Текст книги "Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Тата Алатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 25 страниц)

И всë же ей страшно, тревожно. Архаров безумец, раз впустил ее в свой дом прошлой ночью. Достаточно одного пронырливого журналиста, подкупленного жадным чиновником, и отец уже больше никогда не простит ее. Она не может обрушить его жизнь снова.

– Анечка, мы вам совсем голову заморочили, – сетует Дмитрий Осипович. – Вы стали такой тихой.

Несколько секунд она непонимающе глядит на него, мечтая поскорее оказаться дома, в родной кровати. Кто перед ней? Где она? Что опять происходит?

– Пытаюсь предугадать, скажется ли ваша затея на моей судьбе или обойдется как-нибудь, – медленно признается Анна. – Думаю, вы слышали о том, в каком я нынче статусе. Поднадзорная в полиции, – только представьте эти заголовки.

– Ну к чему кошмары на ночь, – качает он головой. – Стоит ли переживать о том, чего еще не случилось?

Анна не спешит разделять его беззаботность. Все так переплелось – ночь, день, Архаров, отец, еще один отец. Ей бы поспать, а потом попробовать все обдумать – ну или хотя бы просто поспать.

Пока она способна лишь изнеможенно радоваться, что самое сложное – встреча с отцом после многолетней разлуки – осталось позади. Он разочарован – ожидаемо. Он не будет слушать никаких объяснений – вполне в его духе. Но он не отверг ее, вот за что следует держаться.

– Не переживайте вы так, – снова пытается ее утешить господин Архаров. – Насколько я знаю своего сына, который Александр, он весьма верткий тип. Ваш статус при должном умении можно и в достоинство обернуть. Дочь великого инженера, искупающая свою вину верной службой в полиции… Ба! Да мой Сашка из вас ещё героиню слепит.

Она глядит в пронзительные, умные серые глаза и на мгновение забывает, с каким из Архаровых сейчас разговаривает.

Глава 10

Во сне Анна летает.

Она просыпается от запахов и звуков – Зина на кухне печет блины, Голубев варит кофе.

И так хорошо лежать под теплым одеялом, глядя на живописные морозные узоры на окнах. На улицах еще темно, и желтые фонари подсвечивают эти завитушки ржавым золотом.

Анна и сама не понимала, какую тяжесть носила в себе, пока наконец ее не сбросила. Страх потерять отца навсегда, жгучая горечь после его отречения, застарелая обида, что свои железяки он любит больше дочери, – все эти колючки незаметно, но неумолимо подтачивали ее силы год за годом.

Теперь, пожалуй, она сможет смириться с тем, что отцовская привязанность навсегда останется сдержанной и полной ожиданий, которые Анна уже вряд ли оправдает. Он резкий, деспотичный, не терпящий возражений – таким и останется. Она плохая дочь, приносящая разочарования и огорчения, – и память о ее ошибках никуда не исчезнет. Но, пожалуй, у них получится наладить кое-какие отношения – не идеальные и полные тепла, но единственно возможные при их характерах.

Эта мысль дарит робкую надежду, и Анна потягивается, чуть приподнимает голову, смотрит на часы и решает, что у нее еще есть для лени несколько минут.

Тем более что после сложной и долгой ночи у Архарова родная кровать будто в три раза мягче. Анна так и не смогла сомкнуть глаз, кожей, костями, звенящими нервами ощущая чужое присутствие рядом. Спать с Архаровым – не то же самое, что в обнимку с Зиной. Это практически невозможно – особенно после прозябания в казенном общежитии № 7, где даже дверь не закрывалась. Не то чтобы она ожидала от Архарова нападения, но определенно не доверяла ему настолько, чтобы беззаботно дрыхнуть рядом.

И все же она не жалеет, что осталась в его доме до утра. Каким-то невероятным образом после этого она ненавидит себя чуть меньше.

– Аня, пора вставать, – Зина заходит в комнату, красивая, пышная, в нарядном фартуке. На месте Прохорова Анна бы непременно наплевала на службу и женилась на такой.

Она тянется к Зине, как маленькая поднимает руки, ищет объятий. Та смеется, гладит ее изрядно отросший пушок на голове, говорит весело:

– Если ты и дальше собираешься гостить у старых друзей, то не теряй головы, милая. Мужчины нам не по карману.

– Какие такие мужчины? – Анна прижимается щекой к ее животу, прикрывает глаза.

– Любые мужчины.

– Твоя правда.

Сейчас об этом не хочется думать. Нельзя же беззастенчиво пользоваться Архаровым всякий раз, когда ей беспокойно. Он прав в одном: она не видит в нем человека и не думает о его чувствах.

А видела ли Анна человека в Саше Баскове или он тоже выступал для нее только приятным слушателем, которому так легко было изливать свои печали?

Что такое Архаров вообще? О чем он думает? Чего хочет? О чем тревожится?

Она совсем не уверена, что захочет взломать этот сейф.

* * *

В холле конторы – большие деревянные ящики, перед которыми стоит Архаров, задумчиво покачиваясь с пяток на носки.

– Анна Владимировна, подите сюда, – зовет он.

Она недоуменно двигается к нему, здоровается с дежурным Сëмой, разглядывает ящики. Отчего на них знакомые вензеля «ВА»?

– Кажется, ваш отец доволен вчерашним обедом, – негромко замечает Архаров, – доволен вами и, стало быть, мной. Коли уж он прислал новое оборудование для отдела СТО.

– Неужели? – изумляется она. – И мы знаем, что оно собой представляет?

– Понятия не имею. Еще не успел ознакомиться с сопроводительными документами. Изволите посмотреть первой?

Она берет тяжелую папку, открывает ее, читает:

– Машина для составления портретов (ликограф). Предназначена для замены кустарных рисованных портретов. Принцип действия: проекционное совмещение стеклянных позитивов в единое изображение. Полученное изображение пригодно для немедленного кодирования в систему определителя. К машине прилагаются отдельные позитивы с контурами головы, наборами глаз, с носами, ртами, бровями, ушами, линиями волос, усами, бородами…

– Не может быть, – выдыхает Архаров потрясенно. – Если это то, о чем я думаю, то мы сэкономим кучу времени на работе художников. Главное, чтобы работало!

– Это будет работать, – уверенно заверяет его Анна. – Как и всë остальное, что производит мой отец.

Она гладит ящик, понимая, сколько сил и времени ушло на такую машинку – месяцы! Возможно, Анна еще даже в Петербург не вернулась, когда отец впервые задумался над ликографом, однако передал его только сейчас. А если бы она вчера не пошла на обед? А если бы рассорилась с ним окончательно? Архаров так и не получил бы новую игрушку? Ну почему во всëм столько смыслов!

Ей уже не терпится вскрыть ящики и внимательно разглядеть, потрогать, собрать их содержимое. Но Архаров не дает таких распоряжений, распушается, как павлин, небывалой гордостью.

– А я всегда знал, что вы станете чрезвычайно полезным приобретением для моего отдела, – заявляет он самодовольно. – Ликограф, ну надо же!

Это редкий случай, когда он ведет себя как мальчишка, и Анна с улыбкой ехидничает:

– Ваша дальновидность сражает наповал. Если подумать, я совсем недавно перестала планировать разрушить ваш отдел до основания.

Архаров смеется – для разнообразия в полный голос. На него оглядываются, а уши дежурного Сëмы как будто увеличиваются сами по себе.

– Я разберусь с этой машиной, – вызывается Анна, пока они не пробудили новой волны сплетен, – а потом обучу Ксению Николаевну. Но разве можно оставлять их вместе с определителем в кладовке? Ликограф туда определенно не влезет.

– Вы правы, понадобится больше места, – рассеянно соглашается Архаров, проводит пятерней по коротким волосам, будто смывая с себя всë веселье, и спрашивает: – Ну а вы-то как пережили воссоединение с родителем?

– А разве ваш батюшка вам не доложил?

– По его словам, девица была тиха и интересовалась исключительно чертежами. Что не говорит о вашем душевном состоянии ровным счетом ничего. Вы, Анна Владимировна, в любом настроении и в любой ситуации готовы забыть обо всëм, если видите схемы ну или расшатанные регуляторы тяги.

Она вспыхивает, вспоминая щипцы для сахара – и остальное, до и после.

– Просто стыдоба, что у начальника самого передового отдела полиции, домашние дела находятся в таком запустении!

– Я куплю вам новые инструменты, – обещает он с той многозначительностью, которую Анна отныне и впредь твердо намерена избегать.

– Ксения Николаевна! – восклицает она, благо Началова как раз входит в контору. – Идите скорее к нам, тут пришло оборудование как раз по вашей части…

* * *

Поднимаясь на планерку, Анна всë еще мысленно посмеивается над той досадой, с которой Архаров ретировался от ящиков.

И всë же лучше бы ей перестать получать удовольствие от подобных игр.

* * *

Медников входит в начальственный кабинет с толстыми гроссбухами в руках.

– Это еще что? – тут же спрашивает Архаров.

– Сейчас всë разложу по порядку, – бодро вытягивается в струну молодой сыщик. – Новости по делу богадельни, – размеренно начинает он, перетекая в вальяжную ленцу. Подражает Прохорову? – Итак, в пятницу мы арестовали вашего, Александр Дмитриевич, убивца и двух попов – одного приютского, второго из Рождественского храма. Попы молчат на допросах, как и Курицын. А вот убивец разговорился…

– Да они мальчишку на вас послали, – вмешивается Прохоров. – Видимо, решили, что невелика трудность – зарезать за пятьдесят целковых какого-то купчишку.

Медников слушает его с плохо скрываемым расстройством. Ему хочется ловить крупных птиц, а не мелкую рыбешку.

– И что же поведал сей фрукт? – спрашивает Архаров.

– То же, что и ваш таинственный информатор, – отвечает Медников, и Анна соображает, что речь идет о графе Данилевском. – В сиротском приюте его обучили разным штукам – кошелек у нужной особы срезать, барышню соблазнить или вот зарезать кого, если понадобится. Словом, обычный мазурик, ничего солидного. А задания ему выдавали священники – оба. И тут мы с Григорием Сергеевичем сообразили: а ведь мы обыскали весь приют, но в часовню заглянуть не посмели.

– И как, на сей раз посмели? – Архаров даже вперед подается, до того его захватывает история.

– Так точно. И вот – нашли списки. В одной книге имена и цифры, а в других – полная тарабарщина.

– Это как?

– Я покажу, – снова вступает Прохоров. – Тут всë в строгом порядке. Вот, например, девица Мария Иванова, которую десять лет назад доставил в приют унтер-офицер Сахаров.

– Кусачая девица из поезда! – ахает Анна. – Бежавшая из Твери!

– А дальше – номер 136А. Открываем следующий гроссбух и находим сии цифры. Вот, тут закладочка. И пожалуйте: тарабарщина!

Толкаясь головами, все склоняются над листами.

Действительно, шифр. Буквы русские, а вот порядок их нарушен.

«136А. ивацед нечьо саанпо ечуанбо боанлз холоп ялваамерпу льерабтс авотеинхеф дыя озлььтавоопси йаенрк ороонжтсо в летиучхыньлкси ачухялс 8831 елваеинрто нащикем окинтйовроб ечалонпо ежумм 501 лбйеур 8851 одг ртслеыв в дрецес фараг кснегоомак ечалонпо нормоаб грмоеб 002 лбйеур».

– Наверное, для этого нужно искать ключ, – взволнованно говорит Началова. – Что это может быть? Псалтырь?

– 136А. Девица. Очень опасна, – медленно произносит Анна скучным голосом. – Обучена. Злобна, плохо управляема. Стрельба, фехтование, яды. Использовать крайне осторожно, в исключительных случаях. 1883 – отравление мещанки Бортниковой, оплачено мужем. 150 рублей. 1885 год: выстрел в сердце графу Каменскому. Оплачено: бароном Бергом. 200 рублей…

Она замолкает, потому что дальше там много еще понаписано. Тут лучше использовать бумагу и ручку. И только потом замечает, какая гробовая тишина царит в кабинете.

– Что? – хмурится она. – Это же простейшая детская загадка! Слоги меняют свои места, буквы в них тоже… Я такие ребусы в семь лет щелкала!

– Кхм, – откашливается Архаров, у него сложное лицо, будто он снова готов распушить хвост и восхвалять себя за дальновидность.

Значит ли это, что она хорошо себя проявила? По крайней мере, все вокруг выглядят впечатленными.

– Грандиозно! – выражает общее мнение Медников.

Это немного нелепо – отец часто писал разные записки потехи ради, за подобные глупости ей прежде получать похвалы не приходилось, и Анна только кивает в ответ.

– Тогда, может, кто-нибудь мне скажет, зачем Курицын готовил убийство в поезде? – возвращает всех на землю Архаров. – И почему труп так нарочито обезображен? Если хотели убрать девицу по-тихому, не проще было ее скинуть в овраг? До весны бы не нашли.

– Я заберу эти книги, – отвечает Анна, – может, там есть ответы.

– Но позвольте, это моя работа, – тут же возражает Началова. – Если вы объясните мне принцип замены, я справлюсь.

Это еще лучше, можно заняться ликографом.

– Александр Дмитриевич, а не пора ли вам к Зарубину? – ласково произносит Прохоров. – Брать эту шайку-лейку целиком?

– И правда, пора. А вы, Григорий Сергеевич, подготовьте покамест шумиху в газетах, да такую, чтобы весь месяц только об этом и кричали на всех перекрестках.

Да уж. На фоне такого скандала история про поднадзорную в полиции, вздумай ее кто вытряхнуть на свет, явно померкнет. Отцы успеют на свою аудиенцию без лишнего шума.

И тут Анна задумывается: а когда, собственно, эта аудиенция была назначена? Или, что важнее, когда Архаров о ней узнал? Повлияло ли это на его решение все-таки забросить невод?

Еще две недели назад он благодарил ее за нежелание становиться его любовницей и просил удержать их обоих от этой связи. А в субботу встретил со вполне определенными намерениями.

Вопрос: что же изменилось за это время? Кроме того, что ее отец вот-вот снова вернет себе императорскую милость?

Вот бы на сей раз она прочитала Архарова верно! Нет ничего хуже, чем нелогичные поступки от разумного человека. А Анна терпеть не может путаниц.

* * *

Она едва успевает открыть отцовскую папку с детальным описанием ликографа, как в мастерской появляется Началова.

– Анна Владимировна, я опять запуталась, – едва ли не со слезами жалуется она.

– Идите сюда.

Петя вдруг приходит в движение, расчищает место для гроссбуха на столе Анны, подносит стул, предлагает чаю.

Ого, какие вдруг в мальчишке манеры пробудились!

Но Началова – холодна. Она принимает ухаживания неохотно, старается держаться ближе к Анне. Ей явно неуютно в царстве мужчин, где хорошенькая барышня привлекает к себе слишком много внимания.

– Меня переводят вниз, к вам, – сообщает она печально.

– Куда к нам? – не понимает Анна.

– Да за стену буквально, – досадует Началова. – Мол, я не помещаюсь больше в кладовке у сыщиков. Теперь мое место в кладовке механиков!

Голубев вдруг роняет отвертку, выпрямляется над верстаком, в глазах чуть ли не слезы.

– Моя механическая кунсткамера? – неверяще спрашивает он. – Я годами собирал в ней разные редкости! Что же это теперь… на свалку?

– Бог мой, я обязана это увидеть! – загорается Анна.

Началова протестует, но она безжалостно оставляет ее чаевничать с Петей, а сама следует за старшим механиком.

Они выходят из мастерской, Голубев звенит ключами, открывая дверь дальше по коридору. И вот – они оказываются в просторном помещении, заваленном всяким хламом. Тут и старые инструменты, и поломки, ждущие ремонта, и бытовые сокровища.

– Вот этот регулятор, Анечка, с «Вулкана» семидесятого года, редкая штука, нигде таких не делали… Куда его? – бормочет он. – А вот тут, поглядите-ка, истинномер.

– Что, простите? – изумляется она.

Он достает с полки латунный барабан, от которого, как щупальца, тянутся прорезиненные трубки.

– Потешная штука, – ласково произносит Голубев, – проходил у нас по одному делу. Я, признаться, приобщил его к уликам, но в архив не решился сдать. Всë думал доработать…

– И как же оно мерит истину?

– Вот эта манжета крепится на запястье и реагирует на изменения пульса. Резиновый пояс-пневмограф оборачивается вокруг грудной клетки и считывает глубину дыхания. Ну и мембрана для тембра голоса.

– И почему оно не в допросной? Не работает?

– Сочли ненадежным, – вздыхает Голубев. – Григорий Сергеевич убедил всех, что оно показывает только волнение или испуг допрашиваемого, а никак не правду.

Анна завороженно касается датчиков. Что за изумительный день! Столько всего нового, увлекательного – да она неделями так много диковинок не видала.

– Виктор Степанович, – она умоляюще прижимает руки к груди, – заклинаю вас, дайте мне этот истинномер ненадолго? Обещаю вернуть в целости и сохранности!

– А! – он торжествующе поднимает палец. – И вас разобрало? Я же говорю, удивительные редкости тут спрятаны. Может, попросить Александра Дмитриевича найти для них место? Аж сердце болит, как подумаю, что придется проститься с моей коллекцией.

– Попросите, – убежденно соглашается она и тянет латунный барабан к себе. Тяжелый, ух!

У нее как раз есть превосходная кандидатура, дабы опробовать сие изобретение.

Глава 11

Страница в гроссбухе, посвященная Марии Ивановой – или номеру 136А, – до того длинна, что волосы встают дыбом.

Анна диктует Началовой расшифровку, и та записывает округлым почерком прилежной ученицы. Это метода неверная – нужно просто помогать в запутанных словах, напоминая правила перестановки слогов, но интересно же поскорее дочитать самой.

На пятом убийстве Началова не выдерживает, закрывает лицо руками, будто надеясь защититься.

– Промышленник Чернов, господи… Сожжен в собственном доме вместе с семьей и прислугой… Там ведь были дети! Три года назад это во всех газетах гремело, помните?

– Не помню, – коротко отвечает Анна.

Началова смотрит на нее сначала с недоумением, мол, как можно не помнить, весь город на ушах стоял, а потом ее глаза расширяются.

– Вам что, не привозили газет? – спрашивает она с ужасом.

Так сложно не рассмеяться от наивности этого вопроса, что Анна торопливо опускает глаза на ровные строчки: «Промышленник Чернов. Наказан огнем. Оплачено: председателем промышленной палаты Васиным».

– Я бы умерла, честное слово, – шепчет Началова, – если бы не могла читать о том, что происходит в мире.

– Без газет люди не умирают, – мягко произносит Анна. – Они умирают без еды и тепла.

Легкая краска касается нежных щек, а вот губы сжимаются в ниточку. Нет, Началова не смущена, а скорее раздосадована. Как будто Анна нарушила неписаные светские правила, и ведь уже не в первый раз. Чего ждет эта прелестная барышня от бывшей каторжанки – веселого салонного щебетания?

Как можно было поступить на службу в полицию и надеяться, что ты не встретишься с разным отребьем? Или Ксения Николаевна рассчитывала отсидеться в своей кладовке? В таком случае, остается ей только посочувствовать.

– Продолжим? – мирно предлагает Анна, и они снова погружаются в список душегубств. Но помимо перечня убийств на странице появляются и другие записи: «не явилась», «без позволения покинула город», «бесчинствовала в кабаке», «впала в грех».

– Бог мой, – вырывается у Анны, которая успевает забежать глазами вперед, – что может считаться грехом для девицы, которая убивает людей направо-налево?

– О чем вы говорите? – поднимает голову Началова.

– Вот здесь, полюбуйтесь-ка.

– Вам так нравится высокомерничать? Вы же понимаете, что я с разбега не разберу.

Анна вздыхает и проговаривает вслух. Ну отчего их совместная работа так сложно складывается!

– Нам этого не разгадать, – заключается Началова. – Стоит надеяться, что Александр Дмитриевич разберется.

– Так ведь дело ведет Медников.

– Между нами говоря, он скорее похож на щенка, который путается под ногами…

Хм. Анне нравится Медников – молод да горяч, но ведь учится и усердствует. А чтобы заполучить хитрость Прохорова, нужны всего лишь годы и опыт, которые еще впереди.

Но возражать Началовой не хочется – отчего-то та и без того странно недружелюбна. А ведь Анна ей помогает, вместо того чтобы делать свою работу.

Страница заканчивается предложением: «Полностью исцелена от скверны. Орудие – гнев».

– Черт бы их побрал с этой таинственностью, – ругается Анна, пока Началова деликатно поводит назад плечами, чтобы снять напряжение. – Что за скверна? Что за орудие? Почему бы не написать как есть?

– Я тотчас покажу написанное Александру Дмитриевичу, если он вернулся! – решает машинистка.

– Покажите. И гроссбух не забудьте. Вам понадобится много времени, чтобы разобрать его полностью.

Началова бледнеет.

– Полностью? – потрясенно переспрашивает она.

– Ксения Николаевна, это же перепись преступлений города за годы.

– Да, конечно… Просто мне становится дурно при одной мысли о том, сколько месяцев я проведу над летописью самых разных зверств.

И она выходит из мастерской, так и не забрав гроссбух. Анна тянется к нему, чтобы спрятать в сейф, но снова впивается глазами в последнюю строчку. До чего же она непонятная! «Орудие – гнев».

Орудие убийства – умывальник! Как он может гневаться? Или имеется в виду более широкая трактовка? Орудие – Курицын?

Ведь для чего-то он лично отправился в Москву, с липовым паспортом в кармане.

Анна наказывает Пете сторожить гроссбух, пока она не спрятала его в сейф. Ей кажется, что все злодеи города готовы ворваться в полицию и выкрасть такую ценность средь бела дня. Потом бежит наверх и выпрашивает у Началовой первый гроссбух, с фамилиями. Та отчего-то сопротивляется, и эта заминка окончательно выводит из себя.

– Да не мешайте же мне, раз уж путаетесь в алфавите, – цедит Анна раздраженно.

Кажется, она только что объявила маленькую войну, поскольку Началова передает ей гроссбух с видом человека, который твердо намерен жаловаться на чужое самоуправство.

В мастерской Анна осторожно листает страницы, ищет код Курицына – 157Б. Снова возвращается к гроссбуху номер два: вот он, голубчик. Однако его страница исписана тарабарщиной только в несколько строчек. Она усаживает Петю за бумагу, вручает ему перо, диктует:

– Курицын, 157Б. Беглец. Документы имеются. Превосходный преподаватель, однако чистоплюй. К настоящему делу не приспособлен. Трудится в приюте от безысходности. Танцы, фехтование, хорошие манеры, шулерство, стрельба, рукопашный бой. Требуется постоянное наблюдение, поскольку склонен к сочувствию. В излишествах не замечен… Их почитать, так честный страдалец выходит, – ворчит Анна, однако данный портрет находит невольный отклик в ее сердце. Курицыну просто не повезло встретиться со взбалмошной институткой, отправившей его на каторгу. Ох, нет ничего опаснее экзальтированных юных девиц!

Что же произошло между Марией и добродетельным беглецом, раз он выбрал такую жестокую казнь? Смерть в вагоне первого класса страшная, мучительная…

– Петя, вы способны на изуверство? – строго спрашивает Анна.

– Я? – теряется он. – Да что вы такое говорите!

– А что способно превратить чистоплюя в палача?

– Месть, Аня, – вдруг произносит Голубев. – Месть и горе. Когда с человеком случается нечто страшное, он на время теряет способность жалеть других. У вас же четко указано: орудие – гнев.

А он, оказывается, всë это время подслушивал. И ведь притворялся, что занят!

– Ну допустим, – соглашается она с некоторым сомнением. – И как нам узнать, какое горе приключилось с Курицыным накануне убийства в поезде?

– Анна Владимировна, тут еще одна строчка, – напоминает Петя.

– Утратил излишнюю щепетильность при исцелении 136А, – читает она. – Вот те и на! Это что же, Курицына таким образом убивать обучали? А он просто так взял и согласился?

– Гнев, месть,– скрипуче настаивает на своем Голубев.

– На кого, за кого? – сердится она. – Тут больше ничего нет! Петя, отнесите эту бумажку Началовой, будьте другом. Пусть приложит к расшифровке по Ивановой…

– Спасибо! – он восторженно вылетает из мастерской.

– Никогда мне не понять людей, – жалуется Анна. – Вот жил себе учитель, попал на каторгу, но не слишком озлобился. А потом – бац! – пар, яд… Впрочем, это всë не мое дело, – обрывает она себя. – Пусть у сыщиков голова болит.

– Всë же не агнец божий, – возражает Голубев. – С каторги бежал, и не однажды, а добрякам оттуда не вырваться. Фëдора нашего застрелил.

– Застрелил Фëдора, отменный стрелок, к чему же «Гигиея»? – хватается она за голову. – Нажал на курок – и в сердце…

Она нервно берется за документы по ликографу, но никак не может сосредоточиться.

* * *

С этой минуты весь день идет наперекосяк. Бардасов забирает Анну к Нарвской заставе, где взорвался пар-экипаж. Полиции требуется понять, отчего – из-за бомбы или неисправности.

Анна покорно едет на место преступления, а мысли всë равно крутятся вокруг Курицына: месть, гнев, исцеление, обучение… Что бы с ним ни случилось, ясно одно: богадельня охотно пожертвовала непослушной Ивановой, чтобы окончательно разрушить последние устои щепетильного танцора. А они там тонко работают, надо отдать должное…

Вечно туманная от фабричной пыли улица напоминает растревоженный муравейник. Рабочие толпятся, вытесняемые городовыми. А вокруг – серое море шинелей. Жандармы.

– От Архарова? – грубо осаждает их один из них. – Разворачивайтесь, уголовный сыск нам не нужен! Это дело политическое!

И не успевает Анна обрадоваться, что можно возвращаться в контору, как Бардасов кричит в ответ:

– И механик вам не нужен?

– Думаете, у нас своих нет?

– Таких – нет. Госпожа Аристова собственной персоной.

Между прочим, она вполне бы обошлась без этакого представления. Однако жандарм задумывается.

– Ну-ка, сударыня, прямо с места, где стоите, что скажете?

– Взрыв, – неохотно отвечает она.

– Отчего так уверены?

– А вон как землю разворотило, – она указывает на воронку, вокруг которой раскиданы обломки пар-экипажа. – Края оплавлены, а булыжник разбросан лучеобразно. Пар рвется вверх и в стороны, он бы не бил в мостовую с такой силой. А вон там лежит предохранительный клапан, сорван, но целый.

– Прошу за мной, – командует жандарм.

И она покорно опускается на корточки, осматривает воронку, сыпет подробностями: проволока, лоскут плотного холста, маслянистая пропитка, сладковатый химический запах.

– Поди, завернули пироксилин в тряпку, – объясняет она, – сунули под экипаж, вот сюда, под днище.

– И что же вызвало взрыв?

Она задумывается.

– Исследовать надо. Лично я бы использовала ампулу с кислотой, которая бы медленно разъедала веревку ударника.

– Вам бы лучше не применять подобные обороты в моем присутствии, – сухо говорит жандарм, – пока я не решил, что лично вы – мастак в подобных делах.

Она поднимает голову, разглядывает суровое усталое лицо с набрякшими веками и глубокими складками вокруг губ.

– Меня не учили делать бомбы, если вы на это намекаете, – резко отвечает она. – Из меня готовили инженера, способного работать на заводах, где создаются паровые машины, котлы высокого давления и военные механизмы. Не думаете же вы, что это первый взрыв, который я вижу?

Некий господин, наблюдающий за этой сценой, вдруг делает шаг вперед.

– Полковник Вельский, Николай Николаевич, – представляется он. – Начальник столичного жандармского управления.

– Ого, – удивляется она, – солидный чин. Лично выехали на место преступления?

– Так и покушение на министра… Не желаете ли чаю, Анна Владимировна?

– Здесь? – теряется она.

– Преимущества солидного чина, – усмехается он.

Они проходят к одному из экипажей, откуда и правда им подают по чашке горячего чая. Неужто Вельский самовар за собой возит?

– Я не люблю вашу контору, – признается он спокойно. – Поскольку жандармы в уголовном сыске – это нонсенс, попрание устоев. Прежде мы никогда не марались такой мелочевкой, предотвращая исключительно угрозы государству. Но надо отдать Архарову должное: он мыслит далеко наперед и очевидно в будущем видит работу отдела шире, чем поиск убийц и грабителей. Уже сейчас именно к вам стекаются данные по преступлениям со всей империи…

– Я не разбираюсь в политике, – предупреждает его Анна. – И намеков не разумею. Говорите, пожалуйста, прямо, если надеетесь на понимание.

– У меня есть одно дельце, в котором требуется помощь толкового механика.

– Это через Александра Дмитриевича, – отвечает она без колебаний. – Коли он отправит меня в жандармерию, то так тому и быть. Коли нет – не взыщите.

– А не договориться ли нам в частном порядке? К чему тревожить Александра Дмитриевича…

Ну-ну. Стало быть, о характере шефа этот полковник знает не понаслышке, раз связываться с ним не хочет.

– Извините, Николай Николаевич, – разводит руками она. – Положение не позволяет мне самовольничать.

– Ну на нет и суда нет, – он сразу теряет к ней интерес.

– Пришлете остатки пар-экипажа на экспертизу?

– Обойдемся своими силами.

До чего сомнительный господин!

* * *

Анна дожидается, пока Петя и Голубев отправятся домой, чтобы испробовать истиномер. Сначала на себе, что же делать.

Она крепит на запястье манжету, оборачивает вокруг груди пневмограф и подносит мембрану к губам.

– Я Василиса Быкова, – врет она, – приятная со всех сторон особа с тремя детьми и мямлей мужем.

Латунный барабан не подает признаков жизни.

Конечно, это скорее баловство, чем ложь.

Надо что-то более волнующее.

– Я люблю свою мать, – говорит Анна, – ведь она всегда была так добра ко мне…

Барабан подает едва слышный писк.

– Мама, мама, – повторяет она, и писк усиливается. Прохоров прав – сей прибор реагирует на чувства, а не на ложь.

Совершенно бесполезное изобретение.

Разочарованная, Анна откладывает мембрану в сторону и собирается снять пневмограф, когда в дверь стучат и тут же входят.

Архаров. Ну надо же – прежде его в мастерскую не заносило, и вот пожаловал.

– Чем это вы заняты? – изумляется он, пока барабан предательски пищит. Анна закатывает глаза:

– Только что выяснила, что вы тревожите мое сердце.

– Как? – у него становится совершенно оторопевшее, но полное недоверия лицо.

– Истиномер брешет, – смеется она, выпутываясь из резиновых ремней. – Вы что-то хотели, Александр Дмитриевич?

– Узнать, что потребовалось от вас полковнику Вельскому…

Он подходит ближе, разглядывает прибор.

– Знакомая вещица, – Архаров опасливо касается мембраны. – Вы бы не ставили опыты на самой себе, Анна Владимировна.

– Я собиралась на вас, но, кажется, это бесполезно.

– Не смею надеяться, что я вам хоть сколько-то интересен.

Она тут же приходит в дурное расположение духа. Снова эти упреки! Будто Анна и правда никого за собой не видит.

– Дайте мне свою руку, – командует она, и он тут же протягивает обе. Она обвивает его запястье лентой и с ужасом слышит противный писк.

– Вы взволнованы! – восклицает осуждающе. – Отчего?

– Возможно, я давно волнуюсь рядом с вами, – прямолинейно сообщает он.

Анна быстро срывает манжету и отбрасывает ее, как гремучую змею.

– Вельский хотел, чтобы я проконсультировала его по какому-то дельцу, – рапортует она, отходя на несколько шагов назад. – Я отправила его к вам. Что же, Бардасов не удержался и доложить успел?

– Шиш Вельскому, а не Анна Аристова… Ань, что ты хотела выяснить с помощью этой приблуды?

Ей не хочется таких интонаций – теплых и интимных – в этих стенах. Ей не хочется думать о дежурном за дверью и множестве еще самых разных полицейских. И это так отрезвляет: всегда помнить, что их удел – прятаться.