Текст книги "Серебряный блеск Лысой горы"
Автор книги: Суннатулла Анарбаев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)
Часть третья
Кто же не хочет счастья
Глава первая
Воздух после дождей чист и прозрачен. На листьях деревьев ни пылинки, кусты и травы будто зазеленели заново. Но Куксай не синий – он мутный, глинистый, как напоминание вчерашнего ливня. Он спотыкается об огромные валуны и жалуется на сбою трудную жизнь.
Деревья, травы и все живое с нетерпением ждут солнца. Горы, подступившие с двух сторон к реке, будто вытянули шеи и тоже ждут солнца. Стройные ели и тополя по берегам Куксая выстроились; как на параде. Вся природа замерла, словно ожидая чего-то, на всем лежит печать торжественности и величия.
Торжественно выглядит и процессия, направляющаяся к могиле Бабакула. Впереди в черном чапане, подпоясанный черным платком, идет Джанизак-аксакал, за ним – Шербек и Нигора с цветами в руках. Нигора изредка поглядывает на Шербека, погруженного в свои мысли. На нем гимнастерка с белоснежным подворотничком, галифе, легкие хромовые сапоги. От всей его стройной фигуры веет силой и энергией. «Как, оказывается, к лицу ему военная форма», – невольно думает Нигора, и ей вдруг хочется погладить его сильные жилистые руки, дотронуться до плеча. Но тут же она спохватывается: идут на могилу дорогого человека, а она вместо того, чтобы думать о нем, несет в себе какие-то мелкие переживания.
В это время послышался голос Джанизак-аксакала:
– Вот мы и пришли.
Впереди виднелась густая роща карагачей. За ними возвышалась огромная чинара. Казалось, будто это отец гладит по голове своих детей.
Глядя на рощу, Нигора тихо сказала Шербеку:
– Бабакул-ата гуляет среди этих карагачей...
Шербек взял Нигору за руку и вдруг почувствовал, что она дрожит. Так, взявшись за руки, они и вошли на кладбище.
Здесь стояла какая-то особая тишина. На ветвях чинар и карагачей болтались разноцветные лоскутки.
– Что это? – спросила Нигора.
– Это называется темным прошлым, – ответил Шербек. – Вон видите курган среди зарослей кустарника? Это священная могила. Когда верующие приходят сюда молиться, они вешают эти тряпки, чтобы их скот не сглазили, а самих не попутал шайтан.
Они подошли к Джанизак-аксакалу. Он опустился на колени перед небольшим, заросшим травой холмиком, прочитал молитву за упокой души Бабакул-ата и провел по лицу руками.
Нигора осторожно присела у могилы, будто пришла наведать больного Бабакул-ата.
Долго сидели они молча, думая об этом удивительном человеке, который оставил после себя такой глубокий след в душах людей.
Наконец молчание нарушил Джанизак. Не отрывая взгляда от могилы, будто разговаривая сам с собой, он медленно проговорил:
– Это было его желание...
– О чем вы говорите, ата?
– Бывало, при встрече Бабакул говаривал: «Мы с тобой друзья, Джанизак. А не сделаться ли нам сватьями?» – «Разве молодые послушаются нас? Сделают, как захотят», – возражал я ему. Вот и сделали! Дай бог, чтобы жили вместе до старости. Но мой друг Бабакул… – голос Джанизака задрожал, – так и не увидел свадьбы детей. Только об этом и жалею. Эх, преходящий мир! – На глазах его появились слезы.
Нигора тоже приложила носовой платок к глазам. Шербек, чтобы не выдать волнения, отвернулся.
– Бабакул-ата у нас в сердце. Он как живой среди нас, – подбадривая старика, сказала Нигора. – И свадьба устраивается тоже по его желанию. Крепитесь, дедушка!
– Спасибо, дочка. Мертвые, говорят, не любят слез. Пусть порадуется дух Бабакула, мы должны устроить хорошую свадьбу, правильно я говорю, сын мой Шербек?
– Свадьбу справим настоящую, не тужите, аксакал.
Когда возвращались с кладбища, Шербек спросил Джанизак-аксакала:
– Что вы скажете, если мы поставим памятник Бабакул-ата?
Джанизак не понял. Что такое памятник? Спросить – неудобно. Но ведь Шербек не сделает плохого покойному Бабакулу, и старик ответил:
– Как знаете, вам виднее.
– Обязательно надо это сделать, – поддержала Нигора. Ее очень мучила мысль, что могила Бабакул-ата затеряется.
– В самом деле, – продолжал Шербек. – Сколько труда отдал Бабакул-ата нашему колхозу! Все животноводство вышло из загона благодаря его стараниям. Люди должны сохранить навсегда память об этом человеке. Мы поставим такой памятник, что могила святого затеряется в его тени.
– Тогда на это кладбище люди придут не поклоняться святому, а проведать Бабакул-ата, – заключила Нигора.
Приготовления к свадьбе шли полным ходом. Под навесом Туламат и еще трое резали морковь для плова. Ножи их быстро стучали по доске, и она заполнялась тоненькими, как ниточки, дольками. Напротив девушки под развесистым ореховым деревом чистили картошку, оживленно переговариваясь. Рядом женщина раскатывала тесто, а раскрасневшийся хлебопек ловко доставал из горячего тандыра аппетитно пахнущие лепешки и бросал их на скатерть, расстеленную на земле. Роста он небольшого, поэтому ему приходилось подниматься на носки, чтобы достать до высокого тандыра. Сморщив разгоряченное лицо, он по плечо нырял в горячее отверстие, и Шербеку казалось, что этот маленький человек вдруг может весь исчезнуть в пасти тандыра.
– Не обожгитесь, – не выдержал Шербек.
Хлебопек вынул руку из тандыра, сдул пепел с края лепешки, лежавшей у него на ватном нарукавнике, и, улыбнувшись, ответил:
– Мы из железа сделанные, привычные. А вон тот не выдержал – душа сладкая, плачет.
Широкоплечий парень, сидевший на корточках спиной к Туламату и нарезавший лук, шмыгнул носом, кончиком рукава вытер глаза.
– Вы на моем месте не то что заплакали, зарыдали бы, – сказал он медленно, с трудом произнося слова.
Джанизак-аксакал заварил чай из большого самовара, стоявшего рядом с двумя внушительными кипящими котлами, и сказал Нигоре, которая уже присоединилась к девушкам, чистившим картошку:
– Пройдите с Шербеком в комнату, выпейте по пиале чаю, а потом будете помогать. Эй, кто там! – крикнул он с порога. – Несите горячих лепешек!
После завтрака на долю Шербека и Нигоры досталось подготовить места и накрыть стол. Они принялись за работу.
До полудня приглашенные родственники, близкие, знакомые – все побывали на свадьбе. Одних дареных баранов было более десяти. А фарфоровой посуды, одежды, ковров, разрисованных кошм, самоваров – целая комната набилась. Один старец вручил молодым целую юрту, приговаривая:
– Бабакул-ата был моим хорошим другом, пусть радуется его прах.
Юрту тут же поставили и украсили внутри коврами.
Кашка-тавские табунщики прибыли тоже не с пустыми руками. Каждый привез в своем хурджине по два бурдюка кумысу. Вручая кумыс, они скромно приговаривали:
– Чем богаты, тем и рады. Примите малое за большое.
Туламат, вместе с Джанизак-аксакалом принимавший гостей, приложил руки к груди:
– Рахмат[28]28
Рахмат – спасибо.
[Закрыть], рахмат, ради Джанизак-аксакала и Бабакул-ата вы пришли навестить Сувана. Рады до небес вашему приходу.
Принимая подарки, Джанизак и Туламат передавали их кому-нибудь из стоявших рядом и рассаживали гостей, а потом спешили встретить новых. Среди гостей не было человека, кто бы не знал Туламата. Шутники-приятели приветствовали его: «А, усач, как дела, жив еще?», а старики здоровались степенно: «Здравствуйте, Палван».
Когда выдавалась свободная минутка, Туламат бросал взгляд на чинно восседавших жениха и невесту и, трогая Джанизака за локоть, шептал:
– Аксакал, взгляните, как хорошо сидят ваши дети.
Кто говорит, что в горах нет самодеятельности! Сначала все вместе спели «Свадебную». Потом чабан, приятель Суванджана, взял в руки най[29]29
Най – музыкальный инструмент, напоминающий флейту.
[Закрыть] и сыграл «Чули ирок»[30]30
Чули ирок – классическая мелодия.
[Закрыть]. Здоровенный табунщик, молча сидевший рядом с Шербеком, вдруг не выдержал и одобрительно крикнул:
– Ты смотри, оживил най! Э, будь здоров, живи много лет!
В конце стола кто-то настаивал:
– Ирда, спой! Как можно не спеть на свадьбе друга!
Шербек нагнулся и увидел круглолицего, крепкого киргизского парня. Тот застенчиво постоял немного, взял в руки домбру и начал протяжную мелодию:
Говоришь: пой – спою,
Не сидеть же сложа руки.
Спою о девушках
В красных платьях, с тонкой талией.
Даешь ячменя – дай лошади,
Пусть ест с аппетитом, хрустя.
Выдаешь дочь – лишь за смелого,
Пусть расцветает она, как тюльпан...
Задорные слова песни то волновали самые тонкие струны души, то вызывали раскатистый смех. Когда певец кончил, со всех сторон раздались крики, аплодисменты.
Началось соревнование в искусстве пения. Близкие жениха состязались с близкими невесты.
– А ну-ка, покажи им, Кузыбай, – с этими словами парни, приглашенные женихом, вытолкали на середину худощавого чабана и сунули ему в руки блюдце.
Кузыбай застенчиво огляделся вокруг, кашлянул и начал спокойно тонким голосом:
Мелкие-премелкие речки,
Позевывающие годовалые жеребята,
Полетевшие вниз соколята,
Привет передайте любимой моей...
Парни сидели притихшие, песня взволновала их. Кузыбай приставил блюдце ребром ко рту и, словно рыдая, рассказывал о муках сердца:
...Осталось много родинок,
В сердце лишь вздохи,
Осталась моя любимая
С расчесанными до пояса волосами...
Шербек не мог оторвать глаз от Кузыбая, словно видел его впервые. Его поразило, что этот скромный, незаметный чабан знает такие чудесные слова, что у него такой сильный, приятный голос.
Песня окончилась. Зазвенели пиалы. Со всех сторон только и слышалось:
– Спасибо отцу твоему! Молодец!
– Кузыбай! Брат мой, не убивайся, пожалуйста. Как только Шербек приедет в твой кишлак, то тут же вышлет к тебе любимую, – не выдержал Туламат.
Девушки опустили глаза, а парни захохотали. Но после этих слов Кузыбай почему-то побледнел. Шербек почувствовал на себе его настороженный, брошенный исподлобья взгляд и расстроился. Почему? Разве он сделал ему что-нибудь плохое? «Наверное, просто показалось», – решил он.
Подали дымящуюся шурпу. За домом, на ровной поляне, разожгли костер. Туламат, выросший перед гостями как из-под земли, скороговоркой проговорил:
– Аминь! Пусть вместе живут до старости Айсулу и Суванджан, но не надеются сегодня на свадебный занавес. Пусть любуются друг другом. Да и мы хотим видеть молодых.
Все заулыбались. Конечно, времена сейчас другие.
А Туламат продолжал:
– Мои младшие братья и сестры, ну-ка, разомнем ноги. У кого огня не хватает – пусть подойдет к костру. Веселитесь, пляшите! Выводите в круг Айсулу и Суванджана. Таковы правила современной свадьбы!
Молодежь повставала с мест и двинулась к костру. Бубнист, подогрев на огне инструмент, вскинул его над головой – и в воздух посыпались, словно горошины, дробные звуки. Потом бубен охнул от сильного удара и снова залился трелью. Туламат расправил усы, сдвинул залихватски набок тюбетейку, поправил двойной поясной платок и, взмахнув длинным, широким рукавом черного халата, пошел первым по кругу. Смешно гримасничая, он подтанцевал к стройному пареньку, разносившему чай, и вытащил его на середину:
– А теперь утоли жажду людей своим искусством.
Парень с изящной талией будто только и ждал этого; он протянул Туламату чайник и пиалы, поднял руки и, щелкая пальцами, как кастаньетами, мелко семеня, легко пошел по кругу. Пройдя два раза вокруг костра, остановился возле белолицей, хорошенькой девушки, стоявшей рядом с Айсулу, и потянул ее за руку в круг. Девушка попыталась улизнуть, но Айсулу не пустила.
– Не станцуешь – знай, на твоей свадьбе я не поднимусь с места, – сказала она нарочито обиженным голосом.
Девушка растерялась и застыла в кругу.
– Давай «Кари наво»! – крикнул кто-то.
– Нет, лучше «Я опьянен, девушка». Ух, и танцуют же под нее! – крикнул другой.
Но паренек, что стоял у радиолы, не обратил на эти крики никакого внимания и поставил пластинку с танцем «Тановар». Девушка раскинула руки и поплыла, словно лебедь. Кто-то из сидевших возле костра затянул песню:
С горы высокой заяц драл,
Бежал за ним – проголодался, но не догнал...
– Значит, шурпа пошла не впрок бедняге, – пошутил кто-то.
– Обождите, скоро плов поспеет!
– Не мешайте танцевать! – призывал к порядку чей-то рокочущий бас.
Хохот оборвался. Белолицая девушка все плыла, словно лебедь, кокетливо поводя бровями-стрелками.
И снова послышался голос певца:
...Наедаюсь лишь мясом барана,
Жажду утоляю лицом этой девушки...
– Эй, братишка, придержи чувства! – грозно предупредил Туламат.
Девушка, танцуя, приблизилась к певцу, будто рассердившись на него, быстро закружилась и поплыла дальше. Кто-то глубоко вздохнул, кто-то шепотом заметил:
– Сама-то сладкая, будто конфета в китайской обертке.
На колючке сварил я обед,
Полюбил я бровей твоих взлет,
Полюбил я бровей твоих взлет,
Не отстану, даже если отец твой
Даст «от ворот поворот»... —
клялся певец. А белолицая, бросив на него взгляд свысока, будто говоря: «А ну-ка, поглядим», чуть заметно улыбнулась и, взмахивая руками-крыльями, подлетела к Шербеку. Со всех сторон захлопали. После Шербека пошла танцевать Нигора, потом Туламат, жених и невеста... В этот вечер неплясавших не было. Свадьба затянулась до рассвета.
Нигора вышла из дому. Лучи солнца были такие яркие, слепящие, что она не выдержала и зажмурилась. Повсюду были следы вчерашнего торжества. Вон под деревом лежит корноухий пес Джанизак-аксакала и, крепко зажав передними лапами свою долю от свадьбы – большую мозговую кость, усердно гложет ее. Под навесом на тонком паласе, положив голову на седло, заснул Туламат. Его богатырский храп разносится по саду, густые усы при каждом вздохе вздрагивают.
Невольно на память Нигоре пришла строчка из «Алкамиша»[31]31
Алкамиш – узбекский народный эпос.
[Закрыть]:
Величавые усы его протянулись влево и вправо...
Потрудился он вчера: и плов готовил сам и гостей встречал. А парням, что обслуживали на свадьбе, ни минуты не давал покоя. Только и слышно было: «А ну-ка, подбрось, братишечка, дров в огонь», «Братишка, принеси-ка воды...» И сам не сидел на месте и других заставлял двигаться. А теперь спит так, что отрежь ему руку, ногу – не почувствует.
За навесом – два очага, рядом разместились два больших чугунных котла. На них вместо крышек наброшены скатерти. Будто прикрывшись платками, они тоже дремлют после тяжелого труда.
Нигора прошла через двор, отодвинула большое бревно от калитки и вышла на улицу. Долина Куксая иссиня-голубая. Наверху задумался Кашка-тав, опустив свою плешивую голову. Нигора тоже почувствовала во всем теле приятную усталость. Она зевнула и, поежившись, прошептала: «Холодно». Пожалела, что не надела жакет поверх атласного платья.
Спускаясь к реке, Нигора улыбалась, вспоминая вчерашнее веселье. Хорошая была свадьба! Хорошо, что жених и невеста не сидели за занавесом, как полагалось в старину. Они порхали, как ласточки, и всех веселили. Суванджан и Айсулу – дети этой свободной, гордой, чудесной природы. В них есть что-то от этих высоких гор, упирающихся в синее небо, от вечнозеленых елей, от прозрачного Куксая. Они дети своего времени, сердца их не знали ран. Потому-то обычаи седой старины не стали преградой для их ликующей любви. Посмотрите-ка, после свадьбы, проводив часть гостей, а часть уложив спать, они отправились на свое стойбище за Кашка-тавом. Им даже и в голову не пришло, что по правилам так делать не полагается. Живите долго, птицы свободные!
Когда Нигора, умывшись речной студеной водой, возвратилась в дом, Туламат и Шербек уже встали и разговаривали с табунщиком Юлдашем. Юлдаш, прихрамывая, подошел к Нигоре и подал руку. Увидев его бледное вытянутое лицо, покрасневшие и полные слез глаза, девушка с тревогой спросила:
– Не выспались?
– Э, дочка, уже два дня не знаю, что такое сон.
– Этот хромой и в детстве был плаксой, – вставил Туламат. – Не паникуй. Поправится парень!
– Что случилось? – участливо спросила Нигора.
– Наши местные жеребцы и то лучше были. Попробует какая-нибудь кобыла отбиться от табуна – пригонит так, что любо было посмотреть...
Нигора, закусив губы, отвернулась.
– Этот проклятый Пангал постарел, что ли, хоть весь табун разбредись, ему нет дела. Да пусть околеет этот породистый! Братишка Шербек, верни его на завод!
– А что с вашим сыном, Юлдаш-ака? – снова повторила Нигора.
– Вот из-за этого Пангала он и пострадал...
Ничего не понимая, Нигора взглянула на Шербека. Джанизак-аксакал, прислушивавшийся к разговору, разозлился:
– Да говорите же толком, в чем дело! Только и слышишь – Пангал да Пангал...
– Вся беда именно в этом Пангале, дай бог вам здоровья, аксакал, – сложив руки на груди, сказал Юлдаш. – Если бы Пангал, как Акял...
– Да он помешался на Пангале! – съехидничал Туламат.
– Туламат, а ты помнишь Акяла, который на козлодрании во время юбилея Узбекистана прорвался сквозь тысячу лошадей и первым принес козла? Вот его можно было назвать вожаком. Вы говорите, что у этого Пангала золотая медаль за скачки, но куда ему до Акяла! Да что это за жеребец, который не может стеречь свой табун!
– Ну, хорошо. Пангал, оказывается, лодырь, но что он плохого сделал твоему сыну?
– Что сделал! В ночь, когда прошел ливень, четыре кобылицы вместе с годовалыми жеребятами отстали от табуна. Сын искал их всю ночь, промок до нитки, пригнал только перед рассветом. Вернулся и свалился. Если бы Пангал не был бестолковым вожаком, то не оставлял бы четырех кобылиц и не заставлял бы нас так страдать...
Нигора не знала, смеяться ей или огорчаться, поэтому она молча взглянула на Шербека и продолжала чертить носком туфли по земле. Шербек шепнул:
– Бедняжка Пангал!
Туламат, изобразив на лице удивление, молча глядел в рот Юлдашу, а когда он кончил, уперся руками в бока и, затаив смех в дебрях усов, сказал:
– Юлдаш, я хочу дать тебе совет.
– Какой?
– Подать в суд на этого Пангала....
– От тебя, усач, ни на этом, ни на том свете хороших слов не жди! Тебе лишь бы посмеяться!
Нигора, еле сдерживая смех, успокоила Юлдаша:
– Не расстраивайтесь, ака, ваш сын, вероятно, немного простыл. Сейчас поедем.
– Седлайте коней, Туламат, я поеду с вами, – сказал Шербек.
– Хорошо, братишка. В пять минут все будет готово. А по-немецки – айн момент!
– Вот тебе и усач, даже немецкий знает, а! – удивился Джанизак.
Когда всадники отъехали, Джанизаку вдруг стало грустно. Еще когда шли приготовления к свадьбе, им овладела растерянность, не давали покоя мысли о предстоящем одиночестве.
Сын Джанизака в первые дни войны ушел на фронт и не вернулся. Единственным утешением стала маленькая внучка Айсулу. Невестка долго ждала мужа, все надеялась на чудо. Джанизаку стало жаль молодую женщину, и он разрешил ей устроить свою судьбу. Зачем же чахнуть молодой жизни! Невестка вышла замуж. Взяла с собой и маленькую Айсулу. Но жизнь бедняжки оказалась короткой, вскоре она умерла, и Джанизак взял внучку к себе. Айсулу росла, и старик часто думал про себя: «Скоро она станет чьей-то подругой жизни, разве она может быть мне опорой?»
Вот и настало это время, и на старости лет он остался один-одинешенек.
Проводив взглядом последнюю лошадь, скрывшуюся за скалой, Джанизак медленно направился к дому. Еще вчера здесь раздавался веселый смех Айсулу и ее подруг. Сегодня дом пустой, будто вымер. Джанизак вздохнул. Вокруг его глаз сгустились морщины.
«Верно говорят: в сердце у отца – ребенок, сердце ребенка – в поле», – подумал старик, усаживаясь во дворе под навесом.
«А что, если отказаться от должности лесника и пасти скот вместе с зятем? – подумал он. – Все же был бы вместе с моими ребятами». Но тут же начал сомневаться: помешает их сладкой жизни, юному веселью. Вот если бы они сами предложили... Но им и в голову не приходит. Кривая редкая бороденка Джанизака задрожала. Кончиком поясного платка он вытер глаза. Ладно... пусть живут много лет. Пусть увидят внуков, правнуков. Нет, он не винит их ни в чем. Ладно, пусть попробуют пожить одни. Может, после станут умнее. А если все-таки сказать им? Тогда... тогда кто же будет приглядывать за этими деревьями? Джанизак посмотрел на горную алычу, ветви которой гнулись под тяжестью плодов. А за алычой яблони... Он сам их сажал, прививал, растил. Часть жизни, любовь свою отдал он этим орешинам, горной алыче, урюку, всему, что растет в горах. В те тяжелые военные годы, когда несчастье свалилось на его голову, он бродил по горам один и рассказывал свое горе вот этим деревьям. Ему казалось, что они слушают и понимают его. А теперь, в хорошие дни, разве он может бросить своих друзей? Так и не добравшись до дна своих размышлений, Джанизак встал и пошел бродить среди деревьев.
Глава вторая
Юлдаш, Нигора, Шербек и Туламат, отъехав от берега Куксая, стали взбираться на гору Черной птицы– Каракуш. Сначала их встретила роща гладких, как тело девушки, краснокорых деревьев четан, потом пошли заросли белесого, словно ноги павлина, кустарника, редкий ельник, за которым открылась большая поляна, заросшая мелколистной травой, которая будто ползет, прижимаясь к земле. Нигора заглянула вниз, туда, где на глубине сотен метров несется горный поток, и зажмурилась.
Там, в глубине, голые черные скалы, только кое-где буйно цветет явяпрок – вражий лист. «Придумали же люди название, – подумала она, – действительно, эти растения похожи на солдат, выстроившихся с пиками в руках».
Чем выше они поднимались в гору, тем тяжелее было ехать. Нигора чувствовала боль в пояснице, а ноги будто налились свинцом. Наконец из-за плеча Юлдаша, прокладывавшего дорогу, на северном склоне горы она увидела четыре палатки, выстроившиеся в ряд. Послышался лай собаки. Возле одной палатки показалась женщина. Приложив руку ко лбу, она старалась разглядеть приближавшихся.
Юлдаш, всю дорогу не проронивший ни слова, оживился, когда подъехали к стойбищу. Он расправил сгорбленные плечи и молодцевато спрыгнул с лошади.
Нигора вошла в палатку и невольно застыла у порога: на одеяле метался красный как мак юноша. А рядом, бессильно разбросав ручонки, лежал маленький ребенок с пожелтевшим, осунувшимся личиком. Дыхание с хрипом вырывалось из его груди. В сердце Нигоры закралось чувство страха.
– Здесь не один, а двое больных, – сказала она Юлдашу, вошедшему следом за ней в палатку.
– Внуку-то сейчас уже лучше, а вот Юнус напугал нас, всю ночь стонал и горел как в огне. Ты, дочка, дай ему какого-нибудь лекарства, вылечи побыстрей, – попросил Юлдаш.
Нигора стала осматривать Юнуса, покорно выполнявшего все ее требования. При этом ей вспомнился покойный Бабакул-ата, который от боли метался по паласу. Старика прикончил длительный бруцеллез. У Юнуса тоже сильно ломит руки и ноги. «Нет, не может быть, – подумала Нигора. – Наверное, просто сильно простыл. Нужно проверить кровь». Скрыв беспокойство, она сказала Юлдашу:
– Ничего, поправится ваш сын.
Туламат, молча сидевший в углу и наблюдавший за действиями Нигоры, после этих слов оживился:
– Ну вот, видишь, что говорит доктор? А ты, верующий, наверное, подумал, что сына твоего черт попутал, а? Юнус твой крепкий парень. Нигора даст ему лекарство, завтра же он подскочит и будет бегать. А ты уже и размок, как булка в воде. Давай-ка кумыс, которым собирался угостить, нам пора ехать к овцам.
– Нам ничего не нужно, не беспокойтесь, – сказал хозяевам Шербек, укоризненно посмотрев на усача.
– Как это не нужно? Нужно! Этот длинный себе на уме: «Пролью разок слезу, подумают, что я бедный, и уедут впустую...»
Слова Туламата даже у больного Юнуса вызвали смех.
– Ах, чтоб собаки слизали твои усы! – притворно сердито сказал Юлдаш.
Ребенок вздрогнул и проснулся от голоса деда. Увидев шприц в руках Нигоры, он сморщил губки и заплакал.
– Вот, пожалуйста, самому-то неудобно реветь, так внука заставляет, – заметил Туламат.
На этот раз и Нигора, не выдержав, прыснула в сторону.
– Ой, миленький мой, это не для тебя! – Она поспешно спрятала шприц за спину.
Юлдаш взял маленького и прижал к груди.
– Этот усач такой от природы. Не обращайте на него внимания, дочка. Помню, однажды на козлодранье упал я с коня, лежу, вою, разбитый весь. Этот человек, – Юлдаш кивнул в сторону Туламата, – пришел справиться о моем здоровье. Не успел войти и знаете, что говорит? «Посмотрите, как он разлегся на одеялах в семь этажей. У тебя же кости целы! Вставай!» И как потянет меня за руку. «Жди недоброго от друга», – правильно, оказывается, говорят», – подумал я тогда.
– Что плохого я сделал? – Туламат, как петух, вытянул шею. – А кто взвалил тебя на спину и, как ребенка, понес к лекарю-табибу? Кто тебя вытянул за ноги из мучений?
– Ладно, ты, ты!
– То-то! Не заглатывай половину, и об этом рассказывай...
Закончив осмотр Юнуса, Нигора занялась ребенком. Ее беспокоили хрипы в легких мальчика и сильные приступы кашля.
«Куда же я уеду, бросив их на произвол судьбы?»– подумала она, выходя из палатки помыть руки. Невдалеке, на тенистом склоне Каракуша, лежал снег, будто сошедший с недалекой вершины. Уринбуви, жена Юлдаша, принесла воды и стала поливать Нигоре на руки. Нигора спросила:
– Вы, наверное, оставили ребенка без присмотра, и он поел снега?
– Нет, что ты, милая, даже близко к снегу его не подпускала. Все зло в этой палатке.
Когда Нигора вошла обратно в палатку, то сразу же поняла, в чем дело: из огромной дыры в потолке видна вершина Каракуш.
– Когда приезжал Ходжабеков, я пересчитала на его глазах все дырки в палатке, – донесся голос Уринбуви, хлопотавшей у очага. – В амбаре стоят новые палатки и покрываются пылью, а ему жалко выдать для членов артели. Я его как следует отчитала, – разгорячилась Уринбуви. – Так и сказала: «Вы жалеете новую палатку, а людей вам не жалко». А он лежал себе на почетном месте, облокотясь на подушку, и пил кумыс...
Нигора незаметно покосилась на Шербека, словно говоря: «Это касается вас». В ответ Шербек молча вынул из кармана авторучку, блокнот и записал: «Две новые палатки для Юлдаш-ака».
– Моя Уринбуви, когда разойдется, не пожалеет и родного отца, – недовольно заметил Юлдаш.
– А ты, наверное, не знал, куда усадить председателя, приговаривая «раис-ака»? Ходжабеков не только пил твой кумыс, но и отнял у тебя зрение. Он все еще в горах?
– Кто знает, – неохотно ответил Юлдаш. – На днях, когда я гнал обратно табуны, он направлялся в сторону Куксая...
Юлдаш что-то слышал о распрях между Ходжабековым и Шербеком, но события в Аксае его не очень интересовали – ведь ему почти круглый год приходилось жить далеко от кишлака. «Хозяева ссорятся между собой, а мне-то какое дело! – думал он. – И хорошее и плохое – все, что есть в Ходжабекове, – все его». И по стародавней привычке, когда спускался в кишлак, всегда оставлял в доме председателя бурдюк кумыса: как не уважить начальство!
Теперь ходят слухи, что Ходжабекова освободят от работы, а вместо него будет Шербек. Ему, Юлдашу, все равно. В народе так говорят: если хороший председатель, то будет есть свой хлеб, если нет – будет есть свою собственную голову.
Все равно лучше председателя Назарова, что был до войны, трудно найти. Уж на что хороший был человек, но и тот провинился в чем-то...
Когда Шербек собрался уезжать с Каракуша, он обратился к Юлдашу, как бы советуясь:
– Видимо, нам все-таки придется стричь помесных ягнят. Шерсть у них густая, длинная, им будет жарко. К тому же вот-вот созреет репей, будет прилипать к шерсти и испортит ее. Поэтому завтра же начнем стрижку. Первой будет отара Суванджана. Что вы скажете на это?
– Правильно решил.
– А что, если ваши табунщики помогут нам в этом деле, чтобы закончить побыстрее? Мы соберем всех чабанов, а вы приведете табунщиков.
– Да, конечно... но Юнус и внук... Как же я брошу больных?
– Эх ты, плакса! – вступил в разговор Туламат. – Нигора-то остается, и Уринбуви здесь. А присмотреть за табуном может сын соседа, что еще тебе надо?
– Да ладно уж, присмотрим сами! – бросила Уринбуви, укоризненно взглянув на Юлдаша.
Юлдашу не оставалось ничего другого, как согласиться.
Нигора, стоявшая у входа в палатку, в последний раз прощально махнула рукой Шербеку. Этот жест показался ей символическим. Она прощалась не только с ним, но и с той затаенной целью, которая привела ее сюда. Ведь если признаться себе самой, то, отправляясь в горы, она думала больше всего о том, чтобы побыть с Шербеком. А вот этот хурджин, который лежит сейчас у ее ног, наполненный различными капканами и мышьяком, взяла больше для отвода глаз.
Но теперь, после осмотра сына Юлдаша, она поняла, что нужно немедленно заняться ловлей грызунов. Дело в том, что в нынешнем году в горах одновременно заболели бруцеллезом табунщик и три чабана. Может быть, они поели мясо одного барана или пили молоко одной коровы, болевших бруцеллезом? Но этого быть не могло, потому что жили они далеко друг от друга. Тогда Нигора сделала предположение, что пищу заразили грызуны. Чтобы подтвердить это, нужно их изловить и исследовать. Да, сегодня же она начнет с этого стойбища: расставит везде капканы и попросит Юлдаша, чтобы застрелил одного сурка.
Шербек и Туламат, оставив в стороне вершину Каракуш, вступили на тропинку, извивающуюся между скалами, похожими на кривые зубы пилы. Это опасное место чабаны называют «Одамхор» – «Людоед». В давние времена, как гласит предание, объединились люди и сбросили в пропасть людоедов, которые не давали им покоя. А людоеды, пытаясь выбраться из пропасти, скребли когтями и вылизывали языками горы, превратив их в острые, зубчатые скалы.
Шербек невольно подумал: «Когда проезжаешь такие страшные места, начинаешь понимать, почему в горах так много священных могил, которым поклоняются чабаны. Ведь жизнь чабанов и табунщиков в горах постоянно подвергается опасности, и люди ищут опору для души, защиту от грозных сил природы».
Наконец Одамхор остался позади. Пошли невысокие плоские горы, покрытые густой влажной зеленой травой. Копыта лошадей чавкают, шлепая о мокрую землю. На теневой стороне гор лежит снег. Там, где он подтаял, – ковер из фиалок. Там, где сбежала снежная вода, – желтые, как наперсток, тюльпаны.
Вдруг раздался резкий, пронзительный свист. Конь Шербека от испуга присел. Туламат натянул поводья, сорвал с плеча ружье и обшарил взглядом горы. И снова в нескольких местах сразу раздался свист. Туламат спрыгнул с лошади, опустился на колено и стал во что-то целиться. Может, вы подумаете, что Шербека и Туламата окружили разбойники? Нет, это свистели сурки. Они похожи на сусликов, но величиной с зайца, и питаются, как зайцы, зеленью. Один из зверьков, как часовой, дежурит. Он-то и поднял тревогу, завидев всадников.
– Скрылись, паршивцы, – поднимаясь с колена, с сожалением сказал Туламат.
– Не могли уж подождать, пока выстрелите, – пошутил Шербек.
Когда выехали на залитый солнцем склон горы, среди просторного зеленого ущелья увидели отару. Овцы и ягнята белоснежные, будто на подбор. Человеку, глядящему сверху, они кажутся белыми гранеными камнями на зеленом ковре. Вдруг послышалась грустная, заунывная мелодия. Где они ее слышали?
Э-э, да это же Кузыбай! Это его голос! Перед глазами Шербека предстала картина вчерашней свадьбы, пир вокруг костра, худощавая, стройная фигура и большие скорбные глаза молодого певца.
