Текст книги "Серебряный блеск Лысой горы"

Автор книги: Суннатулла Анарбаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц)

Шербек принялся говорить сначала о своей работе по выведению тонкошерстной породы, потом незаметно увлекся, рассказал и о председателе, и о Бабакуле, и о Нигоре – обо всем, что волновало и мучило его.

Профессор внимательно слушал, не перебивая, а когда Шербек кончил, покачал головой:

– Да, нелегко вам работать с таким председателем. А что же смотрят колхозники? Гнать такого надо!

Потом перешли к разговору о неудаче, постигшей Шербека, и профессор сказал:

– У вас дела обстоят еще сравнительно благополучно, а в колхозе, где я проводил опыты, почти половина племенных тонкорунных баранов, привезенных из России, погибла, не выдержала жары. А что вы сделали с ними?

– Мы погнали их в горы.

– Это хорошо, в горах прохладнее, но там другая беда – мало оксигена. Наверно, им трудно было дышать?

– В ровной местности было тридцать вздохов в минуту, а в горах – до двухсот. Но на коже появилась пигментация...

– Так... так... это признак акклиматизации. А кровь вы не исследовали?

– У нас нет приборов.

– Я вам дам. Акклиматизация будет отражаться на составе крови: гемоглобин увеличится. Ваши бараны привыкли к климату, но обессилелись. – Петр Филиппович задумался. – Ну-ка, пойдемте, посмотрим в лаборатории. Наверно, осталось немного сыворотки.

Он повел Шербека по коридору, мимо кабинетов и лабораторий, и Шербеку вдруг вспомнились студенческие годы. Он любил эту напряженную тишину кабинетов, с утра до вечера мог сидеть в лаборатории над своим дипломом.

Они вошли в лабораторию, и профессор разыскал в одного из шкафов стеклянный сосуд, наполненный жидкостью цвета крепкого чая.

– Вот то, что вы ищете. Это гормональная сыворотка.

– Спасибо, большое спасибо!

– Сначала проверьте качество сыворотки, а спасибо скажете, если поможет, – улыбнулся Петр Филиппович. – Вы знаете, как ее приготовить?

– Я прочел статью...

– Я вам расскажу.

Шербек достал из кармана блокнот и карандаш. Каждое слово профессора было для него дороже золота.

Через четыре дня Шербек вернулся в Аксай.

Не заходя домой, он проехал в загон к Бабакулу.

Старик был встревожен: сегодня Ходжабеков собирался приехать, чтобы проверить, как выполняется его распоряжение.

– Вот, отец, нашел то, что искал, – на уставшем, обросшем лице Шербека играла улыбка. – Можно начинать.

– Только сперва выпей чаю, мне кажется, ты голодный.

Шербек достал свою сумку и пошел в пункт искусственного осеменения. Ему не терпелось проверить силу гормональной сыворотки.

Глава восьмая

На небе светит уставшее солнце, похожее на обмороженную айву. Все небо затянуто белесыми облаками. Голые ветви тополей согнулись под тяжестью ворон.

Снегопад прекратился.

Три дня и три ночи, не переставая ни на минуту, опускались белые хлопья на Аксай. Дома и скотные дворы были завалены по самые крыши. Радовались только охотники. Оставшиеся без пищи куропатки стаями прилетели в Аксай. Если даже Туламат, сидя в чайхане, будет говорить, что наловил руками целый мешок куропаток, никто не засмеется. По ночам на окраинах кишлака раздавались выстрелы – это чабаны отгоняли волков. Кто-то говорил, что видел на горной дороге медведицу с медвежонком.

Первые дни марта принесли с собой дожди. Мутные потоки смыли снег с полей. На берегах реки и на освещенных солнцем склонах пробилась нежная зелень. Земля пробуждалась, испускала весенний аромат. Но не успели в Аксае насладиться весной, как погода испортилась. Снова начался снег. Аксайцы думали, что это обычный мартовский снег, который быстро растает. Но наутро они убедились, что ошиблись. Снег был по колено, но все шел и шел. Больше всего это беспокоило чабанов. Вблизи загонов не было ни травинки, кормить овец было нечем. Одетые в тулупы, чабаны то и дело выходили на улицу и хмуро смотрели на небо. Но снег все шел, не переставая.

У старого Бабакула и так было много забот, да еще этот снег на голову. Овцы еще вчера съели последние запасы корма. После этого у них крошки во рту не было. Сменяя друг друга, Бабакул-ата и Суванджан всю ночь копали землю посреди загона и обсыпали ею баранов, чтобы они разогрелись, отряхиваясь. Под утро Суванджан прилег прямо в тулупе и шапке и задремал.

– Суванджан! Эй, Суванджан, вставай, мальчик мой, – услышал он голос отца. Таких ласковых слов старик не говорил сыну с тех пор, как погибли породистые бараны.

Суванджан мигом вскочил.

– Возьми на руки новорожденного козленка и веди с ним отару в Кайнар.

Суванджан приоткрыл дверь и сразу же захлопнул.

– Отец, ты посмотри, метет. Как идти?

– Ничего, пробьемся. А здесь замерзнут голодные. Другого выхода нет.

До Кайнара семь километров. Путь туда лежит через перевалы, и подводы пройти не могут. Мороз небольшой, и чем держать баранов в загоне, лучше гнать их по снегу, хоть разогреются, решил Бабакул.

Вскоре плотно сгрудившаяся отара, похожая на стелющуюся по земле огромную овчину, двинулась в путь. Впереди шел Суванджан, надвинув до самых бровей шапку. За пазухой у него жалобно блеял козленок. Суванджана забавляло, что этот беспомощный, родившийся только три дня назад козленок может вести за собой целую отару овец.

Шествие замыкал Бабакул. Его тело согнулось в борьбе с метелью, но он уверенно шагал, подгоняя отстающих овец.

Вдруг сзади послышался конский топот. Оглянувшись, Бабакул увидел всадника.

– Это же Шербек! – обрадовался старик.

Значит, все кончилось благополучно. Несколько дней назад Шербека вызвали в район к прокурору, и Бабакула все эти дни мучило беспокойство.

– Куда путь держите? – спросил Шербек, поздоровавшись.

– В Кайнар.

– Спасибо, отец, вы сделали то, о чем я думал. Сейчас я объеду другие загоны и скажу чабанам сделать то же самое.

– Подожди, сынок, расскажи, что там было. Все в порядке, или...

– Опять вызывали на допрос. Хотели посмотреть на преступника, покушавшегося на жизнь Ходжабекова. Я показался им и вернулся.

– Ну, а чем же все-таки кончится?

– Был я в райкоме, все рассказал секретарю. Обещали прислать представителя. Ну идите, ата, а то овцы замерзнут. – И, вскочив на лошадь, Шербек исчез за снежной пеленой.

Идти становилось все тяжелее. Снег прилипал к ногам, словно пудовый груз сковывал движения. Снежные иглы кололи лицо. Козленок, уставший от крика, иногда замолкал, и Суванджан слегка похлопывал его, чтобы не заснул. «Еще чуть-чуть, перейдем перевал – и Кайнар», – успокаивал себя Суванджан.

И вот, наконец, они поднялись на перевал. Бабакулу кажется, что его тело расплавилось, как свинец. За ушами струится пот, а от шапки поднимается пар, как от кипящего котла. Земля покрыта тонким льдом. Снега здесь нет, ветер разбросал его по оврагам и речкам. Буран, казалось, напряг все силы, чтобы дать бой этим неугомонным людям на перевале. Но вместе с ветром до овец долетел из долины запах сена, и они ускорили шаги. Через некоторое время показались стога, покрытые белыми шапками снега. Вытянув шеи и толкая друг друга, овцы стали спускаться в Кайнар.

В то время когда Бабакул и Суванджан боролись с метелью, пробираясь с отарой в Кайнар, Туламат на взмыленной лошади прискакал из дальнего кишлака в Аксай. Непогода застала его в горах, на свадьбе друга, и теперь его мучила совесть, что он не выполнил обещания, данного Шербеку перед его отъездом в райцентр, – подвезти корма из Кайнара. Но в то же время разве он виноват, что погода неожиданно испортилась? Теперь только гусеничный трактор мог пробраться в Кайнар, поэтому Туламат, не заходя домой, пошел разыскивать тракториста. На его счастье, тракторист был дома и крепко спал, накрывшись тулупом.

– Браток, вставай! – будил его Туламат. – Надо за кормом ехать, спасать овец...

– В такой буран? Да ты что, хочешь, чтобы я трактор загубил?!

Туламат вскипел. Увидев на груди парня комсомольский значок, закричал:

– Эй, сопляк, сними с груди комсомольский значок и отдай мне! Хоть я и стар, но мне больше подходит его носить. Будь у тебя сердце, а не кусок кизяка, ты не лежал бы сейчас как пень, когда колхозные овцы погибают!

Туламат выскочил на улицу и крикнул так, что стекла соседних домов задрожали:

– Эй, комсомол, где ты?!

Он стучал в двери домов, и кричал:

– Эй, молодежь, собирайся к дому тракториста!

Через некоторое время со всех концов кишлака зашагала молодежь.

Когда у дома тракториста собралась целая толпа, Туламат, все еще кипевший злобой, начал:

– Какие вы комсомольцы? Есть у вас в сердце огонь или все вы такие, – он показал на тракториста, стоявшего у двери с пылавшим от стыда лицом, – трусы? Слушайте обоими ушами: у кого болит сердце за колхоз, пусть лезет на прицеп. Из Кайнара привезем корм. Если есть такие, кто думает: «Ну и пусть пропадают овцы, ведь они колхозные», то пусть идут своей дорогой, кланяться не будем...

– А ну, пошли! – крикнул кто-то из ребят.

Все побежали в сарай, где стояли автотачки.

Тракторист, одиноко стоявший у двери, крикнул им вслед:

– Сейчас я вас догоню!

В это время Ходжабеков направлялся в контору. Увидев Туламата с ребятами, он подумал: «Что это они затеяли в такую метель?» Поравнявшись с ними, он понял, в чем дело. Его самолюбие было задето. «Не хватало еще, чтобы этот усач совал свой нос в председательские дела», – подумал он. А ребятам важно сказал:

– Это вы правильно надумали, а то зоотехник у нас беззаботный, уехал в район, а овец бросил на произвол судьбы...

Из Кайнара Бабакул уже не мог возвратиться пешком. Пришлось посадить его на нагруженный сеном прицеп. Все тело старика было как в огне, болели руки, ноги, спина.

К полуночи ему стало еще хуже. Он терял сознание, бредил. Ему представилось, что в комнату вошел толстый человек в черном.

Бабакул силился вспомнить, кто это, и не мог.

– А-а, ты не узнал меня, неблагодарный? – крикнул человек в черном.

– Максум?!

– Покайся перед смертью, произнеси символ веры!

– Оставь меня, людоед!

– Да, я людоед. Я отнял жизнь у твоего друга Кучкара, теперь пришел за тобой, – сказал Максум.

– Суванджан, прогони его!

Максум расхохотался, растянув до ушей рот, похожий на открытую могилу.

– Здесь нет ни души, кроме нас двоих! Молись богу! Я пришел из другого мира, чтобы рассчитаться с тобой, ты вор, ты украл моих овец!

– Вор не я, а ты! И деды твои и прадеды – все вы воры! Это ты обворовывал аксайцев, прикрываясь шариатом!

И тут Максум на глазах у Бабакула превратился в волка и, скаля зубы, заговорил человечьим голосом:

– Отдай моих овец, иначе всех задушу!

– Я вырву у тебя зубы, которые жрут народное добро! – Бабакул вскочил с постели и бросился на волка. – Люди! Держите! Убейте! В стойбище волк!

Когда Суванджан и Шербек привели Нигору, Бабакул в беспамятстве лежал у порога.

В ту ночь старика отвезли в больницу. Все трое по очереди день и ночь дежурили у его постели.

Прошла неделя. Бабакулу стало лучше. Он жалобно попросил Нигору:

– Дочь моя, перестала бы колоть меня своей иголкой. Изрешетила все мое тело.

Нигора прекратила уколы и, уступая настойчивым просьбам старика, отпустила его домой. Но он был еще очень слаб, и каждый день и Нигора и Шербек заходили его проведать.

Нигора обычно заходила к Бабакулу днем, а Шербек – вечером, возвращаясь с работы. Поэтому они редко встречались.

Как-то однажды, когда они встретились у постели больного, Нигора пожаловалась:

– Смотрите, Шербек, погода еще холодная, а Бабакул-ата все время держит дверь открытой. А лекарства, которые я приношу, он выбрасывает...

– Э, дочка, – улыбнулся Бабакул, – самое главное, не обращать внимания на болезнь, тогда она быстрее пройдет. А к холоду я привык. Если дверь не открыта, мне кажется, что я задыхаюсь... Самое лучшее лекарство для меня – разговор с вами, дети мои. Не зря говорят, что на старости лет люди становятся разговорчивее.

– Отец, вы так много видели за свою жизнь, когда мы слушаем вас, как будто становимся умнее. Говорите, отец, – сказал Шербек, подсаживаясь поближе к старику.

– Спасибо, дети мои. А вот утром приезжал сюда Ходжабеков. Я хоть и болен, но вышел к нему навстречу. А он даже с лошади не сошел, не спросил, как я себя чувствую. Знаете, как он угрожал! Говорит: «Возмести стоимость погибших баранов, иначе я жизни тебе не дам». А в народе говорят так: «Если тебе нечем угостить, угости добрым словом».

Нигора и Шербек молча переглянулись.

Когда они возвращались от Бабакула, Шербек тихо спросил:

– Как вы думаете, скоро он поправится?

Нигора печально покачала головой:

– Боюсь, что окончательно его не вылечить. Вы же знаете, что такое бруцеллез...

Ему ли не знать, что такое бруцеллез! Он видел немало людей, у которых бруцеллез сверлил кости.

– Нигора, – мягко начал Шербек, – вы заходите в каждый дом, когда проводите профилактику. Расскажите аксайцам, особенно чабанам, что это за болезнь, посоветуйте быть осторожнее, не пить сырого молока, хорошо проваривать мясо. Ведь эту болезнь легче предупредить, чем выучить...

– Одних разговоров здесь мало. Нужно, чтобы все поняли, что здоровье человека во многом зависит от уровня жизни.

– Правильно, но жизненный уровень сам собой не повышается. Для этого мы должны увеличить производство шерсти, мяса, сала, молока. Вы понимаете, Нигора, почему я так борюсь за разведение тонкорунных овец? Тонковолокнистая шерсть – это богатство колхоза...

Нигора вдруг заметила, что Шербек улыбнулся.

– Чему вы улыбаетесь?

– Да так, вспомнил один случай. В прошлом году в Аксай приехал корреспондент, ему надо было написать очерк о нашем колхозе. Так вот, председатель сказал ему: «В этом году построим баню и механизированный скотный двор с автопоилкой. В самом красивом уголке кишлака построим детский сад нового типа на сто мест». А в очерке получилось, что это все уже сделано. Он расписал наши дела в колхозе так, что читатели, наверно, подумали: «Эти люди живут уже как при коммунизме». Корреспондент, конечно, старался с самыми лучшими намерениями, но, чтобы жизнь в Аксае была такой, как он описал, сколько нам еще нужно преодолеть, сколько работать. И думать мы должны не только об украшении Аксая, но и пастбищ...

– Сахар сладок, когда его мало, – улыбнулась Нигора. – Пастбища и так красивы. Что еще там украшать?

– Правильно, если покрасить и без того черные брови, все дело испортишь. Но я вот о чем думаю. На горные пастбища приходят отары из всех колхозов района, и чабаны чувствуют себя оторванными от мира. Разве не нужны им книги, радио, кино? А вот если в горах построить культбазу для чабанов, где будут библиотека, радио, кинопередвижка, будут выступать с концертами приезжие артисты...

– Было бы чудесно!

– Эта мысль пока только в голове, хочу изложить ее на бумаге и отвезу в райком. Что вы скажете на это, Нигора?

– Скажу «молодец!». И давайте постараемся, чтобы все это осуществилось.

Глава девятая

Все свои надежды Ходжабеков возлагал на партийное собрание. После возвращения Шербека из райцентра в Аксае пошли разговоры о том, что зоотехник, наверное, прав, поэтому прокурор ничего ему не сделал. Сегодня он покажет всем, кто прав, а кто не прав! Ходжабеков не спал ночей, готовясь к собранию. Вместе с Саидгази он просмотрел всю документацию, нашел веские доказательства против Шербека.

Одно только смущало председателя: на собрание почему-то приехала секретарь райкома партии Зухра Каримовна. Он давно знал эту женщину, еще когда она была секретарем райкома комсомола. Потом послали ее на учебу, и, вернувшись, она стала вторым секретарем райкома партии. А теперь уже первый секретарь. Говорят, она «съела» бывшего первого секретаря, который оказался очковтирателем. Слово-то какое придумали – очковтиратель!

Ходжабеков исподтишка бросил осторожный взгляд на Зухру Каримовну, их глаза встретились. Почему она так пристально смотрит? Вероятно, хочет что-то уточнить по выступлению Саидгази, который говорил первым?

В это время дали слово Ходжабекову.

Ходжабеков, как обычно, начал издалека: рассказал, как колхоз «Аксай» выполнил в прошлом году план по сдаче государству мяса, молока, яиц. Потом, заметив, что Зухра Каримовна внимательно слушает его выступление, приободрился и перешел к обвинению Шербека.

– Я создал все условия для новаторства зоотехника. Но это новаторство обошлось колхозу слишком дорого. Он фактически сорвал выполнение плана по животноводству. Но, приняв во внимание его молодость, мы простили ему ошибки. Да, поступили либерально, и в этом виноват я, только я, – Ходжабеков стукнул себя кулаком в грудь. – Мы думали, что он исправит свою ошибку, и дали ему добрые советы, по-дружески критиковали его, когда было нужно. Но наши добрые советы он во внимание не принял, а критику понял не так, как нужно. Когда из области прислали инструкцию о переводе дойных коров на стойловое содержание, он саботировал это дело. Мы распорядились, а он отменил. Как можно расценивать этот поступок?

– Это называется выступить против председателя, которого избрал народ, значит против воли народа, воли партии, – подал реплику Саидгази.

– Мы знаем, – продолжал Ходжабеков, – как внимательно, чутко надо относиться к каждому человеку, на какой бы работе он ни находился. Все вы знаете свинопаса Ашира. Это несчастный человек. Мы с большим трудом уговорили его пасти свиней. А что сделал Шербек? Он поднял на свинопаса руку только за то, что в свинарнике было грязно.

– Клевета!

– Товарищ Кучкаров, не кричите. У нас имеется письменная жалоба Ашира, могу прочитать. Кучкаров даже не подает Аширу руки, потому что брезгует: ведь Ашир-свинопас, а в коране написано: «Свинья – нечистое животное». Спрашивается, как понять коммуниста Кучкарова? И еще: если бы он был настоящим коммунистом, то не взял бы убийцу колхозных овец Суванджана под свою защиту и не напал бы на меня, как хулиган... Мне кажется, товарищи, Кучкаров сбился с линии партии и попал под влияние чуждых нам людей. А то, что он дружит с дочерью человека, который был посажен как политический преступник?! Учитывая проступки Кучкарова, предлагаю исключить его из кандидатов в члены партии!

Ходжабеков сошел с трибуны с видом победителя.

Саидгази поспешил налить чай в пиалу и подал ее Ходжабекову.

Шербек понимал, что на этом собрании решается его судьба. Он постарался говорить спокойно и обстоятельно.

– Товарищ Ходжабеков борется за план и много говорит о плане. Это хорошо. Но план тоже можно выполнять по-разному. Ходжабеков, выполняя план, думает не об экономике колхоза, а о личной славе. Он готов отдать жизнь ради того, чтобы сказали: «Вот, Ходжабеков выполнил план, молодец».

– Товарищи, это неуважение к председателю колхоза! – возмутился Саидгази.

– Дайте сказать человеку! – крикнул кто-то из зала.

– Не будем далеко ходить за примером. Я хочу вспомнить хорошо знакомые всем вам события. В прошлом году районные руководители критиковали «Аксай» за то, что мы мало обращаем внимания на птицеводство и усомнились в выполнении плана сдачи яиц. Что сделал Ходжабеков? Он тут же закупил на базаре кур, сколько нужно до количества, указанного в плане. Но колхозу и колхозникам какая от этого польза? Никакой! Сделано это было не для колхозной пользы, а для сводки в райком и в райисполком. В результате каждое яйцо обошлось колхозу по три рубля сорок копеек. И в свиноводстве такое же положение. Ведь колхоз укрепится тогда, когда его хозяйство покроет расходы и принесет прибыль. Вот тогда повысится жизненный уровень колхозника. Подумал ли об этом Ходжабеков? Мне кажется, нет! Он не знает экономики колхоза и не интересуется этим...

– Правильно!

– Верно говорит!

– Не торопитесь с заключением, – прохрипел Ходжабеков, хотел добавить еще что-то, но увидел, что Зухра Каримовна смотрит на него и замолчал.

– Ходжабеков обвинил меня в том, что я презираю Ашира. Да, я стал презирать его! Может быть, спросите почему? Ведь каждая свиноматка дает в год по три тонны мяса, благодаря этому колхоз может выполнить план по сдаче мяса. Но как только стал свинопасом Ашир, колхоз не имеет никаких прибылей, один лишь ущерб. Когда ни увидите Ашира, он всегда пьян. Удивительно, откуда Ашир берет деньги на водку? Не на колхозные ли деньги пьет? Не идет ли на водку корм для свиней?

– Возможно. Разве Ашир побрезгует кормом для свиней, у него аппетит – будь здоров! – добавил Туламат.

В зале раздались смешки.

– Здесь меня обвинили в том, что мое самовольничанье стоило колхозу двести тысяч рублей. Правильно, инициатива создания тонкошерстных овец принадлежит мне. Хоть Ходжабеков вначале был против, но правление поддержало эту идею. Если так, разве справедливо обвинять меня в самовольничанье? В первый год мы запоздали с искусственным осеменением: наступили ранние морозы. Поэтому наша затея не принесла пользы. Но в этом году все сделано вовремя, и прошлогодняя растрата окупится, уверяю вас. Теперь, если говорить о тех двухстах тысячах рублей, то я уточнил, сколько было куплено ягнят и телят с базара и сколько было получено с колхозников путем контрактации. По моим подсчетам, на покупку необходимого количества ягнят и телят была израсходована гораздо меньшая сумма.

– Вы хотите скрыть свою вину! Вам не удастся сбить членов партии с правильного пути! – Ходжабеков вскочил.

– Хорошо, проверим!

– Правильно, это надо проверить!

– Подождите, дайте мне закончить! – вдохновился Шербек, убедившись, что большинство на его стороне. – Товарищи...

«Кучкаров немного горяч, но в его выступлении чувствуется логика и знание дела, – подумала Зухра Каримовна, – чего нельзя сказать о выступлении Ходжабекова».

Многих председателей колхозов повидала за время своей работы Зухра Каримовна. Были среди них такие, кто пришел прямо от земли, и научные знания заменяла им большая любовь к своему делу, талант организатора. Такие председатели в свое время оказали большую помощь в колхозном строительстве. Но то время прошло. Сейчас колхоз – это сложное комплексное хозяйство, вооруженное новейшей техникой. И руководить таким хозяйством должен человек со специальным образованием, агроном, инженер-механик или зоотехник, знающий экономику колхоза, культурный, образованный человек. Здесь, на собрании, слушая выступления Шербека и колхозников, Зухра Каримовна все больше приходила к выводу, что Ходжабеков так же плохо разбирается в колхозном хозяйстве, как в свое время плохо разбирался в делах повсюду, где довелось ему работать.

...Собрание закончилось поздно. Ходжабеков вышел последним. Даже Саидгази не подождал его, поспешил уйти с теми, кто провожал Зухру Каримовну. Да, теперь уже ясно, что его карта бита. Предложение об исключении Шербека из кандидатов партии не поддержал ни один человек, даже Саидгази. А секретарь райкома прямо сказала в своем выступлении, что исключать из партии Кучкарова не за что. Но самое странное то, что она сказала о нем, Ходжабекове: «Мне кажется, что вы заболели болезнью «разоблачительства». Вы и раньше «разоблачили» немало невинных людей, продолжаете это и здесь в «Аксае». Пока есть время – лечитесь, потом будет тяжелее». И еще она сказала, что в таком многоотраслевом хозяйстве, как «Аксай», нужен председатель, который хорошо разбирается в колхозных делах и может зажечь людей своим теплом, своей энергией.

Через несколько дней после собрания Ходжабекова вызвали в райцентр. Вернулся он оттуда еще более хмурым, встревоженным и сразу же вызвал к себе Саидгази.

– Назарова реабилитировали, – сказал он, грузно опускаясь в кресло.

– А?! – Саидгази удивленно посмотрел на Ходжабекова.

Ходжабеков продолжал, не отрывая глаз от пола, будто разговаривая с самим собой:

– Говорят, скоро вернется. А в деле Шербека записано об отношении с дочерью Назарова...

Ходжабеков тяжело вздохнул.

– Эти двести тысяч рублей сводят меня с ума. Стоит прийти одной беде, как она тянет за собой другую...

– Э-э, я не узнаю вас, председатель, – ехидно улыбнулся Саидгази. – Чего вам бояться? Ведь все до копейки мы включили в книгу расходов.

– Ну, а если члены правления потребуют ревизии. Помнишь слова секретаря райкома?

– Не предсказывайте неприятности, братец председатель, как-нибудь обойдемся.

– Нужно бы что-нибудь предпринять... Я думаю так: на тех ягнят и телят, которых мы купили, нужно составить новую документацию. В этих документах мы поставим более убедительную цену. Тогда у нас останутся излишки – минимум тысяч сто. На эти деньги мы можем начать строительство теплого помещения для ягнят и свинарника. Так мы сразу заткнем рот крикунам, а в глазах районного начальства предстанем примером для других.

– Эти деньги, хи-хи-хи, уже давно истрачены... Все документы подписаны, и печать поставлена. Некоторые уже видели эти документы. Какие же могут быть пересчеты?

– Значит, ничего уже нельзя сделать?

– Ничего, братец председатель. – Саидгази заискивающе улыбнулся и, распрощавшись, ушел.

А Ходжабеков подумал: «И этот против меня!»

Когда он вышел из конторы, было уже совсем темно. На улице не было ни души, только со стороны чайханы доносилось негромкое пение:

 
Пусть никто, как я,
Не будет осрамлен на свете...
 

Ходжабеков медленно шел по пустынной улице и в душе проклинал Саидгази. Этот человек столько времени прикидывался другом, а теперь поступает, как самый настоящий враг. Ждет только удобной минуты, чтобы вонзить свое скорпионье жало. Да, времена изменились. Разве прежде могла бы сказать ему женщина, глядя в глаза: «Вы заболели болезнью «разоблачительства»? Разве мог бы рассмеяться ему в лицо сопляк из прокуратуры, прочитав строчки из его заявления о том, что Шербек обвиняется в связи с дочерью преступника? Появились откуда-то слова «культ личности», и все вокруг изменилось... Он доплелся до дома и лег на одеяло, постеленное на террасе.

– Где вы так долго задержались? – спросила Якутой, кокетливо подбоченясь. Не замечая состояния мужа, она стала ласкаться к нему: – Мой бек, жена председателя сельпо купила себе жемчуг. До чего хорош! Она купила у того миловидного ювелира. Говорят, у него еще есть. Купите мне такой же...

– Оставь меня в покое!

– С другими женщинами вы ласковый, а дома тиран, да? Или, может быть, мне попросить Саидгази купить жемчуг?

– Скажи, скажи, пусть купит!!! Будьте вы прокляты! – Ходжабеков вскочил, глаза его налились кровью. – Живым хотите загнать меня в могилу! – Схватившись за голову, он бросился к двери. – Ты столкнешь меня в могилу, а Шербек закопает. Съели меня, проклятые!!!

Якутой стояла как вкопанная, глядя на мужа, и опомнилась только, когда услышала стук калитки.

Она думала, что муж сейчас вернется, но время шло, а Ходжабеков не возвращался. Якутой стала беспокоиться. Дойдя до калитки, она посмотрела по сторонам. Улица была темна и безлюдна.

Ходжабеков не вернулся домой в эту ночь. Не вернулся он и на следующий день.

В район сообщили, что председатель колхоза «Аксай» неожиданно исчез…