, я выну? – предлагает Озеров.

– Я сама, – Анна осторожно запускает руку в полость, стараясь не думать, что ее пальцы внутри мертвой женщины, и цепляет ногтями тонкие переплетения.

Размером с женский кулак, сердце покрыто благородной патиной, которая делает металл похожим на старое золото. Филигранная гравировка изображает всë те же навязчивые лилии. Внутри – крохотные шестеренки, сцепленные зубьями. Они медленно вращаются, повинуясь заводу. Валик с крошечными штифтами задевает язычки металлического гребня, рождая грустную мелодию.

А в центре – крупный кровавый рубин в форме слезы.

– Бог мой, – шепчет Анна, – это работа не механика, а ювелира. Художника, если хотите!

В прежние времена она бы и сама смогла определить мастера, но теперь понятия не имеет, кто и на что способен в этом городе.

Однако она знает, где это выяснить. Придется вернуться к ростовщику Ермилову. Только вот… чтобы оценить качество гравировки, подлинность камня, манеру мастера – ему понадобится настоящее механическое сердце. На снимке многого не увидеть, не прочувствовать. Стало быть…

Анна чуть поглаживает латунные лилии.

Стало быть, Ермилову надобно отнести само латунное сердце.

Глава 19

Анна возвращается в контору первой – Медникову с Феофаном еще предстоит завершить обыск, допросить мальчишку-посыльного, найти дворников и соседей, чтобы разузнать о прислуге, а потом отправиться в театр. Обоим суждено вернуться домой глубоким вечером.

Вместе с Озеровым она забирается в пар-экипаж, в задней части которого с ними едет мертвое тело.

– Шикарная смерть, – вздыхает патологоанатом. – А всë ж едино: потом ты трясешься в труповозке, и старый циник вроде меня вскроет твое нутро.

Анна кладет руку на фотоматон. Как бы то ни было, вся эта красота запечатлена и найдет свое место в полицейских архивах.

Эта мысль странным образом ее успокаивает, и остаток пути они с Наумом Матвеевичем проводят в бурном обсуждении того, что могло сподвигнуть убийцу создать такие декорации.

Анна уверена: это дело отвергнутого любовника, который прямо кричит о бессердечии актрисы. Озеров не согласен с тем, что убийца был действительно влюблен в актрису, он настаивает на том, что всë дело – в его тщеславии.

– Это акт самолюбования, Анечка, – заверяет он. – Перед нами нарцисс, жаждущий внимания к своей персоне.

– Может, и так, – в конце концов сдается она. – Я всë равно так и не научилась разбираться в человеческих душах.

– Дело это нехитрое, – наставляет ее Озеров, – люди только и делают, что кричат о своих чувствах. Слушающий да услышит.

– Мне кажется, они молчат, – грустно признается Анна. – Просто застегивают свои черные сюртуки на все пуговицы и выдают тебе одну загадку за другой.

– Но ведь вы из тех, кто любит отгадывать, – смеется старик. – Анечка, вам не приходило в голову, что загадки – всего лишь крючок, на который легче легкого подцепить такую юркую рыбешку, как вы?

Она смотрит на него изумленно: вот уж незавидный улов!

* * *

Едва оставив механическое сердце в мастерской, Анна тут же, не размениваясь на строгие внушения Пете, несется наверх. Ей нужен Прохоров, но его, как назло, нет в сыщицком кабинете.

– В допросной, – подсказывает Бардасов, по уши погруженный в какие-то справки, – Аграфену всë пытается разговорить. Вот уж досталась ему каменюка, только молчит да глазами зыркает.

Анна протяжно вздыхает: в допросную не ворваться без очень веской причины, это она уже усвоила. Помаявшись еще немного, она решительно стучит в дверь напротив.

Дождавшись начальственного «войдите», она немедленно просачивается внутрь.

– Александр Дмитриевич, мне правда очень нужно! – выпаливает с порога.

Он поднимает голову от пухлого досье и сдвигает брови:

– А я уже отказал вам в чем-то? И в чем именно?

– Еще нет, – она стремительно усаживается на стул перед ним и складывает руки на коленях. – Выдайте мне жандарма, пожалуйста, чтобы я смогла съездить с ним к ростовщику Ермилову. Мне надо показать одну вещицу по делу актрисы Вересковой.

– Собираетесь тащить улику в сомнительную лавку?

– А как, по-вашему, он проведет экспертизу здесь? Разве у нас есть инструменты для оценки ювелирных изделий?

– Я еще не успел получить никакой информации по этому делу, но скажите мне: это действительно необходимо?

– Нам нужно найти мастера, сделавшего это латунное сердце. Там филигрань, которая может вывести нас на след!

Он захлопывает досье, откидывается на спинке стула, и ничегошеньки не разобрать на его лице.

– Когда-то, – произносит он тихо, – юная Анечка Аристова подробно рассказывала неопытному наследнику ювелира Саше Баскову о том, кто на что горазд в этом ремесле.

– Я знала это, потому что частенько сбывала краденое, – Анна не понимает, к чему эти ненужные воспоминания. – Разбираться в драгоценностях меня учил не отец.

– Конечно, – он легко встает, кидает папку в верхний ящик, закрывает на ключ. – Я сам с тобой съезжу.

– К Ермилову? – изумляется она. – Саш, да тебе не по чину вовсе.

– А ты думаешь, я только для кабинетов гожусь?

– Я думаю, что вам, Александр Дмитриевич, порой очень скучно, – бормочет Анна ему вслед. – Да погодите вы! Я хоть кровь и сукровицу с латуни очищу. А то что подумают обо мне приличные жулики?

– Очищайте, Анна Владимировна, я подожду. Заодно расскажете мне, что там с Вересковой. Уже предчувствую, что газетчики просто с ума сойдут, – это же любимая прима Петербурга.

– Только не говорите мне, что вы тоже театрал, – посмеивается Анна, спускаясь за ним по лестнице.

– Я? Да я даже афиши не успеваю читать! А вот маменька у меня любительница приезжать на театральные сезоны, в «Декаданс» я лично для нее ложу у Данилевского клянчил… Да непременно ту, в которой сам государь сиживал. Между нами говоря, наш шустрый граф специально всех путает, вздувая цены на билеты до небес. Его послушать, так государь на всех креслах в его театре пересидел…

Они входят в мастерскую, где Голубев с Петей уже вооружились лупами и склонились над латунным сердцем на верстаке.

– А вы, Пëтр Алексеевич, наказаны, – строго говорит Анна. – Ступайте в угол.

Мальчишка стремительно выпрямляет и хлопает густыми ресницами.

– Я только посмотреть! – возмущается он. – Виктор Степанович вот тоже любопытствовал.

– Ого, как тут строго, – веселится Архаров. И Анна спохватывается: ни к чему отчитывать болтуна при начальстве.

– Александр Дмитриевич, и вы здесь! – Петя бочком-бочком возвращается к своему столу и принимается старательно чистить какие-то инструменты.

– Что думаете? – спрашивает Анна у Голубева, кивая на сердце.

– Затейливая вещица… Посмотрите на эту гравировку – кропотливая работа.

– Кропотливая, – соглашается Анна, направляя на сердце свет и доставая инструменты. – Сколько времени займет изготовить такую?

– Я бы сказал, месяцы. Но надо учитывать, сколько человек трудилось. Тут ведь понадобились бы ювелир, механик и гравер…

– Какой терпеливый убийца нам достался, – замечает Анна и начинает рассказывать, что они увидели в особняке Вересковой.

Петя тут же забывает о том, что притворялся очень занятым человеком, и слушает, открыв рот. Архаров, наоборот, всë больше мрачнеет.

– Сумасшедший, – выдвигает он свою версию. – Хуже нет, когда преступник – сумасшедший. Таких ловить хуже всего.

* * *

На улице уже темнеет, когда Анна снова забирается в пар-экипаж. Что за день такой – сплошные разъезды!

– Как вас приняли жандармы? – вспоминает Архаров.

– По-семейному, – рапортует она. – Я у них ценный болтик утащила, но не волнуйтесь, всë по протоколу и под роспись. А вы получили свое досье на Ширмоху?

– Получил, – отвечает Архаров, – да только полковник Вельский меня надул. Ничего особо полезного там нету… А было бы, они бы давно сию птичку сами изловили. Так что вы там не очень старайтесь, эти мошенники в мундирах того не стоят.

– Ну знаете, мало стараться я не обучена, – оскорбляется Анна. – Вы лучше вон Ширмоху ловите, чем с подчиненными по злачным лавкам таскаться.

– Анна Владимировна, еще пара таких упреков – и я решу, что вы меня избегаете, – вкрадчиво произносит он.

Анна с недоумением отворачивается от огней города за окном и смотрит на шефа. Крючки и загадки, загадки и крючки. Застегнутые пуговицы. Ей всегда не хватает терпения, чтобы справиться с ними.

Как услышать то, что не произнесено?

Она плавно перетекает со своего места на колени Архарова. Слишком много одежды – пальто, шинель, – неудобно. Приходится покрепче держаться за его плечи, чтобы не соскользнуть.

К счастью, он тут же весьма надежно обнимает ее за талию.

– Свидания в пар-экипажах, – смеется, запрокинув к ней голову. – Ты входишь во вкус тайных отношений, Аня?

– Ты же знаешь, как я азартна, – шепчет она ему в губы, – всегда и везде ищу топкие тропки.

Поцелуй пахнет гарью – служебный пар-экипаж нещадно чадит. Анна слизывает этот запах с губ Архарова, добираясь до его собственной, такой тонкой нотки.

Кураж растекается по венам горячей волной, и сердце ускоряется, и становится так хорошо, так жарко, что хочется большего.

Но ведь есть Зина, и две разобранные швейные машинки, и обещания, которые уже даны.

– Завтра, – решает Анна, – я приеду к тебе завтра.

* * *

Архарову ростовщик Ермилов вовсе не рад.

– Ба! Если столичные сыскари протопчут дорожку в мою лавку, что станет с моей репутацией? – говорит он раздраженно.

– И вам добрый вечер, – улыбается Анна, опасаясь, что шеф ответит какой-нибудь резкостью в излюбленной полицейской манере.

Силой принудить Льва Варфоломеевича к оценке, наверное, удастся, да только он ведь и спустя рукава провести ее может. А ей хочется, чтобы полюбовно.

Они рассаживаются в уже знакомом кабинете, но на сей раз ни кофе, ни шоколада им не предлагают. А Анна бы не отказалась – завтрак был слишком давно, и голод превращает ее в жалкое, обездоленное существо.

Архаров небрежно оглядывается по сторонам и являет собой нечто среднее между высоким полицейским чином и благовоспитанным гостем.

– В последнее время ваши дела идут хорошо, – любезно замечает он.

Ермилову подобная осведомленность явно не по душе, и он улыбается так широко, что натянутая на худом лице кожа вот-вот лопнет.

– Так трудимся в поте лица, Александр Дмитриевич, – напевает он.

В другое время Анна бы с удовольствием устроилась поудобнее, чтобы понаблюдать за маневрами Архарова, но день и вправду выдался долгим.

– Мне нужна оценка вот этой вещицы, Лев Варфоломеевич, – прямо говорит она, доставая завернутое в чистую тряпицу латунное сердце.

Ростовщик осторожно приоткрывает край ткани, заглядывает внутрь и тут же закрывает обратно.

– Тридцать рублей, Анна Владимировна, – зловредно сообщает он, и она только глаза закатывает: вот ведь ехидна! Именно такие деньги он сулил ей за открытие шкатулки, а она тогда отказала.

Архаров открывает уже рот, но Анна подается вперед, спеша опередить его. Сейчас он примется или за угрозы, или за шантаж, и тогда от Ермилова точно толку не будет.

– А шкатулка еще при вас? – угрюмо спрашивает она.

Ростовщик ухмыляется и наконец-то требует принести им чая и печенья. Он достает из сейфа ту самую металлическую коробочку, от которой утерян ключ.

Архаров безмятежно взирает на пейзаж на стене. Анна достает зотовские инструменты – хорошо, что в этот раз она их прихватила!

Ермолов одновременно с ней раскладывает свои: ювелирные лупы, измерители, пробирные иглы.

– Вы имеете представление, какая ловушка скрыта внутри? – спрашивает Анна. – Ядовитые шипы, кислота, что-то еще?

– Если бы я знал, давно бы сам вскрыл, – ворчит ростовщик.

Тут появляется подмастерье с подносом, и Анна на время откладывает работу, чтобы подкрепиться. Ермилов весьма демонстративно тоже возвращается в свое кресло.

– Что в этой шкатулке? – интересуется она, из последних сил сохраняя хоть какие-то манеры.

– Всë, что есть, то мое, – пожимает плечами он.

– Полагаю, мне лучше на время ослепнуть и оглохнуть, – рассеянно замечает Архаров. – И не задавать неуместных вопросов вроде тех, откуда взялась шкатулка без ключа.

– Ну я же не спрашиваю вас, где вы раздобыли то, что принесли с собой, – парирует Ермилов.

Анна снова вспоминает, как ей пришлось доставать сердце из мертвой женщины, и чуть ежится. Однако печенье есть печенье, оно помогает почти от всего.

Ей приходит на ум, что она ведет себя почти как Лыков, переступая грань закона. Чтобы посадить убийцу, тот подкупил дворника. Чтобы раскрыть убийство, Анна помогает открыть явно ворованную шкатулку. Однако Бориса Борисовича отправили служить то ли в Нижний Новгород, то ли в Самару.

Ей же Архаров позволяет торговаться с пройдохой, и Анна себя чувствует в этой лавке как рыба в воде.

Прав Прохоров: нельзя оставаться чистеньким, если каждый день имеешь дело с душегубами и сволочами всех мастей. Так или иначе, но запачкаешься.

Вопрос, наверное, только в том, как далеко ты заступишь за черту. И будет ли рядом человек, который удержит тебя по эту сторону.

Смирившись, что всё это слишком сложно, Анна склоняется над шкатулкой. С помощью тонкой отвертки она исследует декоративную панель в поисках крохотных винтов или защелок.

Ермилов разворачивает тряпицу и извлекает латунное сердце, кладет его на чистый лист, подбирает лупу.

– И как вам, Анна Владимировна, новый виток славы? – спрашивает он с почти искренним добродушием.

– Прошу прощения? – очень осторожно выкручивая винты, удивляется она.

– О вас ведь снова пишут в газетах. Читал-с, читал-с… «Преступница в стенах полиции» – вот так заголовок!.. А филигрань тонкая, – безо всякого перехода подмечает он, – резана от руки, не штамп. Резец острый, мастер твердый…

– Мне не привыкать к газетным заголовкам, – спокойно отвечает Анна и, конечно, лукавит. В прошлый приступ славы ей пресса в руки не попадала.

Она снимает декоративную панель и теперь разглядывает замочную скважину – не простую, а с фигурной бородкой.

– Секретный замок, – говорит она скорее себе, чем остальным. – Сувальдный, судя по форме. Тут не меньше пяти пластин.

– Рубин чистый, ни трещинки, ни облачка. Я бы дал за него полторы тысячи целковых, не меньше.

– И давно в Петербурге так упали цены на камни? – Анна выбирает отвертку, которая идеально войдет в замочную скважину по ширине. Важно, чтобы жало было не только тонким и могло манипулировать деталями, но и достаточно прочным, чтобы не сломаться. – Лев Варфоломеевич, вы бы хоть перед нами цену не сбивали.

– Две тысячи, – поправляется он. – Я к чему про газеты вспомнил, Анна Владимировна: не страшно вам теперь по улицам разгуливать?

– Александр Дмитриевич, подхватите отвертку, – просит она. – Только не шевелитесь. Тут надобно держать сразу несколько сувальд… Чего мне бояться, Лев Варфоломеевич?

– Как же это, Анна Владимировна! Вы в свое время столько дел натворили в этом городе, поди, полно тех, кто всë еще на вас обижен.

У Анны сейчас самая важная часть работы, требующая полной сосредоточенности. Только поэтому она не вздрагивает.

– Разве я не расплатилась со всеми восемью годами каторги? – спрашивает тихо, всем телом ощущая тепло Архарова рядом.

– Ну так одно дело вы сейф взломали, а другое – кормильца укокошили. – Слышится легкий скрежет: это Ермилов пробирными иглами проверяет металл. – Тут и ста лет не хватит, чтобы сердце отболело… Из всей банды Раевского вы нынче одна в Петербурге, а теперь о вашей службе каждая шавка знает.

Щелчок – все детали заняли свое место, и замок плавно открывается. Анна смотрит на сложенное письмо перед собой, слабо пахнущее духами, и не понимает, что видит.

Архаров кладет отвертку на стол и поворачивается к ростовщику.

– У вас кто-то уже интересовался? – спрашивает он, и больше в его голове ни любезности, ни мягкости. Одна голая сталь.

– Лилии, – невозмутимо произносит Ермилов, – имитация флорентийской работы, но мастер местный. Видел я уже этот почерк… Вам нужны братья Беловы с Тополевой улицы, – заключает Ермилов. – Соединить в одно целое механизм, рубин и латунь – это по их части. А что касается вашего вопроса, Александр Дмитриевич, то кому понадобится безобидный старик? Однако этот старик, – он стучит указательным пальцем себе по лбу, – многое повидал и многих потерял. Я знаю, куда может привести жажда мщения.

– Что же, – Архаров встает, – коли что услышите, немедленно свяжитесь со мной. Тем более что дорожку в эту лавку я уже протоптал. Вы не захотите, чтобы мои люди навещали вас каждый вечер.

– Вот за что я вашего брата не жалую, так это за то, что вечно вы норовите запугать беззащитных, – сетует Ермилов.

– Вы еще просто не видели, как я умею запугивать, – ласково заверяет его шеф.

Глава 20

Анне снится тот самый фабрикант, которого они с Раевским так долго шантажировали, что выжали досуха. Она видела того человека только несколько раз, мельком, и давно забыла его лицо. Но этой ночью у него множество лиц, и у каждого из них – синюшняя одутловатость висельника.

Она просыпается изможденной, будто постаревшей. Умывается холодной водой и спрашивает себя: а были ли у того фабриканта дети? Могут ли они прийти за ней?

Нельзя поддаваться чужим фантазиям, внушает она себе, вяло берясь за завтрак. В конце концов, к ней приставлены филеры – поди, не дадут в обиду.

– Сегодня я останусь у отца, – сообщает Анна домашним и мимолетно радуется тому, что хоть следующая ночь станет свободной от кошмаров. Она все еще плохо спит возле другого человека, часто просыпается и невольно прислушивается к чужому дыханию и шорохам незнакомого дома, но рядом с Архаровым хотя бы не так страшно, как внутри своей головы.

– Хорошо, Анечка, – рассеянно говорит Голубев, – это очень хорошо, что вы навещаете Владимира Петровича.

А вот Зина смотрит чересчур пристально, но только молча придвигает ей ежедневную кружку с теплым молоком.

Анна только теперь понимает, что хозяин их квартиры больше не приходит на службу раньше всех и не уходит с нее самым последним. Он не спешит спозаранку покинуть пустые комнаты, и неторопливо завтракает под их болтовню, а вечерами тоже всегда где-то рядом, вроде как сам по себе, но все равно вместе со своими постоялицами.

Она улыбается старому механику, тянется к газете, разворачивает ее и потрясенно вскрикивает.

Здесь два крупных изображения. На первом – мечтательная улыбка покойной актрисы Вересковой, а на второй – латунное сердце в пустой груди.

В глаза бросается заголовок: «Таинственная смерть примы 'Декаданса».

Ноги у Анны слабеют, а руки дрожат. Она с ужасом смотрит на снимки и не может дышать.

– Виктор Степанович, – просит сбивчиво, – вы отправьте записку инженеру Мельникову, помните адрес? Скажите, что я сегодня приеду позже… Мне надо на службу.

– Так и я туда собираюсь, – напоминает он, – сразу после завтрака.

– Да, завтракайте, – Анна уже несется в прихожку, дергает с крючка свое пальто, забывает про платок.

Она ловит на улице пар-экипаж и даже не торгуется, хотя возница и задирает безбожно цену.

* * *

Больше всего Анна боится, что Архаров или Прохоров еще не успели приехать в контору, все же еще рановато. Может, надо было ехать на Захарьевский переулок? Да ведь разминуться могли.

Однако Прохорова она встречает уже на ступенях.

– Григорий Сергеевич, – она хватает его за рукава. – Газеты! Снимки!

– Видел, Анечка, видел, – торопливо и гневно отвечает он. – Я этого Левицкого за шкирку сюда притащу. Да вы не волнуйтесь, у нас к нему такой счет, что мы за все разом спросим.

Она отпускает его, смотрит всполошенно вслед, а потом бежит внутрь, наверх, к Архарову. Дверь в его кабинет открыта – значит, здесь уже, здесь!

Она влетает туда без стука:

– Александр Дмитриевич, это не я! Не мои снимки ушли писакам… Я даже вчера не успела их проявить, вы и сами знаете, – частит, тяжело дыша.

– Ступайте, Ксения Николаевна, – ровно говорит он, – мы позже договорим.

Только сейчас Анна видит Началову в каком-то очередном очаровательном наряде, сплошь кружева и воланы, и без сил падает на стул.

– Вы, кажется, взволнованы, – участливо говорит Началова.

Однако Архаров недвусмысленно распахивает перед ней дверь пошире.

– Может, Анне Владимировне чая прислать? – неторопливо выплывая в коридор, предлагает Началова.

– Благодарю вас, – крайне вежливо отзывается шеф, – но мой кабинет не место для чаепитий.

Он выпроваживает барышню и возвращается к Анне. Стоит перед ней, скрестив руки на груди – явно не добрый знак.

– Ты с ума сошла? – спрашивает резко. – Как тебе только в голову пришло возводить такой поклеп на саму себя, да еще и при посторонних?

– Но откуда-то же взялись эти снимки! – протестует она. – Фотоматон – не игрушка, его в кармане не принесешь! Нужно время, чтобы установить его, настроить… Только у меня была такая возможность! Но я правда ничего никому не отдавала, – и она всхлипывает, растеряв все связные мысли. Остается только страх – обвинения, отверженности, недоверия.

– Такая возможность была не только у тебя, – пытается воззвать к ее разуму Архаров. – Еще она была у убийцы.

– Что?..

Анна облизывает пересохшие губы и оживает. Да, все верно. Убийца подготовил такую красивую мизансцену не для того, чтобы она осталась незамеченной для публики. Озеров говорил о тщеславии…

– Бог мой, – шепчет она, – вот кто отправил снимки в газету… Прости, наверное, я кажусь тебе неврастеничкой.

– О, нет, – быстро отвечает Архаров, – у твоего страха достаточно причин. Неважно, успела ты проявить снимки или нет, ведь достаточно просто передать стеклянные пластины с негативами. Если Левицкий заявит, что ему их прислали, нам придется пересчитать пластины в твоем фотоматоне. И хорошо бы все они оказались на месте.

– Давай сделаем это немедленно, – вскакивает она на ноги, но он качает головой и усаживает ее обратно.

– Уйми свою безрассудность, Аня, – просит он. – Я не собираюсь проводить у тебя обыск и бросать тень на твою репутацию, если только смогу этого избежать. Просто оставайся здесь, под моим присмотром, мы дождемся Левицкого и послушаем, что он нам скажет.

Она слишком встревожена, чтобы сидеть на стуле безо всякого дела, но приходится подчиниться. Неподвижность кажется пыткой, и Анна ерзает и крутится, будто надеясь подстегнуть минуты.

– Ты завтракала? – снова вернувшись к своим бумагам, спрашивает Архаров. – Может, и правда попросить чая?

– У кого? – рассеянно спрашивает она. – Зина еще дома, рань-то какая. Не спится тебе, Саша?

– Сам не сплю и Григорию Сергеевичу не даю, – подтверждает он. – Давай подумаем вместе, Аня. Мы не знаем, как выглядит Ширмоха, не знаем, какое положение он занимает в обществе, даже не знаем, мужчина это или женщина. Прежде все его дела решались через Гаврилу-барина, коего наши жандармы доблестно застрелили… Единственное, что я предполагаю достаточно смело – что это человек старше сорока лет, очень обеспеченный, с безупречной репутацией. Однако он одиночка, без семьи и без хоть какой-то родословной, если только не вымышленной.

– И что вы с Прохоровым намерены делать?

– Ловить на живца, вероятно, – задумчиво тянет Архаров. – Тот же трюк, что и Сашей Басковым: если ты не можешь вычислить преступников, то сделай так, чтобы они нашли тебя сами.

– Каким же это образом? – Анне никак не удается отвлечься от своих переживаний, и она спрашивает без особого интереса.

– Да, это хороший вопрос, – морщится он. – Что же выманит Ширмоху из его норы? Скажем, мы над этим все еще размышляем.

Она все-таки не удерживается на стуле, срывается с него, расхаживает туда-сюда. А если все-таки пластины из ее фотоматона? Кто и когда передал их газетчикам?

– Аня, – Архаров наблюдает за ее метаниями с явным неодобрением, – ты понапрасну так терзаешь себя.

– Позволь мне спуститься вниз и самой все проверить… В конце концов, это моя работа, что такого…

Однако именно в этот момент раздается стук в дверь, а следом появляется Прохоров с неким низеньким и совершенно круглым господином, одетым франтом. Его жилет, в серебристую полоску, просто кричит о самодовольстве.

– Александр Дмитриевич, – оживленно восклицает франт, – ну наконец-то меня впустили в святая святых… Поделитесь своими суждениями по делу Вересковой? Какое одиозное убийство!

– Присаживайтесь, Аполлон Модестович, – сухо предлагает Архаров.

– Конечно-конечно, с удовольствием. Хоть меня, буквально, и подняли с постели…

Архаров иронично оглядывает писаку целиком – от тщательно уложенных волос до блестящих запонок, потом хмыкает:

– Спите при полном параде? Или уже с утра собрались на улицы, чтобы полюбоваться тем, как продаются газеты?

– Какая проницательность, – сладко улыбается Левицкий. – Недаром вы у меня в любимчиках среди всех полицейских города.

– И отчего ваша симпатия мне все время выходит боком? – усмехается Архаров. – Впрочем, вы знаете, ради чего я вас сюда пригласил. Откуда у вас снимки из спальни Вересковой?

Анна чувствует, как кровь отливает от лица, и слепо хватается за подоконник. Прохоров пересекает комнату и встает рядом с ней, дружелюбно подмигнув.

– Снимки из спальни Вересковой, – повторяет Левицкий с отвратительным сладострастием, – это вершина моей карьеры! Ни один журналист Петербурга не может похвалиться подобной удачей.

– И как же вы ухватили эту птицу счастья за хвост?

– Прибыл в особняк на Мойке по приглашению его хозяйки, – торжествует журналист. – Да-с, вот-с, так все и было! Блистательная Аглая Филипповна сама назначила нашу встречу на десять утра! И попросила взять с собой фотоматон, поскольку планировала большой материал о своей персоне.

От облегчения Анна приваливается к Прохоровскому плечу – такому знакомому. Как в тот день, когда они вдвоем сидели на заснеженном заднем дворе и не слышали друг друга после стрельбы.

– И вместо того, чтобы вызвать полицию, вы хладнокровно сделали снимки убитой и бестрепетно их опубликовали? – бесстрастно уточняет Архаров. – Признаться, я потрясен вашим цинизмом.

– Мы с вами похожи, Александр Дмитриевич. Оба ставим свою работу превыше всего.

Шеф принимает сие весьма сомнительное заявление, не моргнув глазом.

– Когда Аглая Филипповна пригласила вас к себе?

– Примерно две недели назад. Прислала записку со своей горничной.

– Вы были знакомы с ней прежде?

– Помилуйте, Александр Дмитриевич, – всплескивает руками журналист, – кто в этом городе не знает Левицкого? Покажите мне такого человека!

– Стало быть, вас не удивило ее приглашение?

Журналист колеблется, а потом неохотно признает:

– Как же не удивиться… Сама прима «Декаданса» вдруг снизошла… Все же лично мы не были друг другу представлены.

– Записка с приглашением сохранилась?

– Висит в рамочке в моем кабинете.

– Хорошо, передадите потом моим людям.

– Только с возвратом, с возвратом, – капризничает Левицкий. – Она мне дорога как память о своих свершениях!

Архаров, по мнению Анны, проявляет просто чудеса терпения и только кивает.

– Что же случилось вчера?

– Я пришел ровно к десяти, как и договаривались. Долго звонил и даже стучал, но мне никто не открыл. Однако дверь оказалась незапертой. Я вошел в особняк и никого не обнаружил на первом этаже.

– И тогда вы поднялись в спальню.

– И тогда я поднялся в спальню… Вы знаете, как было сложно пробраться по всем этим лилиям, чтобы не натоптать? Какая изощренная фантазия…

– Вы как будто восхищаетесь убийцей.

– Сенсации – вот что меня восхищает, – напыщенно возражает Левицкий. – Но я выполнил свой долг, выполнил! Отправил в полицию мальчишку с запиской.

– После того как сделали снимки.

– Ну разумеется, Александр Дмитриевич.

– Когда вы поднялись в спальню, – вмешивается Анна, – мелодия в механическом сердце играла?

– Да, да, – энергично подтверждает Левицкий. – Та навязчивая песенка… ну ее этим летом повсюду исполняли… – он щелкает пальцами, вспоминая ритм. – «Звездные ночи, волны любви»… Или что-то такое.

– Вы не вынимали сердце и не заводили его заново?

– Да вы что!.. – Левицкий округляет глаза, и тут же хитро прищуривается. – Неужели та самая легендарная Анна Аристова? Рад знакомству, очень рад! Я ведь всю вашу биографию едва не наизусть выучил…

– Да неужели? – холодеет она.

Архаров несколько минут смотрит на него безо всякого выражения. Потом небрежно спрашивает:

– Григорий Сергеевич, кажется, вы намеревались встретить нашего гостя со всеми почестями, на которые только способен отдел СТО?

– Как без почестей, Александр Дмитриевич, – насмешливо откликается Прохоров.

– Тогда забирайте. Пусть посидит в камере до выяснения всех обстоятельств.

– Как в камеру? – противно визжит Левицкий, и этот высокий, крайне неприятный звук выводит Анну из оцепенения.

Пусть посидит, мстительно радуется она, за то, что устроил ей такое тяжелое утро.

* * *

Успокоиться никак не выходит. Анна спускается вниз, удивляясь тому, что суббота в конторе такая же бурливая, как и остальные дни. Ей отчего-то думалось, что пока она у инженера Мельникова, жизнь здесь замирает. Но нет, дежурный Сема на своем посту, и снуют туда-сюда жандармы, и Бардасов забирает Петю на какое-то преступление, и в комнате посетителей кто-то крикливо жалуется на то, что купил неисправный автоматон.

Излюбленное убежище – красная лаборатория – как и прежде становится настоящим островком тишины. Анна понимает, что не в состоянии ехать к Мельникову, не сегодня. Ей надо закончить со снимками, чтобы окончательно пережить все потрясения.

Она проявляет их, снова любуясь мрачной красотой Вересковой, а мысли бродят по стылому кругу. Наверное, она никогда не перестанет ждать обвинений в свой адрес. Неужели когда-то было иначе? Неужели когда-то она высоко держала голову и не боялась новых ударов?

Медленно проступают очертания лилий на бумаге, Анна смотрит на них и думает о том, что – все же, все же! – ни за что на свете не желала бы снова оказаться двадцатилетней. Той девочки, которая теряла себя от любви, больше нет.

И никогда, дай бог, не будет.

* * *

Медников чаевничает с Голубевым и Началовой, когда она выходит из своей каморки.