Текст книги "Солнце отца (ЛП)"

Автор книги: Сьюзен Фанетти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)

– Разве она не захочет отомстить? Разве Вали не захочет? Разве они не станут яростнее в мести?

– Конечно, они захотят отомстить, но полезна не всякая жестокость. Они – лидеры, как и я, и мы должны делать большее, чем просто сражаться. Мы должны видеть поле боя и разрабатывать стратегию, а ослепленные яростью они не увидят ничего, кроме необходимости убивать. Вали так точно будет безрассуден, и он не бессмертен, что бы ни рассказывали нам его легенды. Потеря Грозового Волка может обернуться не только концом всего налета. Но Вали всегда думает о Бренне и о том, что нужно ей. Я могу заставить его понять, что нам нужно сейчас же вернуться домой и обдумать все заново. Когда мы вернемся, мы захватим Париж, и это будет великая месть.

– Как ты убедишь остальных?

Отец Магни посмотрел ему прямо в глаза. Угли тлеющего костра прочертили светящиеся линии на его радужке.

– Слушай меня внимательно, сын. Работа ярла состоит в том, чтобы говорить и слушать, и делать это четко и ясно. Говори правду, и говори прямо, но говори правду, которой достаточно, и не более. Слушай и будь открыт для новых идей, но не поддавайся влиянию. Знай свой разум и понимай причины. У тебя есть все для этого. У тебя есть проницательность твоей матери. Так скажи мне, как бы ты убедил остальных не идти на Париж прямо сейчас.

Магни оглядел темный, тихий лагерь. Движения было мало, в основном двигались только люди, стоявшие на карауле. Единственными звуками были звуки, издаваемые людьми, отходящими ко сну – вздохи и храп, стон и ворчание тех, кто нашел себе пару на ночь.

В палатке Вали стало темно. Без света их свечей тело Илвы было не более чем слабым отпечатком, пятном на черном фоне.

Он вспомнил, как весь лагерь замер, чтобы посмотреть, как Вали внес ее внутрь, и как люди бросились делать носилки, на которых она сейчас лежала. Никому из восьми погибших сегодня не оказывалось такого почтения, хотя они сами были уважаемыми воинами и гораздо более славными, чем Илва. Но все понимали, что дочь легенд сама была легендой и заслуживала особого уважения.

Это было бремя, которое так остро ощущала Сольвейг – быть достойной уважения, которое ей уже оказывали.

– Мы должны отвезти Илву домой. Люди поймут, что мы должны вернуть ее обратно, чтобы освободить – среди ее народа, в ее доме, чтобы ее путь в Валгаллу был легким. Боги поблагодарят нас за нашу заботу о ребенке Грозового Волка и Божьего Ока.

Это было необычно – везти своих мертвых домой. Тела, окончив земной путь, начали гнить. Но были способы сохранить тело достаточно долго, чтобы доплыть в Карлсу. Гудмунд, их целитель, знал бы, что делать.

То, что осталось от огня, светило слишком слабо, чтобы было видно лицо отца, но Магни почувствовал его улыбку. Тяжелая рука легла ему на плечо, и он почувствовал похвалу в этом прикосновении.

– Да. Это так. Никто здесь не стал бы отрицать твоей правды. Когда франки придут на переговоры, и если они принесут ценности, чтобы отдать нам в качестве откупа, мы уйдем, и мы будем едины в своем выборе.

– А если они ничего не принесут?

И, как мгновением раньше Магни смог почувствовать улыбку отца, так теперь он понял, что его вопрос заставил ее исчезнуть. Тон его отца был мрачным, когда он ответил.

– Тогда у нас не будет другого выбора, кроме как сражаться.

3

Сольвейг проснулась на восходе, но отца и брата в палатке уже не было, а мать, уже полностью одетая, сидела и зашнуровывала нагрудник. Бренна не мылась со времени боя; ее косы были жесткими и спутанными, а по щеке, лбу и шее тянулись дорожки крови. Следы – не брызги, а растертая по коже кровь, – говорили о том, что это кровь Илвы, оставшаяся на коже их матери, когда она в отчаянии прижимала ее тело к себе.

Сольвейг посмотрела на свои руки. Она тоже не мылась, и на ней тоже была кровь сестры, смешанная с кровью их врагов.

Внутри все перевернулось. Битва продолжалась почти до заката солнца, и остаток ночи был не более чем размытым пятном. Она не ела с тех пор, как позавтракала соленой треской с водой на корабле накануне утром. Ее желудок проснулся от этого знания и сжался в кулак, но у нее не было аппетита.

Илва умерла. Надоедливый ребенок, который всю свою жизнь цеплялся за тень Сольвейг, девочка, которая ныла и злилась, когда ее не брали с собой взрослые, младшая сестра, которая была настоящей занозой в одном месте из-за желания постоянно подражать Сольвейг, теперь была мертва.

Когда это воспоминание, наконец, полностью накрыло ее, оно было похоже на таран, и Сольвейг со вздохом прижала руку к груди. Печаль, которую она искала раньше, наконец нашла ее, и слезы заглушили ужасную, жгучую зависть, которая мучила ее прошлой ночью.

Ее мать повернула к ней бесстрастное лицо и смотрела, как она плачет.

– Прежде чем выйдешь из палатки, успокойся, Сольвейг. Слезы Девы-защитницы не предназначены для чужих глаз.

Сольвейг уставилась на нее, подыскивая подходящий ответ. Ее мать не проявила ни капли своей знаменитой силы прошлой ночью. Она кричала над телом Илвы и всю ночь безвольно пролежала в объятиях их отца.

Но она не плакала, по крайней мере, Сольвейг этого не видела. И теперь она снова была Оком Бога. И перед лицом этой каменной силы Сольвейг не могла придумать, что сказать.

Ее мать наблюдала за тем, как она вытерла глаза, а затем, резко кивнув, вышла из палатки.

Сольвейг осталась одна.

– oOo~

Не думая о еде и чувствуя себя ужасно грязной, Сольвейг вышла из палатки, отвернулась от костра и направилась к воде. Она хотела избавиться от крови.

По дороге она прошла мимо Магни, и он тут же последовал за ней.

– Опять уходишь одна? Даже не надейся.

– Я иду только к реке. Мне нужно помыться.

Она повернулась к нему, когда говорила, и увидела, что он уже вымылся.

Он был красивым мужчиной, очень похожим на своего отца, с такой же густой копной золотистых волос и такими же темно-голубыми глазами. Его борода уже стала по-мужски густой. Он был таким же высоким, как Леиф, но не таким коренастым. Впрочем, никто из них не был таким большим, как ее отец или Хокон, так что Сольвейг не воспринимала Леифа и его сына великанами. Сама она была всего на несколько дюймов ниже – с другой стороны, она была на голову или больше выше большинства женщин.

Вспомнив, что именно Магни она доверилась прошлой ночью в обмен на мягкие слова и мудрость, Сольвейг нашла в себе силы улыбнуться ему.

– Идем вместе, если хочешь.

Он ответил на ее улыбку более широкой улыбкой и схватил ее за руку.

– Пойдем. Там есть тихое место, ручей возле реки.

Она позволила ему отвести себя к реке. Магни повернул на восток, что удивило ее, так как это вело их прямо к франкам. Они вошли в лес, и она напряглась, прислушиваясь и наблюдая.

– Прошлой ночью ты сказал, что в лесу до переговоров опасно.

– Прошлой ночью ты ушла одна. Теперь мы вместе. Смотри же.

Звук мягко катящейся воды разносился вокруг них. Магни махнул рукой, как будто преподносил ей подарок.

– Я буду наблюдать за обстановкой.

Ручей был прекрасен: с пологим, поросшим мхом берегом и небольшой чашей у подножия водопада; его вода была темной, голубовато-зеленой.

Все, что она видела во Франкии, было пышным и зеленым. Мягкие округлые холмы поднимались от берегов реки и исчезали в густых лиственных лесах. Земля была густой темнотой, которая поддерживала бурлящую жизнь внутри нее и над ней, и воздух был наполнен ароматами этой жизни.

Вчера Сольвейг сбежала в лес от своего кричащего разума, потому что там она могла побыть одна, не чувствуя себя одинокой. Она могла сидеть на темной земле, зарываться руками в землю и чувствовать себя частью чего-то великого. В лесу, даже здесь, во Франкии, она чувствовала присутствие всех девяти миров и находила в них свое место.

Она начала раздеваться, отложив меч и щит в сторону. Магни повернулся к ней спиной и отошел, чтобы встать на страже возле группы гладких, бледных валунов.

Она улыбнулась про себя. Он видел ее обнаженное тело десятки раз, с тех пор как они были еще младенцами. Конечно, это было давно, но сейчас он, казалось, стеснялся ее.

И все же часть его застенчивости охватила ее, и Сольвейг обнаружила, что тоже поворачивается к Магни спиной.

Раздевшись, она расплела все свои косы, а затем переступила через мягкий, пружинистый мох и опустила ногу в воду. Брызги водопада осыпали ее кожу ледяными поцелуями, так что она не удивилась холоду воды.

Сольвейг нравился холод, от него ее кожа натягивалась и покалывала. Она погрузилась под воду с головой и, оставаясь под поверхностью, расчесывала свои жесткие волосы, очищая их от крови и грязи, пока пальцы не заскользили по мягким чистым локонам.

Ее грудь сдавило от необходимости дышать, а сердце бешено колотилось, но Сольвейг задержалась под поверхностью еще на несколько секунд, подталкивая себя, находя свой предел. Только когда она больше не смогла оставаться под водой, она отыскала русло ручья и опустила ноги, а потом оттолкнулась изо всех сил своими сильными ногами, выпрыгнув из воды с громким вздохом.

Сольвейг смыла с себя больше, чем кровь. Она снова чувствовала себя сильной и чистой, внутри и снаружи.

– Боги, женщина! – Магни присел на корточки у края берега, и когда Сольвейг сморгнула воду с ресниц, то увидела глубокие морщины беспокойства, прорезавшие его лоб. – Я думал, ты…

Он не закончил. Когда Сольвейг поняла, о чем он подумал – что она собиралась утопиться, – она обеими руками плеснула в него водой, окатив его с ног до головы.

– Я бы никогда! Я не трусиха!

Тряхнув золотой гривой, он склонил голову.

– Прости меня.

– Ты меня знаешь. Так было всегда, и никто не знает меня лучше. Ты обижаешь меня. Как ты даже мог подумать, что я совершу такой трусливый поступок?

По правде говоря, прошлой ночью, в одиночестве в лесу, Сольвейг пришла в голову мысль покончить с собой, когда она оказалась в ловушке водоворота зависти, вины и подавленного горя. Эту мысль вызвало не отчаяние, а отвращение к самой себе. Она обесчестила себя и свою сестру, почувствовав зависть к истории ее смерти. Но Сольвейг понимала: она обесчестила бы их еще больше, желая себе смерти.

Эта мысль была мимолетной и теперь исчезла, как и отвращение. Магни помог ей победить и то, и другой. Теперь он будто мог видеть в ней отголосок этой слабости, как видел все другой, и она чувствовала себя обнаженной и смущенной. Она осталась в воде, не позволяя ей спуститься ниже ключиц.

Магни спокойно наблюдал за ней, капли воды заставляли его бороду блестеть в солнечном свете, испещренном тенями деревьев. Она в свою очередь наблюдала за ним, ожидая, когда он заговорит. Ее живот неприятно сжимался, а биение сердца отдавалось в горле.

Протрубил рог – один сигнал, возвещающий об одиноком всаднике. Гонец, без сомнения, принес просьбу о переговорах. Сольвейг сразу же вышла из воды и встала перед Магни, который протянул ей тунику. Но когда она попыталась взять ее, он не позволил.

– Сольвейг…

Внезапно она поняла то созерцательное спокойствие, с которым он наблюдал за ней, и трепетание собственного тела. Большую часть своей жизни они танцевали на грани, думая о том, что когда-нибудь станут парой. Иногда это казалось предрешенным – скрепление долгого союза их родителей и их собственной дружбы. Ее сердце и разум часто тянулись к нему, даже когда они были за сотни миль друг от друга и всегда, когда он был рядом. Магни был частью ее, важной частью.

Но у Сольвейг были амбиции, не ограничивающиеся браком, и она сказала о них Магни. И не один раз.

Она покачала головой.

– Нет, Магни. Я уже говорила тебе.

Скоро ей исполнится двадцать лет. Многие женщины ее возраста, даже Девы-защитницы, были замужем и имели детей – двух, трех или даже четырех. Женщины их народа выходили замуж в том же возрасте, в каком мужчины получали свои браслеты – в возрасте двенадцати лет, правда, чаще в пятнадцать или шестнадцать лет. Люди старше тридцати лет считались зрелыми. Если кто-то доживал до пятидесяти лет – возраст, к которому приблизились ее отец и отец Магни – это считалось удачей. Об этом говорили.

Если женщина проживала двадцать лет и не заводила за это время детей, об этом тоже говорили. Да, к легендарным женщинам было особое отношение, но даже Бренна Око Бога вышла замуж и родила дочь, когда ей еще не было и двадцати двух.

Сольвейг была достаточно взрослой, достаточно одинокой и достаточно обычной, чтобы стать причиной разговоров среди людей в Карлсе.

Она хотела мужчину, детей, теплый дом. Она хотела любви, которая была у ее родителей; прошлой ночью, лежа рядом, пока ее отец и мать горевали вместе, она жаждала почувствовать эту любовь, даже в печали. Но она хотела и еще кое-чего. Только когда она станет воином, достойным звания дочери Грозового Волка и Ока Бога, тогда она задумается о том, чтобы найти мужа.

Если этим мужем станет Магни Леифссон, она не будет разочарована. И их родители тоже. Как и Магни; взгляд, которым он одарил ее сейчас, говорил об этом безмолвно, но ясно. Он хотел ее.

Она любила его как брата по крови. Он знал все ее секреты и дорожил ими. Имея такое доверие и любовь, они легко смогли бы вырастить что-то большее. Возможно, он уже вырастил, хотя она отказывалась думать об этом и погружаться в эти чувства.

Потому что тогда она будет принадлежать ему. А сначала Сольвейг хотела найти себя саму.

– Нет, – снова сказала она. – Я не могу.

Отпуская ее тунику, он склонил голову набок, и его глаза сверкнули.

– Но ты могла бы?

Она знала, что Магни находил свое удовольствие с женщинами Гетланда, и желающих было много. Но сама Сольвейг отвергала ухаживания мужчин и не позволяла себе вольностей. Но свободные женщина и мужчина воспринимались обществом по-разному. Женщины несли большее бремя риска, и это было не то бремя, которое Сольвейг хотела взвалить на себя сейчас.

Она не могла любить телом, пока не полюбила сердцем, а ее сердце еще не знало любви.

Но пусть Магни и не отказывал себе в удовольствии, вопрос, который сейчас он задал, был едва ли не первым проявлением его желания с тех пор, как он поцеловал ее в ночь летнего солнцестояния, несколько лет назад. Он был пьян от меда, и она не была уверена, что он помнил, как это произошло.

Она ясно помнила.

Слова, которые он только что произнес, были более прямыми и выразительными, чем его язык у нее во рту.

– Я бы смогла, – ответила она, торопливо одеваясь. – Но не сейчас.

– Ты хочешь, чтобы я подождал?

Она замерла, застегивая пояс на тунике. Если она скажет «да», будет ли он избегать других женщин? А если пройдут годы, прежде чем она будет готова?

– Я не могу ничего от тебя требовать, Магни.

Он протянул руку и схватил ее за руки.

– Ты хочешь, чтобы я подождал?

Если бы она сказала «да», то чувствовала бы бремя его ожидания, его предвкушения все время, пока создавала себя имя. Но она была бы рада, что он не смотрит на других.

– Сольвейг. – Он слегка встряхнул ее. – Чего ты хочешь?

Желание было высказать легче, чем требование.

– Я хочу, чтобы ты подождал.

– Тогда я подожду.

Он притянул ее к своей груди и поцеловал.

Этот поцелуй был не такой, как в ночь солнцестояния. Этот поцелуй был не такой, как их первый, в Гетланде. Он даже не был таким, каким был их второй, когда они пытались подражать Леифу и Ольге и прижимали свои открытые рты друг к другу.

Эти три поцелуя были общим опытом Сольвейг, но с тех пор Магни научился многому. Он был младше нее, но был более опытным. И более мудрым.

Это было верно во всем, как в отношении плоти, так и в отношении разума. Магни видел, думал, и только потом чувствовал. Сольвейг же казалось, иногда она не может ни то, ни другое, ни третье.

Сначала его губы просто касались ее губ, мягкие и теплые, а борода мягко касалась ее кожи. Ни открытые, ни сжатые, просто спокойные губы, и все же это совсем не походило на поцелуй.

Но затем он пошевелился, совсем чуть-чуть, все так же касаясь ее губ. Не собираясь этого делать, Сольвейг тем не менее вдруг открыла рот, и что-то вроде вздоха сорвалось с ее губ. Должно быть, это было приглашение, потому что Магни отпустил ее руки и заключил ее в пылкие объятия, и вот тогда она поняла, что такое поцелуй на самом деле.

Его язык проник ей в рот, но не так нахально, как это было несколько лет назад. Казалось, он ласкал внутреннюю часть ее рта, особенно язык, и это произвело на ее тело такой же эффект, как и холод – заставило напрячься и покалывать, – пусть ей и не было холодно. Ей совсем не было холодно. Ее щеки горели, мышцы, казалось, почти растаяли, а в животе вспыхнул огонь, который до этого только тлел.

И снова ее тело пошевелилось без намерения – руки Сольвейг обвились вокруг его шеи, а бедра подались вперед, прижимаясь к его. Она почувствовала его плоть, твердый стержень у своего живота, и прижалась к нему еще теснее, пока Магни не застонал ей в рот.

Сольвейг, возможно, была неопытна в этих вопросах, но она не была глупой. Она трогала себя и получала удовольствие. Она знала, что такое совокупление, и она видела кучу обнаженных людей во всем разнообразии форм, размеров и расположений. Она много раз видела своих родителей, и не просто раздетыми, но и вполне определенно использовавшими свои обнаженные тела. В конце концов, их кровати стояли в одной комнате.

Она достаточно часто видела обнаженным и Магни… И вдруг ей пришло в голову, что они не видели друг друга обнаженными уже очень давно. В последний раз еще когда были детьми: она с едва проклюнувшейся грудью, а он – гораздо менее широкоплечий с гладкими щеками.

О, она хотела увидеть его снова. Внезапно, сжигаемая огнем, который заставил место между ее ног запылать, она захотела этого больше всего на свете.

Ошеломленная гулом, поднявшимся в голове, Сольвейг вырвалась. Магни сразу же отпустил ее, и он был таким же раскрасневшимся и запыхавшимся, как и она. Они молча смотрели друг на друга, единственными звуками были их тяжелое дыхание и просыпающийся лес вокруг.

– Рог, – сказала она, когда слова снова обрели смысл.

Она двинулась в направлении лагеря, обходя Магни, но он поймал ее за руку.

– Я подожду, Сольвейг.

Она сжала его руку.

– Я рада.

– oOo~

Всадник уехал к тому времени, как Сольвейг и Магни вернулись в лагерь, и налетчики столпились у его переднего края. Сольвейг увидела своего отца среди них, он возвышался над толпой.

Она и Магни приблизились, и их отцы смотрели, как они приближаются. У обоих мужчин было одинаковое выражение лица, которое Сольвейг сочла странным.

– Они удивлены, – пробормотал Магни рядом с ней, отвечая на незаданный вопрос. Он часто так делал – отвечал на вопрос, который она не озвучивала вслух. – Кажется, они отказались от своих надежд на нас. А теперь они спрашивают себя, не за удовольствием ли мы ходили в лес. Это мое предположение.

Ее щеки вспыхнули, когда она встретила пристальный взгляд отца. Но в выражении его лица не было осуждения. И нежности. Она не понимала его, даже с учетом того, что сказал Магни.

Неважно. Они вышли вперед, и Леиф схватил Магни за тунику и в порыве гнева подтащил к себе

– Слушайте звук рога! Вы оба! Мы подумали, что гонца могли прислать, чтобы отвлечь нас!

Так Магни правильно понял только часть их чувств. Сначала родители подумали, что их убили или похитили. Только когда они увидели, что Магни и Сольвейг возвращаются, они решили, что, занятые собой, дети просто пропустили рог. Это и означал взгляд – удивление, возможно, радость, смешанные с беспокойством и облегчением, и тонкая грань осуждения.

– Прости меня, отец, – сказал Магни Леифу

Одновременно отец Сольвейг привлек ее к себе.

– Ты в порядке, солнце мое?

Она кивнула.

– Я мылась. Потому задержалась. Мне нужно было одеться.

Слишком поздно она поняла смысл своих слов, и ее лицо вспыхнуло, когда отец посмотрел поверх ее головы и прищурился, глядя на Магни, который был почти таким же мокрым, как и она. Ситуация не стала лучше

Но ей было почти двадцать лет, а Магни – девятнадцать. Они были взрослыми и могли делать, что хотели. Более того, всю свою жизнь их родители хотели именно этого – того, что еще даже не произошло.

Смущенная и сердитая, Сольвейг вырвалась из отцовской хватки, и поскольку эта хватка была нежной, это было нетрудно.

– Будут переговоры? И где мама?

– Твоя мать с целителем, готовит твою сестру к возвращению домой. Мы отправляемся на рассвете следующего дня. Гонец хотел узнать наши условия. Мы ему сказали. Теперь мы ждем наш выкуп.

– Мы не идем в Париж? – О, как ей хотелось прорваться в этот город. Вот где ждала ее история, Сольвейг была уверена.

Но ее отец покачал головой.

– Мы снова совершим набег сюда на следующий год, и город будет нашим. А сейчас мы отвезем твою сестру домой.

Взгляд Вали поднялся над Сольвейг и остановился на чем-то позади нее. Она обернулась и увидела свою мать, стоящую посреди лагеря. Все собрались вокруг нее, стараясь держаться на почтительном расстоянии. Она стояла неподвижно и смотрела на своего мужа.

Этот взгляд отличался от того тайного взгляда, который Сольвейг так хорошо знала, но он был не менее уязвимым, не менее ясным, не менее полным любви. Сольвейг не нужно было оборачиваться к отцу, чтобы узнать, сколько ответной любви было в его глазах.

Вместо этого она повернулась туда, где стоял Магни, и обнаружила, что он смотрит на нее.

– oOo~

На следующее утро налетчики погрузили на свои корабли три больших сундука с золотом и серебром.

Сольвейг стояла на холме с видом на реку и наблюдала, как ее товарищи укладывают сундуки, по одному в три из четырех своих скейдов, затем загружают все четыре корабля припасами и провизией. Ряд темных фигур возвышался на голой вершине холма за их спинами – король, или герцог, или граф, или каким бы благородным именем они ни называли здесь своего правителя, и его лучшие люди (все мужчины; христиане не позволяли своим женщинам обладать властью или силой) выстроились шеренгой, чтобы убедиться, что налетчики забрали свое золото и серебро.

Опытные налетчики говорили, что это был самый богатый выкуп, который когда-либо им платили. То, что франки могли так легко найти столько золота и серебра и так легко с ним расстаться, могло означать только одно: дальше по этой реке находился город, полный невообразимых сокровищ.

Париж. Налетчики утверждали, что это будет легендарный поход.

У этой реки было название, которое звучало как слово, означающее на языке их народа «поздно». Сольвейг нашла это подходящим; она опаздывала, тормозила, задерживала. Двадцать лет, полный расцвет сил, а ее история еще не началась. Она чувствовала себя более нетерпеливой, чем когда-либо; обещание Магни подождать ее все еще звучало в ушах, а прикосновение его тела все еще покалывало кожу.

Едва уловимое «ш-ш-ш» пронеслось над замершим лагерем внизу, и Сольвейг снова посмотрела вниз. Ее отец, брат, Магни и Леиф несли завернутое тело Илвы на носилках. Ее мать шла позади, неся щит Илвы, ее меч и топор. Они перенесли Илву на четвертый скейд и устроили носилки на корме, там, где на всех остальных кораблях стояли сундуки с драгоценностями.

Драгоценности были на каждом корабле: на трех золотые и серебряные, на четвертом – кровавая. Три победы и одно поражение.

История закончилась. История осталась позади.

Сольвейг спустилась с холма, чтобы присоединиться к своей семье.

4

Вали стоял на носу корабля и смотрел, как солнце искрится над водой, простирающейся до самого горизонта. Со своего наблюдательного пункта он мог видеть три других корабля – каждый шел на безопасном расстоянии, но достаточно близко. Хокон был на втором из скейдов Карлсы – он продолжал изучать способы управления судном и хотел самостоятельности.

Путешествие до сих пор шло идеально. Ветер дул в нужном направлении, наполнял паруса и нес их домой. Они везли домой больше добычи, чем когда-либо прежде. Карлса и Гетланд обретут доселе неведомое им богатство.

В другое время его душа могла бы петь, а сердце – быть переполненным радостью.

Но сегодня позади него, на корме, лежала его вторая дочь, завернутая в ткань для погребения. Гудмунд, боевой целитель Леифа, подготовил ее тело каким-то способом, который Вали не хотел понимать, чтобы они могли вернуть ее в Карлсу и похоронить рядом с ее бабушкой.

Илва, самая свирепая из его детей. Его маленький волчонок. Она горела походами задолго до того, как стала достаточно взрослой, и была такой злой оттого, что ее заставили ждать до шестнадцатилетия. Но Бренна была непоколебима. Она хотела, чтобы ее дети успели стать сильными и взрослыми до момента, как встретят своего первого врага.

Илва перепробовала все возможные способы обойти запрет, и в позапрошлом сезоне даже подстригла волосы и попыталась притвориться мальчиком из другой семьи. Эта уловка никого не обманула, но Вали был горд ее настойчивостью. Он думал, что из Илвы выйдет отличная Дева-защитница, такая же, как ее мать и старшая сестра. И она хорошо сражалась здесь, во Франкии.

Но погибла во время своего первого набега.

Вали хорошо знал горе и боль. Он хорошо знал ярость и отчаяние. В его жизни были времена, полные всех этих чувств. Он знал радость и удовлетворение, и его жизнь долгое время была наполнена радостью. И все же печаль по Илве поселилась в знакомой дыре в его сердце.

Но его дочь погибла в бою, сражаясь, с честью. Его горе стало чуть меньше от понимания того, что Илва окажется в Валгалле, где встретится с Торвальдом, Дагмар и богами.

Теперь Вали беспокоился за Бренну.

Он отвернулся от воды и посмотрел вдоль длинной линии корабля, туда, где его жена сидела рядом с телом их дочери. Она была спокойна, но не успокоена.

Бренна была точкой опоры его жизни более двадцати лет. Вместе они познали величайшие горести жизни и ее величайшие радости. Они поддерживали друг друга в испытаниях и неудачах, вместе праздновали победы и успехи. Страх, доверие, гордость, сомнения, потери, приобретения – все, чем он жил большую часть второй половины своей долгой жизни, он испытал благодаря любви к жене и детям.

Никогда за все эти годы Вали не видел Бренну такой, как сейчас. Скорбь по Илве, казалось, поглотила ее. В первый день он был потрясен дикостью ее горя; его стойкая Дева-защитница была вне себя от ярости и боли. Но с тех пор она беспокоила его еще больше, хоть и казалась по-обычному спокойной.

Она снова обрела свою невозмутимость и работала наравне с остальными, участвовала в переговорах и в обсуждении до и после, помогала в лагере. Возможно, те, кто знал ее не так хорошо, считал, что она оправилась от потери.

Но Вали знал лучше. Никто не знал Бренну так, как он, и сейчас в ее спокойствии была какая-то неправильность. Дрожь. Бренну часто считали холодной, но она никогда такой не была. Она была сильной и нетерпеливой, но не бесчувственной. Совсем наоборот; его жена часто испытывала слишком сильные чувства, и иногда ей приходилось с этим справляться.

Когда она была юной девушкой, у нее была маленькая хижина в лесу только для этой цели – сбежать от мирской суеты. С тех пор как Бренна приехала с ним в Карлсу и завела семью, она больше не убегала буквально, но скрывала довольно много эмоций в своих чудесных глазах.

Вот в чем было отличие и что так беспокоило Вали: он всегда мог видеть чувства, отражающиеся в глазах жены, независимо от того, насколько неподвижной и безмолвной казалась Бренна. Теперь, однако, свет в них погас. Бренна стала замкнутой и будто опустошенной. Он вознес мольбу к богам, прося их о том, чтобы, как только они вернутся домой и смогут устроить Илве похороны, которых она заслуживала, его жена начала приходить в себя.

Их старшая дочь тоже беспокоила его. Она сбежала после смерти Илвы и с тех пор держалась отстраненно и загадочно. Он не был так обеспокоен тем, что она убежала в лес; как и ее мать, Сольвейг искала уединения, когда была подавлена, и – тоже как и мать – ее часто захлестывали сильные чувства.

Бренна и Сольвейг были похожи почти во всем. Они даже были почти идентичны внешне, за исключением того, что у Сольвейг были такие же глаза, как у него, ярко-голубые. Оба глаза. Око Бога было бременем и даром одной Бренны.

Когда Сольвейг была маленькой, это сходство между ними было благом, создав между матерью и дочерью связь, крепкую, как сталь. Но с возрастом что-то изменилось между ними, и Сольвейг, казалось, теперь видела в своей матери соперницу, и всеми силами старалась ее превзойти. Вали не понимал, что произошло и почему, но он ненавидел холод, укоренившийся в сердце их любимой дочери. Бренне тоже это не нравилось.

Его взгляд блуждал от жены к дочери; Сольвейг сидела между двумя пустыми уключинами, опираясь на борт корабля. Ветер был благоприятным, и большинство налетчиков отдыхало, так что не было ничего особенно необычного в том, что его дочь наслаждалась видом. Он сам делал то же самое, но его мысли были темными, как – он знал – и мысли самой Сольвейг.

Возможно, это было просто горе, поразившее его жену и дочь; смерть Илвы была первой серьезной потерей со времени смерти Торвальда, и боль была острее из-за времени, что они провели с ней.

Нет, смерть Торвальда была самой ужасной. Их первого сына боги забрали через несколько мгновений после его рождения, украли у них до того, как он смог обрести способность жить. Илва умерла юной, но у нее была хорошая жизнь и хорошая смерть.

Они все охотились за такой смертью, и его маленький волчонок поймал ее. Илва не пряталась в глубине боя, она стояла рядом и дралась с врагом наравне с ними. Такое следовало бы праздновать. Скорбеть по погибшим с честью было слишком эгоистично. Вместо того чтобы оплакивать свою потерю, они должны радоваться тому, что Илва заслужила такую смерть.

И все же его жена и дочь сидели там, угрюмые и молчаливые, отдельно друг от друга и от него.

– oOo~

Гетланд находился гораздо южнее Карлсы, и корабли пришвартовались сначала там. Как всегда, они должны были разделить добычу в большом зале Гетланда. Обычно налетчики Карлсы пировали и отдыхали, прежде чем продолжить путешествие домой – еще два дня плавания на север, – но на этот раз нужно было похоронить Илву, с момента смерти которой прошло несколько дней, и они не могли тратить время. Они разделят добычу и поедят, но снова отправятся в плавание почти сразу. Никто из налетчиков Карлсы не роптал, хоть все и очень устали. Мало кто жаловался на то, что покинул Франкию так близко от Парижа. Все понимали, что смерть Илвы ослабила их больше, чем потеря одного храброго, но неопытного воина.

Жители Гетланда вышли, чтобы поприветствовать прибывших, и когда корабли приблизились и пришвартовались, раздался общий шум ликования. Но он стих, когда люди заметили на судне тело Илвы. Хокон спрыгнул со скейда Карлсы и помог Вали отнести сестру на берег. Бренна и Сольвейг последовали за ними.