Текст книги "Солнце отца (ЛП)"

Автор книги: Сьюзен Фанетти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

Но Магни это было и не нужно. Он знал и предложил ей свои руки, свою грудь, и прижимал ее к себе всю ночь, не требуя никаких объяснений. С тех пор он постоянно находился рядом с Сольвейг, достаточно близко, чтобы она всегда знала, что он рядом, когда будет ей нужен. А ночью он обнимал ее, пока она плакала.

Он ждал ее. Он всегда ждал. Она жалела, что раньше не понимала всю важность этого ожидания. Знать бы, как загладить это позднее понимание, как стать достойной его терпения.

Но теперь она понимала, и она проведет остаток своей жизни, любя его так, как он того заслуживает. Независимо от того, достойна она или нет, она будет дорожить его даром.

После того, как зал был убран, а тела похоронены или сожжены – тело Толлака оставили гнить в лесу, а его голову насадили на кол в гавани, – пришла вельва и очистила воздух от остатков зла.

После этого они оставили отряд на страже в городе и отправились в деревни, чтобы найти беженцев. Встречаясь с людьми на этом пути, они узнавали печальные новости о суровом годе правления Толлака. Об ужасе, лишениях и смерти. Щедрость и процветание целого поколения были украдены у них предателем.

Пока они отдыхали в Меркурии, пировали, строили планы и набирались сил, Толлак пил кровь жителей Гетланда. Леифу тоже предстояло заняться восстановлением, несмотря на то, что город остался цел.

Насколько было известно Сольвейг, между ярлами не было напряженности, ничего, что могло бы обернуться предательством. Она знала слухи о смерти ярла Финна, но думала, что это были всего лишь слухи.

И вот, выходило, эти слухи были правдой, и Толлак убил собственного отца. Во сне. Поступок труса. Что свело его с ума – отцеубийство или трусость? Возможно, чувство вины?

Она попыталась представить Толлака в семидневном трауре по своему отцу, отдающего дань уважения человеку, которого он убил, принимающего соболезнования и воспоминания жителей Дофрара, а затем занимающего место отца, как будто так и должно быть. Слой за слоем – только обман. Чувствовал ли он бремя лидерства, ответственность за наследие отца, которого любил народ? Может, это и сломило его?

Леиф ворвался в ее мысли.

– Мы отыщем то, что осталось от нашего богатства. – Говорили, что Толлак закопал богатства Леифа по всему Гетланду, и Леиф доверил их поиски своим людям. – А потом отправимся в поход и привезем новое богатство, и Гетланд снова станет сильным. Как и Карлса. Но нам нужно обсудить не только это. Наши владения выросли в два раза, и мы должны решить, как наилучшим образом разделить Халсгроф и Дофрар, которые по праву теперь наши. Я предлагаю провести новую границу между Гетландом и Карлсой по Онгерманэльвену (прим. – река в Швеции, одна из самых длинных в стране).

Это более чем вдвое увеличило бы размер владений ее отца. Неуверенность в том, что она способна занять место своего отца, нахлынула на Сольвейг и разбилась о стену горя, и ей пришлось опустить голову и сжать руки, чтобы сдержать поток чувств. Все сидящие за столом вокруг притихли, и она знала, что они ждут, наблюдая за ней.

Когда чувства угомонились, она осторожно выдохнула.

– Возможно, будет лучше, если все это останется в одном владении. Пусть все заберет Гетланд. – Она подняла голову и посмотрела на Леифа, на лице которого не было ни осуждения, ни удивления. Только сострадание.

Глаза Магни были так похожи на глаза его отца.

– Ты отказываешься от титула ярла? – спросила Астрид, и Сольвейг услышала в ее голосе нотку осуждения.

– Сольвейг, нет, – пробормотал Магни рядом с ней, только для нее. – Твой отец…

Он не договорил, да в этом и не было необходимости. Сольвейг знала. Последние слова ее отца. Построй наш мир заново. Создай свою историю. Он хотел, чтобы она была ярлом. Она опозорит его, если откажется от этого.

Она всегда знала, что когда-нибудь займет его место. Всего несколько мгновений назад, повинуясь рефлексу, рожденному этим долгим знанием, она заявила о своем намерении сделать именно это. Но титул ярла всегда был абстракцией, чем-то, что произойдет в далеком будущем, после того, как ее отец станет морщинистым стариком и уйдет из жизни. Не сейчас, когда он был могучим воином, не до того, как она почувствовала себя готовой, не до того, как поняла, кто она есть или кем будет.

Да, хорошо, что он погиб на поле боя. Это была правильная смерть для такого мужчины, как он, и такой женщины, как ее мать. Сольвейг знала это. Они погибли вместе; они вместе прошли через врата Валгаллы. Боги так любили их и ценили их любовь друг к другу, что не разорвали их связь. Это было хорошо и правильно.

Но это было больно. Горькая, опустошающая боль пронзала Сольвейг с каждым вздохом. Никогда больше отец не прикоснется своей длинной бородой к ее лицу, когда будет обнимать ее. Никогда больше она не почувствует сокрушительной нежности его сильных рук и не услышит ровного биения его большого сердца у своего уха. Никогда больше она не увидит легкой улыбки на губах матери – улыбки, которая означала, что Сольвейг доставила ей удовольствие. Никогда больше она не почувствует пальцев матери, заплетающих выбившуюся прядь ее волос в косу.

Никогда больше она не увидит, как они смотрят друг на друга – и показывают ей, какой должна быть любовь. Эта любовь теперь есть у нее с Магни.

Семи дней было недостаточно, чтобы оплакать ее родителей. Семи лет было бы недостаточно.

Леиф потянулся через стол и тянул Сольвейг за руку, пока она не разжала пальцы и не подала ему свою ладонь. Он взял ее легко, жест был полон отеческого ободрения.

– Сейчас не время создавать королевство, Сольвейг. Люди, которые провели долгие месяцы в когтях человека, считавшего себя королем, не потерпят другого короля, даже меня. Вы с Магни поженитесь, и это свяжет наши владения. А когда мое время истечет и Магни займет мое место, настанет время объединить наш народ.

Она снова вздохнула и взяла себя в руки. Леиф был прав. Ее момент слабости был именно таким: мгновением и слабостью. Сольвейг кивнула и снова встретилась взглядом с другом своего отца.

– Да. Я заявлю права на место моего отца и постараюсь стать достойной.

– оОо~

Хотя большой зал был убран, Леиф еще не спал в покоях ярла. Магни сказал Сольвейг, что мысль о том, что Толлак жил там, в доме, где он любил свою жену и они растили сына, чрезвычайно расстраивала его отца и делала его тоску по Ольге и их новорожденной дочери еще более острой. Так что поздними ночами в зале становилось темно и тихо. Леиф спал один в маленькой хижине, а Сольвейг и Магни заняли соседнюю.

Агнар, который всегда был одиночкой и теперь больше, чем когда-либо прежде, стремился к уединению, взял тюфяк и спал в конюшне. Сольвейг надеялась, что завтрашние ритуалы будут означать для него новое начало.

Она никогда раньше не оставалась в таком помещении. Она выросла в зале Карлсы, в окружении своих родителей, братьев и сестер. Она провела много ночей на открытом воздухе и под крышей палатки. И прожила месяцы в роскошном огромном замке Леофрика.

Это маленькое помещение, не длинный дом, а просто дом, построенный для небольшой семьи, без укрытия для домашнего скота, был, по сути, просто комнатой. В центре было место для костра, уютный уголок для еды и работы и удобная кровать.

Магни знал пару, которая раньше жила тут: подмастерье кожевника и его молодую жену, но Сольвейг не знала их имен. Она знала только некоторых помощников ярла Леифа и слуг, которые прислуживали в зале. Но она чувствовала любовь и надежду, которые испытывала эта пара, начиная новую жизнь.

Они не сбежали из Гетланда и не приплыли с ними в Меркурию, и не пережили правление Толлака. Женщина была одной из повешенных в зале, а что сталось с ее мужем, никто не знал. Он мог оказаться тем человеком, что висел на вертеле над костром.

В их доме было тепло, светло и уютно, и очень грустно.

В ночь перед седьмым днем, после долгого разговора с Леифом и Астрид о планах на ставшее большим владение Карлса, Сольвейг подошла к маленькому домику. Окна были открыты, и изнутри лился теплый свет. Магни уже был там. В тот день он отправился в ближайшую деревню, чтобы помочь с посадкой кое-каких быстрорастущих культур. У них оставалось всего несколько недель до окончания лета, а предстоящая зима обещала быть трудной. Толлак подавлял восстания на всей своей территории и жестко реагировал на каждый бунт, сжигая посевы и фермы. Чтобы прокормить оставшихся в живых людей в холода, потребуется тщательное нормирование – и все, что они смогут вырастить за оставшееся время.

По землям уже разнесся слух, что Толлак умер, а Леиф занял свое законное место. С каждым днем все больше тех, кому удалось спастись от власти узурпатора, возвращались в Гетланд. Большинство были женщинами, детьми и стариками. Рты, которые нужно кормить. Но каждый, кто возвращался, выражал надежду на то, что величие их мира тоже вернется.

Магни сидел на кровати, сняв обувь и обнажив грудь. Его локти лежали на коленях, а руки свободно свисали между ног. Голова была опущена. В мгновение после того, как она открыла дверь, но до того, как он поднял глаза и увидел ее, Сольвейг поразило понимание того, что он тоже искал уединения, чтобы позволить себе слабость.

Она никогда не задумывалась об этом; но, с другой стороны, она никогда не искала его в его одиночестве. Это Магни всегда вмешивался в ее одиночество, и почти всегда правильно. Он знал, когда ей действительно нужно было побыть одной, и когда она просто убегала.

Он всегда был там, где она нуждалась в нем, понимала она это или нет, но Сольвейг не приходило в голову, что ему тоже нужна поддержка.

Она должна стать лучше для Магни. Было недостаточно того, что он знал ее. Ему нужно было знать, что и она, Сольвейг, тоже его знает. Ей нужно было показать ему, что она все понимает.

Он изобразил улыбку и попытался встать, но она вовремя пересекла комнату, чтобы остановить его. Положив руки на широкие плечи Магни, Сольвейг удержала его на месте.

– Ты устал.

Сняв ее руки со своих плеч, он сложил их вместе и поцеловал.

– Да. Работа тяжелая, и повсюду – следы страданий, на которые мы обрекли наш народ.

– Мы не смогли бы победить в прошлом году. Если бы мы проиграли, то наш народ страдал бы бесконечно.

– Я знаю. И все же мы не страдали, а они…

– И мы вернулись и уничтожили Толлака. – Его сожаления были ей знакомы; у нее были все те же мысли и сожаления. Успокоить его сожаления было легче, чем ее, и, успокаивая его, Сольвейг успокаивалась сама. Она взяла Магни пальцами за подбородок, ощутив мягкость бороды, и приподняла его голову.

– Мы поступили правильно, и люди это знают. Помнишь, они помешали нам войти в Гетланд, зная, что нас слишком мало и мы слишком измотаны, чтобы победить.

На красивом лице Магни появилась улыбка, и он притянул Сольвейг к себе, чтобы она встала между его ног.

– Мне приятно чувствовать твою поддержку.

– Опирайся на меня чаще. Твоя поддержка у меня есть всегда. – Она запустила пальцы в распущенный шелк его волос.

– Нет, это не так. Ты принимаешь мою поддержку только тогда, когда она тебе действительно нужна. Как и я.

Она наклонилась ближе.

– Неужели я настолько слабее тебя?

Сольвейг не хотела, чтобы это прозвучало как жалоба или вызов, но Магни убрал с лица улыбку и легко двинул ее бедра.

– Нет. Но твоя ноша тяжелее. Люди видят меня и думают: «Вот идет Магни. Он хороший человек. Каким хорошим ярлом он когда-нибудь станет».

– Так и есть, и ты станешь.

Он кивнул.

– Я верю в это. Я знаю, чего стою. Но это человеческое бремя. А когда люди видят тебя, то думают: «Вот идет старшая дочь Грозового Волка и Ока Бога. Насколько ярче будут сиять их звезды, объединенные в одном теле?» Они назвали тебя в честь самого солнца, Сольвейг. Вот насколько ярко ты должна сиять.

Она чувствовала бремя, о котором он говорил, в словах, которые он использовал, и горе от потери родителей железной хваткой сдавило ей горло.

– Но ты и в самом деле сияешь ярко как солнце, – продолжал он. – Ты достойна своего происхождения, и иметь честь любить тебя и быть твоей опорой, когда тебе нужно опереться, – ты делаешь меня сильнее, Сольвейг Солнечное Сердце.

Звук этого имени ударил, как плеть, и Сольвейг вздрогнула, но Магни не отпустил ее. Это было то, чего она хотела всю свою жизнь – быть чем-то большим, чем просто дочерью своего отца. Найти свою собственную историю.

Теперь у нее это было. Она слышала истории о смерти своих родителей и о том, как она сражалась, защищая их. Даже она сама не могла сказать, где правда, а где вымысел, придуманный, чтобы создать новую правду; у нее самой были несовершенные и неполные воспоминания о том дне. Но не чувства. Она помнила ощущения того дня в мельчайших подробностях и с тех пор переживала их заново каждый день.

Она сделала себе имя. Смерть ее родителей превратила ее в легенду. Завтра она станет ярлом, которым они и хотели ее видеть. То, что произойдет дальше, сделает ее, Сольвейг, чем-то значимым в их мире.

Но в сердце, о котором люди теперь думали как о солнечном, она всегда была только Валисдоттир. Она носила это имя со дня своего рождения. С того дня, как солнце осветило полночь.

Имя, которое сдерживало ее почти всю жизнь.

В тишине, вызванной ее мучительными мыслями, Магни прошептал:

– Мы снова отстроим Карлсу, и я останусь с тобой. У тебя снова будет свой дом.

Этими словами мужчина, стоявший перед ней, прогнал прочь ее болезненные мысли.

– Теперь я дома, Магни. – Она положила руку ему на грудь, прямо над сердцем. – Это мой дом. Ты – мой дом.

– Сольвейг, – пробормотал он, когда она наклонилась, чтобы поцеловать его.

Когда его руки сомкнулись вокруг нее, и он опустил ее на кровать в крошечном домике, который когда-то был наполнен надеждой на новую любовь, Сольвейг почувствовала, как тяжесть свалилась с ее плеч, как будто она сбросила мех, вернувшись домой после холодной погоды. Магни и был ее домом. Где она была, кем была, что ждало ее впереди – все это обрело смысл, когда она увидела это сквозь светящиеся окна его глаз.

Они разделись. Движения разжигали их огонь, пока они расстегивали, снимали и сбрасывали свою одежду, и вот, наконец, они оказались кожа к коже. Горячее, тяжелое, сильное тело Магни согревало Сольвейг. Его волосы ласкали ее грудь и плечи, пока он искал ее сосок, и она вскрикнула, когда он нашел его и втянул в рот, посылая горячий разряд молнии по ее телу и между ног, заставляя ее пульсировать и извиваться. Пока он сосал, его пальцы легко, дразняще блуждали по ее коже, вызывая мурашки повсюду, пока Магни не подчинил ее тело полностью, лишив ее контроля.

Грубое прикосновение его бороды заставляло кожу Сольвейг покрыться мурашками, его горячий рот сосал все сильнее. То ли она пульсировала в такт этому ритму, то ли он чувствовал и следил за ней – этого Сольвейг не знала, но они снова стали единым целым, и его руки, рот и тело на ее теле заставили ее забыть обо всем остальном. Огромный мир со всеми его прелестями и ужасами, болью и удовольствиями, радостями и печалями, дружбой и предательствами, войнами и любовью – все исчезло. Они остались одни в теплом сиянии этой кровати и этих свечей.

Отчаянно нуждаясь в большем – во всем, – Сольвейг искала хоть какую-то нить контроля; она изгибалась и извивалась, пытаясь отодвинуть его горячую плоть от своего бока и направить между ног. Но Магни парировал каждое ее движение, прижимая ее к себе, доводя до безумия своим ртом и скользящими по коже пальцами.

Но эти пальцы не проникали туда, куда она больше всего хотела. Они оставались нежными и дразнящими на ее руке, бедре, животе. Заставляя ее дрожать и задыхаться. И желать. Боги, как же сильно она его желала!..

Сольвейг попыталась толкнуть его в плечи, заставить перевернуться. Ему нравилось, когда она скакала на нем, и ей нужно было ощутить его внутри. Но Магни не сдвинулся с места. Сегодня доминировал он.

И вот он прикусил ее сосок, совсем легонько, без боли, и взрыв горячего наслаждения полностью парализовал тело и мозг Сольвейг. Она резко выгнулась, взвизгнула и обмякла на матрасе.

Магни усмехнулся и провел языком по соску, который так красиво ласкал.

– Позволь мне сделать все так, как я хочу, Сольвейг. Просто дыши и чувствуй.

И когда она отдалась ему, он вознаградил ее. Его пальцы нашли складочки между ее ног и с нежной твердостью скользнули по острию ее скользкой боли. Он уже довел ее до исступления, так что Сольвейг провалилась в наслаждение почти сразу, извиваясь под его решительными ласками, которые не ослабевали, пока не превратили ее в существо, способное только корчиться и стонать.

Затем он скользнул своим телом вниз, по ее телу, и стал лакать сок ее удовольствия, как будто вкусный напиток. Каждый раз, когда его язык касался верхней части ее складочек и бусинки блаженства, Сольвейг вскрикивала на грани очередного погружения в экстаз, пока рябь первого все еще пробегала по ее расслабленным рукам и ногам.

Затем это чудесное прикосновение исчезло, и она захныкала, не в силах пошевелиться, не в силах открыть глаза.

– Открой глаза, Дева-защитница.

По команде Магни веки Сольвейг открылись, и она увидела, как он нависает над ней, его волосы развеваются по бокам лица, кончики танцуют у нее на груди. Он устроился между ее ног, и она инстинктивно подняла их, обхватив его бедра. Пристально глядя ей в глаза, он изогнулся и скользнул в нее. Сильный, уверенный толчок, и такой глубокий.

– Да, о да, – простонала она и обвила его руками, проведя ладонями по его спине и обхватив ладонями плечи. – Люби меня, Магни.

Он отклонился назад.

– Всю жизнь, – ответил и снова вошел в нее.

Он не сводил с нее глаз, а она – с него, даже в момент их общего освобождения. Когда все закончилось, они долго лежали, тяжело дыша и прижавшись друг к другу. Затем, как всегда, Магни намочил тряпку и вытер тело Сольвейг. Наконец он снова устроился рядом с ней в постели, повернулся на бок и прижал ее к себе.

Той ночью Сольвейг заснула, впервые после смерти своих родителей, чувствуя себя достойной будущего, которое начнется завтра. Магни даст ей силы, если ее собственных будет недостаточно.

Он всегда давал.

– оОо~

На следующий день после полудня в большом зале Гетланда Сольвейг сидела между Магни и его отцом за столом. Первое собрание в восстановленном зале было ритуалом, призванным положить конец трауру по поводу смерти ее родителей и официально назвать ее ярлом Карлсы.

По традиции этот ритуал должен был совершаться в Карлсе, пред пустым креслом ярла Вали Грозового Волка. Но в Карлсе не осталось ни зала, ни кресла в нем, ни пустого, ни какого-либо другого.

Долгом Сольвейг будет восстановление ее владений так, чтобы они стали достойным отражением и воли ее родителей, и ее самой. Ее первой задачей как ярла будет создание мира, которым она и будет потом править.

А пока она назовет себя ярлом Карлсы в доме лучших друзей ее родителей.

Все жители Гетланда заполнили зал. В жертву принесли прекрасного белого оленя и огромного кабана, и мяса, меда и хлеба должно было хватить на всех.

Когда слуги разлили мед, Леиф встал и высоко поднял свою чашу. Выражение его лица выдавало его горе, но его голос разносился по залу, сильный и уверенный.

– Мы собрались сегодня вместе, чтобы почтить память наших самых доблестных погибших, Вали Грозового Волка и Бренны Око Бога. Пусть они и не были жителями этой земли, они всегда были с нами, и мы отдаем им эту дань уважения.

Он опустил голову, и зал погрузился в молчание. Когда Леиф снова поднял глаза, выражение его лица изменилось; он отбросил печаль, по крайней мере, на момент. Теперь он казался просто сосредоточенным.

– Их присутствие в этом мире было благословением богов. В течение многих лет мы купались в его свете. Боги были добры, раз позволили нам делать это так долго, но теперь они призвали Вали и Бренну домой. Выпьем же сейчас в честь их возвращения к столу Всеотца!

Зал взорвался общим ревом, и все выпили. Сольвейг сделала то же самое, хотя мед, казалось, прокис от соли непролитых слез, наполнивших горло. Они выпили и снова поревели, по разу за каждого из ее родителей, а затем Леиф поднял свободную руку и утихомирил толпу.

– Мы собрались вместе и затем, чтобы начать наше следующее путешествие, и оно будет трудным. Здесь, в Гетланде, нам предстоит проделать огромную работу. Мы вернули себе наш дом, но теперь должны вернуть себе процветание. – Леиф сделал паузу, чтобы этот рев затих, а мед оказался выпит. Он взглянул на Сольвейг и одарил ее ободряющей, гордой улыбкой, прежде чем снова обратиться к залу. – И наши друзья в Карлсе должны начать все заново, с новым ярлом, который будет править ими. Сегодня мы назовем имя этого ярла.

Еще один рев – и вдруг он как-то странно оборвался, словно огромная рука сдавила горло зала. Люди, стоявшие у стены и сидящие за столами, стали перемещаться, когда кто-то протиснулся сквозь них, с уважением и осторожностью.

К столу ярла приблизился Хокон. Его не было неделю, и выглядел он так, словно каждую секунду этой недели провел на войне. Он был грязен. Его волосы были спутаны, а кожаная одежда задубела от грязи и крови. Но он стоял прямо и уверенно и казался невредимым.

Он вытащил свой меч и поднял его вертикально перед своим лицом. Глядя прямо на Леифа из-за клинка, он произнес:

– Я Хокон Валиссон. Я вызываю свою сестру Сольвейг, которую теперь зовут Солнечное Сердце, на поединок. Победителю достается Карлса.

Он хотел убить ее, но даже не смотрел в ее сторону. Сольвейг, все еще стоя, поставила свою чашу на стол.

– Хокон, нет.

Наконец, он обратил на нее свое внимание, просто переведя взгляд.

– Ты отказываешься? Ты отдаешь мне титул ярла?

– Отец хотел, чтобы ярлом стала я, – сказала она, не зная, правильный ли это ответ или вообще ответ.

Уродливая ухмылка Хокона сказала ей, что он считает ответ неверным.

– И я думаю, что он заблуждался. Если ты боишься сразиться со мной и проиграть, тогда я сохраню тебе жизнь. Просто отойди в сторону и позволь мне закончить сьюунд (прим. – sjaund, «седьмой», обряд седьмого дня после смерти в скандинавской культуре).

Они оба знали, что она сражается лучше, чем он. Хокон никогда не побеждал ее и даже близко не сравнялся с ней по количеству убийств в бою.

– Я не проиграю, Хокон. Я не хочу драться с тобой, потому что убью тебя.

Он рассмеялся.

– Ты говоришь так, как будто тебе не все равно, сестра. Тогда отступи. Я – первый сын. Это место должно быть моим.

– Ты не первый сын, Хокон. Торвальд был первым. Я – самая старшая из ныне живущих детей нашего отца. И отец назвал меня своей наследницей. Я не отступлю. Пожалуйста, не заставляй меня драться с тобой.

Ее брат, с которым она пережила много счастливых приключений в детстве, подошел к столу ярла. Встав напротив, прямо перед Сольвейг, он опустил свой клинок и направил его ей в грудь. Низкий гул протеста прокатился по комнате, и Леиф с Магни оба вскинули руки, вытянув их между острием клинка ее брата и ее сердцем.

Но клинок уже все равно попал в цель, хоть и не коснулся ее кожи.

– Хокон, это безумие, – прорычал Магни.

Хокон проигнорировал своего друга и сосредоточился на сестре.

– Сражайся со мной или отойди в сторону, Сольвейг. Я бросаю тебе вызов.

Сольвейг опустила голову. Ее брат требовал, чтобы она убила его или была убита им. Она не понимала, как это произошло, что пошло не так в голове Хокона, как такое вообще могло случиться. Что она упустила?

Но что бы она ни упустила, сейчас Сольвейг могла дать своему брату только один ответ. Она подняла голову и встретилась с ним взглядом.

– Я принимаю вызов.

– Я буду твоим чемпионом, Сольвейг, – сразу же сказал Магни. – Я буду сражаться с ним вместо тебя.

Ее проткнутое предательством сердце разбилось от любви, глядящей на нее из его глаз. Она выдавила из себя улыбку и положила ладонь на его сильную руку.

– Нет, Магни. Я сама буду драться со своим братом.

Это была ее судьба, ее история, и она расскажет ее, независимо от того, сколько боли будет в этих стихах.

– оОо~

Летнее небо озаряло послеполуденное солнце. В широком кругу перед залом, где год назад – целую вечность назад – Сольвейг видела, как какая-то девушка накинула гирлянду на плечи Магни, она повернулась лицом к своему брату. Неприятности, которые тревожили и поглощали ее мысли прошлым летом, теперь казались такими глупыми и обыденными. Такой мелочью.

Держа в руках меч, выкованный в Эстландии и подаренный ее матери отцом в честь их свадебного ритуала, и свой щит, на котором был знак Ока Бога, Сольвейг ждала. Она была одета для битвы; она даже нарисовала маску на лице.

Хокон был одет так же, как и тогда, когда ворвался в зал. Он держал меч, который отец подарил ему накануне его первого набега. На его щите тоже было изображено Око Бога.

Позади него стоял Харальд, друг их отца, с новым оружием и новым щитом наготове. Сольвейг была рада, что Харальд согласился сегодня поддержать Хокона, и не питала к нему зла.

Она знала, что за ее спиной, тоже с оружием и щитом, стоит Магни. Этот бой должен был идти не на жизнь, а на смерть, и они будут выбирать оружие по мере необходимости.

Сможет ли она убить своего брата? Ей придется это сделать. Но сможет ли она?

Когда Леиф объявил о начале боя, Сольвейг еще не знала ответа. Хокон сразу же бросился в атаку, встретив ее на ее стороне круга. Он закричал и замахнулся так, будто собирался раскроить ей голову первым же ударом.

Сольвейг вскинула свой щит и блокировала удар. Она нанесла удар снизу по ногам, надеясь вывести Хокона из строя, но он отскочил в сторону и уклонился. И тут же вернулся снова, на этот раз целясь ей в живот, и она едва успела заслониться своим щитом. Он пытался убить ее. Без каких-либо угрызений совести.

Она была лучше него – быстрее, грациознее, с большей интуицией, опытнее. Но он был крупнее и сильнее, и им двигала ярость, в то время как Сольвейг ощущала только печаль. И вот, пока они дрались, она узнала ответ. Она не может убить своего брата. Это разбило бы сердце ее матери. Бренна увидела бы это из Валгаллы, она бы узнала – и это разбило бы ей сердце. И сердце Сольвейг.

Так что ей останется ранить его так сильно, чтобы он не смог сопротивляться. Она знала, что для него будет унижением остаться в живых после поражения, но это лучше, чем добавить еще одно тело к кургану, в который превратилась ее семья.

Сольвейг начала атаковать, придерживаясь этой стратегии, целясь в руки и ноги. Когда она порезала руку Хокона, он рассмеялся, решив, что она промахнулась, и снова бросился в атаку. Она сделала ложный выпад, и кончик его клинка скользнул по ее боку. Открылась рана, хлынула горячая кровь, но рана не была смертельной, и боль была шумом где-то вдалеке.

Удар – и глубокая рана на бедре едва не сбила Хокона с ног, но он удержался и атаковал, снова целясь Сольвейг в голову. Своим клинком она блокировала удар, и острие его клинка скользнуло по ее щеке. Она почувствовала, как разошлась кожа, но тут же забыла об этом.

Хокон удивил ее, отбросив меч в сторону. Когда он взял топор, Сольвейг на мгновение задумалась, не сменить ли ей оружие тоже. Но это был меч, подаренный ее отцу его друзьями, переданный ее матери, когда они поженились, и сохраненный для их ребенка.

Их наследие.

Атаковав, Хокон бросился прямо на ее поднятый щит и вонзил в него свой топор, как будто хотел его убить. Он взревел и дернул топор назад. Хокон был сильнее, и Сольвейг слишком поздно поняла, что он сделал именно то, что собирался сделать: вырвал щит у нее из рук.

Он отшвырнул его подальше, в толпу, не заботясь о том, в кого может попасть.

Позади нее был еще один щит, и она почувствовала, как Магни поднял его для нее. Но он был простой, без знаков. У нее больше не было защищающего ее материнского ока.

– Сольвейг! – потрясенно воскликнул Магни, когда она вышла в центр без щита. Она проигнорировала его; Хокон вернулся с новым оружием – и допустил критическую ошибку.

Он все еще держал свой щит, но выбрал копье. В этом не было никакого смысла; эти два вида оружия не дополняли друг друга в таком бою. Сольвейг не стала ждать, чтобы узнать, есть ли у него непонятый ей план. Вместо этого она атаковала и переместилась, оказавшись рядом, заставляя его повернуться. Когда Хокон оказался лицом к сиянию солнца, она воспользовалась этой вспышкой слепоты и опустила свой клинок на его руку, защищенную щитом.

Хокон закричал, его щит упал на землю. Его рука все еще сжимала рукоять.

Из обрубка хлынула кровь, и Сольвейг понадеялась, что рана положит конец этому ужасу. Но ее брат взревел и выставил вперед копье. Она легко уклонилась и снова опустила клинок, разрубив копье надвое. Затем, желая поскорее все закончить, Сольвейг подошла ближе к брату, которого любила, и вонзила свой клинок ему в бок, целясь так, чтобы ранение оказалось не смертельным.

Хокон, задыхаясь, упал на землю, кровь пульсировала в руке и текла из бока. Он попытался подняться, но не смог. Попробовал еще раз – и снова не смог.

– Убей меня, – проскрежетал он ей. – Покончи с этим.

– Я люблю тебя, Хокон. В нашей семье было достаточно смертей. Я не убью тебя.

Толпа молчала. Сольвейг слышала плеск набегающего прилива. Она осталась рядом с братом, не зная, помочь ему или уйти. Ее меч болтался у нее на боку, с него капала его кровь. Боль от ран – шум – начал приближаться. В голове зазвенело.

С выражением грусти и решимости на лице Леиф шагнул вперед и потянул ее в середину круга, оставив Хокона одного на земле.

– Поединок все решил. У Карлсы появился новый ярл. Сольвейг Солнечное Сердце!

Толпа одобрительно загудела. В этой какофонии Сольвейг показалось, что она услышала возмущенный крик. Она повернулась на этот звук и увидела Магни, который, казалось, летел к ней. Продолжая поворачиваться, она увидела, как клинок Хокона ударил Магни в плечо.

Ее брат встал и подобрал меч, который уронил ранее. А затем напал на нее. Сзади. После того, как Леиф объявил результат поединка. Магни встал у него на пути.

Хокон был ничем не лучше Толлака. Трус и предатель.

Или, возможно, он был просто человек, который хотел умереть от руки своей сестры.

Это понимание промелькнуло в ее сознании в мгновение ока, и она подняла свой меч, чтобы закончить бой так, как следовало сделать с самого начала. Но еще один рев, на этот раз более пронзительный, расколол воздух, и Агнар бросился вперед. У него не было оружия, и даже Хокон был слишком удивлен и не смог отразить удар. Младший брат принялся бить и пинать старшего, ревя от ярости. Хокону удалось сделать шаг назад, и он поднял свой меч, как будто намеревался пустить его в ход.

Сольвейг отразила этот предательский удар с такой силой, что Хокон выронил меч. Он выскользнул из его руки и упал на землю.