Текст книги "Серебряный блеск Лысой горы"
Автор книги: Суннатулла Анарбаев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц)
К рассвету пожар был потушен. Когда готовились к заупокойной молитве, пришла еще одна неприятная весть. Пока все мужчины были заняты тушением огня, кто-то обокрал кооператив, а в конюшне нашли связанного конюха с засунутой в рот тюбетейкой. Четыре лошади были украдены.
Эти события, происшедшие в одну ночь, привели в смятение жителей Аксая. Среди людей, собравшихся на похороны, поползли разные слухи. Один говорил: «Разык-курбаши хочет собрать джигитов», другой возражал: «Кто же попадется ему на удочку, кроме одного-двух обиженных?» Кто-то испуганно шептал: «Говорят, он оставил письмо о том, что всех, кто взял во время распределения его землю, ждет участь Турдыкула». – «Государство этого так не оставит», – возражали ему.
Когда Кучкар возвращался с кладбища, у него под ухом раздался голос Максума:
– Я же сказал, надо быть осторожным, мулла Кучкар! Разык-курбаши беспощадный человек. Он не даст нам спокойно жить!
Кучкару было неприятно, что Максум пришел на кладбище вместе с теми, которые только вчера были его рабами.
– Не беспокойтесь, у вас он покой не отнимет. Ведь он ваш мюрид, – ответил он, еле сдерживая себя.
– О аллах! – воздев руки к небу, воскликнул Максум, обращаясь к людям. – Я по справедливому требованию правительства и по своему желанию отдал людям землю, воду, скот. Потом я отдал свой дом. Воля правительства – воля аллаха! Как только я услышал, что Разык-курбаши бежал из тюрьмы, то пошел в сельсовет, вас встретил по дороге мулла... товарищ сын Закира Кучкар, помните? Разве я вас не предупреждал тогда, что этот кровопийца принесет нам горе? А какие меры приняли вы, руководитель советской власти в кишлаке? Товба![16]16
Товба! – О боже!
[Закрыть] Разве справедливо, если хочешь сделать хорошо, а за это слышишь плохое?! Ведь известный самаркандский бай-еврей Муллакандов отдал все состояние советской власти и получил за это от советской власти только хорошее! Или у вас советская власть одна, а в Самарканде – другая?! О всевышний! Спаси меня, боже, от клеветы! – Сделав обиженный вид, Максум вышел из толпы и направился домой.
Кучкар заметил, что старики сочувственно слушали Максума, а на него посматривали неодобрительно. Еще бы! Он даже не смог достойно ответить на слова Максума. Какой же бай помогает советской власти? Кучкар не знает такого хорошего бая.
Правда, после того, как представитель из райцентра побывал в кишлаке, Максум предупредил Кучкара, что следует быть осторожным. И если бы он, Кучкар, выставил посты вокруг кишлака, то этой трагедии не произошло бы.
Теперь Кучкару казалось, что все люди с укором смотрят на него.
Но нет, его вина не в том, что он не принял меры предосторожности, а в другом. Все началось тогда, когда он полтора года назад случайно встретил Турдыкула.
...Была осень. Кучкар возвращался в свой кишлак. Он был одет, как пастух, – в старом халате, на голове малахай. Каждого встречного спрашивал: «Вы не видели по дороге табуна? Мой конь убежал». Люди отвечали по-разному, а он шел, радуясь, что его не узнают. Но когда он перешел гору Суран и стал спускаться, ему преградил путь всадник с винтовкой в руках. Кучкар понял, что если схватится за наган, который лежит за пазухой, то человек с ружьем не оставит его в живых. «Будь что будет!» – подумал он. Незнакомец слегка улыбнулся и сказал:
– Кучкар, с каких это пор ты стал пастухом?
Кучкар вздрогнул, услышав свое имя из уст чужого человека. Но когда пристально посмотрел на стоявшего перед ним басмача, узнал своего односельчанина Турдыкула. Но тот Турдыкул, которого он знал, был худощавый юноша, а теперь перед ним загоревший на солнце крепкий человек, заросший густой бородой, верный раб Разык-курбаши, убийцы его отца. Испуг Кучкара сменился гневом. Он сунул руку за пазуху, чтобы достать наган.
– Кучкар! – нахмурив брови, закричал Турдыкул. – Будь разумным. Пропадешь без толку!
После этих слов он посмотрел на Турдыкула, как на человека. Они помолчали, а потом разговорились. Турдыкул рассказал о том, что накопилось у него на сердце. Когда он пошел к представителю в кожаной тужурке, который появился в Аксае, и пожаловался ему, что не может платить зерновых налогов, потому что ему нечего есть, то представитель власти выгнал его из конторы, говоря: «Попробуй не платить. Вас, басмачей, я уничтожу!»
После этого, озлобясь на советскую власть, он пошел к басмачам. Но прошло немного времени, и он махнул рукой на Разыка-курбаши, который считал себя спасителем ислама.
– Мы похожи на голодных волков, – сказал он Кучкару. – Как волки на стадо овец, нападаем мы на кишлаки. Когда за нами гонятся – убегаем. Будь проклята такая жизнь! Если я сдамся советской власти, простят ли мне мою вину?
На этот раз Турдыкул ехал в Аксай с поручением Разыка-курбаши. Он должен был встретиться с Абдулазизом-лавочником, и если тот скажет: «Приезжайте, в кишлаке красных нет», то это известие передать курбаши.
– Я больше никогда не хочу видеть Разыка-вора. Веди меня к красному командиру, – решительно сказал Турдыкул.
– Отвести тебя туда нетрудно, но пока не поймаем Разыка, не будет нам с тобой покоя, – ответил Кучкар.
После этого они вдвоем начали составлять план, как поймать остатки шайки Разыка.
Красноармейцы, переодевшись, как дехкане, встретили вместе с Абдулазизом «дорогих гостей». Они ухаживали за ними, сбиваясь с ног. Лавочника предупредили, чтобы он как можно больше жаловался на притеснения советской власти. В эту же ночь наевшихся до отвала пловом, в который была подсыпана анаша, спавших как убитые Разыка-курбаши и его бандитов связали по рукам и ногам и отправили в городскую тюрьму. За то, что Турдыкул участвовал в уничтожении банды Разыка-курбаши, правительство простило его вину. После этого он со своей семьей вступил в члены союза кошчи[17]17
Кошчи – союз бедняков.
[Закрыть].
– Ты вытащил меня из ада, – с благодарностью говорил он Кучкару.
«И вот Турдыкула нет. А ведь его жена была беременна. Хури говорила, что дети у нас родятся в одно время. Вчера он встретил Турдыкула в поле. Его жена принесла обед, завязанный в платок. Дочь и сын, играя в прятки, кружились вокруг него. Теперь их нет... Трудно представить себе это. Беспощадный злодей! На него жаль даже пули. Этого палача нужно наказать всеми наказаниями, которые только существуют на белом свете...»
Глава третья
После похорон Турдыкула люди долго не расходились, забыв о том, что в поле их ждет работа. В одиночку трудно вынести такое горе. Все вместе они направились к бывшей мечети Ишан-бобо, где теперь помещался сельсовет.
Кучкар сказал Фазлиддину-кары, чтобы он приготовил список членов союза кошчи и комсомольцев, разделив их на отделения. Взяли на учет все оружие, которое было у людей; несколько охотничьих ружей, две сабли, кинжалы, ножи и даже оставшиеся с прошлых времен топоры и дубины. Когда оружие распределили между отделениями, подошел Умат-палван.
– Змеиное гнездо у Абдулазиза, – торопливо сказал он.
Толпа двинулась к дому лавочника. Некоторые вспомнили, что лавочник является зятем Разыка, и гневно кричали:
– Это осиное гнездо нужно сжечь! Нужно отомстить!
Взломав ворота, первым вбежал во двор Абдулазиза Туламат. Он нашел где-то банку с керосином и, ударив ногой по окну, собрался плеснуть керосин в комнату, как вдруг увидел, что в углу сидит женщина, прижимая к себе плачущих от испуга детей. Увидев Туламата, женщина бросилась к нему, как наседка, защищающая своих цыплят от ястреба.
– Если ты считаешь себя мужчиной, то сначала построй дом, а потом ломай, безродный!
Туламат, услышав эти слова, на миг растерялся, но тут же, подняв высоко банку, хотел облить керосином эту «высокородную». Кучкар остановил его:
– Брось! Ты что, будешь воевать с женщиной?
Женщина как будто только сейчас поняла, что перед ней мужчина. Отпустив руку Туламата, она закрыла лицо платком и, отвернувшись, проговорила:
– Вы хуже басмачей.
– Она ведь сестра курбаши. Слышали ее слова? – крикнул кто-то.
– За что ты называешь нас басмачами? Разве мы, как твой брат и твой муж, убили целую семью? – сказал, разозлившись, Умат-палван.
– Лжете! Мой муж даже курицы не зарежет!
– Может быть, он курицу и не зарежет, но сегодня ночью он убил человека и сжег его дом.
Слова Кучкара снова зажгли ярость в сердце Туламата: эта ведьма еще оскорбляет их и оправдывает своего мужа и брата! Ведь он своими руками вынес тело Турдыкула, его жены и детей из горевшего дома. Их горячая кровь была на его руках! Туламат быстро плеснул керосин в комнату и, не слушая Кучкара, зажег спичку. Жена лавочника громко закричала, заплакали дети, ухватившись за подол ее платья. Умат-палван, стоявший позади Туламата, успел потушить огонь.
– Где твои муж и брат? Скажи, иначе мы растерзаем тебя на части! – гневно обратился он к жене лавочника.
В это время в маслобойне кто-то закричал:
– Эй, люди, сюда!
У Кучкара промелькнула мысль: «Неужели поймали?» Все бросились в ту сторону.
Посмотрев на Умат-палвана, который бежал рядом, наклонив свое тяжелое тело вперед, Кучкар подумал: «Сейчас он их съест!» На низком лбу Умат-палвана собрались морщины, расплющенный нос покраснел.
Когда они подбежали, люди вытаскивали из маслобойни что-то в мешках.
В дверях появился человек с огромным канаром, набитым пшеницей, из-за спины его торчали стволы винтовок. Следом за ним вышли еще шестеро с оружием. Последним протиснулся в дверь маленького роста чернявый джигит с мешком.
– Вот он! – закричали люди. – Бадалшо, расскажи, как ты нашел эти вещи!
Бадалшо до вступления в союз кошчи и получения земли работал у Абдулазиза-лавочника маслобоем. И теперь Кучкар ждал, что скажет этот скромный, молчаливый человек.
Бадалшо поставил на землю мешок, вытер лоб полой своего полосатого халата и снова стал повторять то, что уже говорил до прихода Кучкара.
– Ака, раньше я у Абдулазиза масло сбивал, вы знаете...
Кучкар кивнул головой.
– Я жил в маслобойне и поэтому знаю все как свои пять пальцев. – Он показал растопыренную пятерню. – Недавно я зашел в маслобойню и увидел, что моей комнатушки нет. На том месте, где была дверь, хозяин поставил стену. И теперь я подумал: «Может, за этой стеной курбаши?» Мы сломали ее и увидели мешки с пшеницей. Под ними – сундук. А в сундуке винтовки, патроны, сабли. Вот оно как!
Кучкар взял одну винтовку и стал рассматривать ее со всех сторон.
– Вот этими винтовками мы и уничтожим хозяев, – сказал он.
Кучкар приказал затащить канары с зерном обратно в маслобойню и повесить на дверь замок. Ключ отдал Умат-палвану.
– Это зерно общественное, – сказал он.
Все с этим согласились. Затем тут же на месте Кучкар начал показывать, как нужно обращаться с оружием. Вечером он оставил трех человек в доме Абдулазиза, а вокруг кишлака поставил сторожевых.
Бадалшо неприязненно посмотрел на своего друга, который храпел, обняв винтовку.
– Эй, ака! – стал он тормошить его.
Но тот пробормотал что-то и снова заснул.
С того места, где они лежали, была видна калитка, ведущая из сада Максума в горы. Позади буйно разросшийся клевер. Вдалеке монотонно шумела река. Бадалшо продрог на сырой земле. И, наверное, оттого, что его друг уснул и он остался в одиночестве, в голову лезли всякие мысли. Какие-то знакомые лица мелькали перед глазами. Одно, нежное, ласковое, – лицо девушки. Наверное, она уже замужем, у нее сейчас много детей. Отец ее не подпускал Бадалшо даже близко к своему порогу, говоря, что он нищий и его дочери не пара. Тут Бадалшо вспомнил, что Умат-палван вчера сказал ему: «Хорошую женщину для тебя нашел. Будешь жить у нее». Сегодня должны были получить окончательный ответ. Чтоб сгорели ваши дома, басмачи, вы испортили все эти дела!
Где-то в клевере заквакала лягушка. Приятель Бадалшо, лежавший в яме, все храпел, как будто соревнуясь с лягушкой. Этот храп раздражал Бадалшо.
– Сейчас он не проснется, даже если басмачи снимут с него штаны, – проговорил он. – Смотри, лежит, обняв винтовку, как жену!
Бадалшо встал, потирая затекшую ногу, и вдруг заметил тень возле садовой калитки Максума. Он спрятался за урючину и стал наблюдать. Это была женщина в парандже. Она неслышными, легкими шагами шла по дорожке, часто останавливалась и прислушивалась, оглядываясь вокруг.
– Ну и ну! – сказал про себя Бадалшо. – Как джейран скачет! Или она волшебная?! Что будет делать волшебница у Максума? Наверное, жена кары. Говорят, она стройная! – Огонь прошел по телу Бадалшо.
Он выглянул из-за урючины, осторожно, как кошка, пробрался на дорогу. «Не разбудить ли приятеля?» – подумал он, но сразу же отказался от этой мысли.
– Сам... – прошептал Бадалшо с пересохшим горлом и двинулся следом за женщиной в парандже.
Сабля, висевшая на поясе, волочилась по земле, задевала за траву и кусты, мешала быстро идти. Бадалшо приподнял полы халата вместе с саблей. Но сапоги... вот беда! Никогда не скрипевшие, сегодня они скрипят, как несмазанная телега.
Клеверное поле осталось позади. Остались позади виноградники и джида на берегу ручья. «Ладно, пусть отойдет подальше, я узнаю, кто это!» – подумал Бадалшо. Сердце его громко стучало, словно хотело выпрыгнуть из груди. Вдруг ему в голову пришла мысль: «Может, здесь ее ждет любовник?» Дрожь охватила его, он замедлил шаги. В это время он ощутил ладонью холодное прикосновение сабли. Бадалшо прибодрился. «Ну и что же, если любовник», – сказал он себе. Но удаляться от кишлака ему все же не хотелось. Приблизившись к низкому, обсыпавшемуся от дождей дувалу, он слегка кашлянул. Она испуганно вздрогнула, и, как ему показалось, хотела убежать, но, наверно решив, что это бесполезно, остановилась и оглянулась. Бадалшо кашлянул еще раз. «Я не черт, а человек», – хотел сказать он, но язык не слушался – во рту пересохло. Вот сейчас он подойдет к этой стройной женщине, возьмет ее за мягкие, как пух, руки, обнимет... Ох! Но как только Бадалшо приблизился к женщине, ноги у него подкосились; он остановился и еле слышно начал:
– Душенька, я не черт... – и развел руки, чтобы обнять ее, но в это мгновение почувствовал, что в его грудь вонзился нож...
К утру Бадалшо нашли в винограднике Максума. Он только один раз открыл глаза, чтобы навсегда запомнить тех людей, которые склонились над ним. Бадалшо похоронили рядом с Турдыкулом. Умат-палван сказал людям, которые несли носилки с телом Бадалшо:
– Вчера Турдыкула не стало, сегодня Бадалшо, а завтра-послезавтра настанет наша очередь... – Товарищ Закир-оглы! До каких пор будем спокойно ждать? Вы были в рядах Красной Армии, ведите нас. Или, убив Разыка-курбаши, мы успокоимся, или убитые успокоимся!
Глава четвертая
Бабакул, расстелив палас у шалаша, тоскует в одиночестве. Прямо перед ним Лысая гора – Кашка-тав. Она теперь не сверкает как серебро, а унылой громадой замерла на фоне вечернего неба. В стороне Аксая ярко блестит Венера, она веселится, натягивая месяц как лук. Внизу, в долине, птица исакгой тянет грустную песню. Голос еще одной птицы исакгой слабо слышится с кладбища. Бабакул прислушался к их мелодиям, и у него сжалось сердце. Вспомнил легенду о девушке и юноше, которые были прокляты отцом и превратились в птицу исакгой. Они обречены вечно искать друг друга, но так никогда и не встретиться.
Собака, которая дремала недалеко от шалаша, положив голову на лапы, вдруг вскочила. Бабакул подумал: «Что она учуяла?» Пока он доставал из шалаша охотничье ружье, другие собаки тоже подняли лай. Бабакул осторожно прошел мимо отары, поднялся на холм и увидел четырех всадников. Собаки свирепо лаяли, преграждая им дорогу. Их били кнутами, они отбегали, но, вернувшись, снова бросались, как будто хотели разорвать всадников на куски.
Пока Бабакул раздумывал, отозвать ли собак и что это за гости разгуливают темной ночью, раздался выстрел. Собаки, визжа, рассыпались в стороны. Когда Бабакул подбежал, одна из собак лежала на земле. Всадник, застреливший собаку, спокойно открыл затвор винтовки и выбросил гильзу.
Бабакулу до слез было жаль собаку.
– За что вы убили эту несчастную? – спросил он.
– Ты забыл, что она виновата передо мной, – с угрозой ответил всадник.
Ночь была темная, но Бабакул легко узнал его: это был тот вор, который украл у него ягненка, а потом попал в зубы к собаке.
– Вы отомстили бессловесному животному. Как вам не стыдно! – сказал Бабакул, глядя на свою издыхающую собаку.
– Будь благодарен, что я и тебя не застрелил! – услышал он в ответ.
Всадник, стоявший позади всех, выехал вперед и вмешался:
– Курбаши, родной, не унижайтесь до этого пастуха. Если его застрелить, стадо Максума останется без присмотра.
Бабакул узнал и своего защитника: это же лавочник Абдулазиз, а те два всадника, что позади, – его сыновья.
Всадники взвалили на лошадей четырех жирных баранов, сказав Бабакулу:
– Деньги мы заплатили Максуму. Если кто-нибудь будет спрашивать, не видел ли ты нас, скажи «нет». Понял?..
Когда они уехали, Бабакул с горечью подумал:
«Странные времена настали. Безбожнику говорят: ты неверующий, что с тебя взять, а верующие вон какие дела творят. Люди испортились, что чисто, что погано они не разбирают. Максум говорил, что это признаки конца света. О аллах, прости меня! Все точно так, как он говорил! Чего не хватает Абдулазизу-лавочнику? Ведь люди говорят, что он богаче Максума, только очень скупой, поэтому даже мало ест и плохо одевается. Все, что зарабатывает, он обменивает на серебро и золото. И такой благочестивый мусульманин и почтенный, богатый человек вместе с бродягой-вором крадет у своего наставника баранов. О аллах, какое настало время!»
В то время как Бабакул, сидя в своем шалаше, сокрушался об испорченности нравов, Разык-курбаши, кружась около пика Каракуш, ругал себя за то, что не застрелил пастуха. Что изменилось бы, если одним босоногим на свете стало меньше? «Как бы это милосердие не стоило мне головы», – думал он.
Абдулазиз настороженно смотрел на огромные, как горы, плечи Разык-курбаши, ехавшего впереди.
В этом взгляде были ненависть и страх. Теперь он связан с этим рыжим головорезом. Курбаши завел его в тупик, и только он может спасти.
Наконец они добрались до пещеры в горах, которая служила приютом для Разыка после побега из тюрьмы. Разык и сыновья Абдулазиза, войдя в пещеру, бросились на сухую землю и сразу уснули. Только Абдулазиз не мог заснуть. От долгой езды у него болело в паху, спину ломило.
– Трудность пути – трудность могилы, – шептал он, потирая спину. – Разык говорит, что, если ткани, украденные из кооператива, сшить, как канары, и набить соломой, будут легкие матрасы. Вранье! Легко будет только в могиле.
Тоска не давала уснуть Абдулазизу. Он бросил свой родной дом и нашел себе приют там, где живут дикие звери. Под ним вместо постели камни и песок, вместо подушки под головой седло. Будь проклята такая жизнь! Кому он оставил полную лавку товара?
А золото, серебро и украшения жены, спрятанные в железном сундуке под помойкой? Неужели он собирал их для того, чтобы теперь бросить все и бродить по горам? Сын почтенного Ишана-бобо Максум сейчас спокойно лежит в своем доме. А брат его Фазлиддин-кары устроился секретарем сельсовета. Оба они вошли в доверие советской власти. Ох, и хитрый этот Максум.
Даже застонал от злости и постучал себе по лбу ладонью: «Живешь столько лет на свете, а в голове пусто». Перед его глазами мелькали недавние события: вот он ломает плуг, убивает волов, сбрасывает в уборную зерно. Теперь он понял, что только разоблачил себя этими поступками. Потом Абдулазиз вспомнил, как ругался с председателем комиссии по земельной реформе Кучкаром-коммунистом, как обманул его, сказав, что земли у него меньше, чем сорок танапов. А когда измерили землю, то разоблачили его ложь и отняли землю. Этой ложью он добился лишь того, что Кучкар стал его ненавидеть. И вот тогда-то как снег на голову свалился этот рыжий головорез и потребовал, чтобы он, Абдулазиз, показал ему дом Кучкара, а потом дом Турдыкула,
А что было дальше! Абдулазизу кажется, что он сходит с ума, когда вспоминает эту кровавую бойню. Крик проснувшейся маленькой дочери Турдыкула... Надо было совсем потерять разум, чтобы сбежать с этим проклятым палачом. Если бы остался в кишлаке, кто бы узнал, что он сподвижник Разыка? А теперь все будут подозревать его. Кто убийца? Скажут: Абдулазиз и его сыновья. А настоящего убийцу Разыка они разве во сне видели, откуда им знать! Уважаемый человек, лавочник, стал изгнанником, бродягой. Может быть, и с женой они увидятся лишь на том свете. Ладно, он согласен с тем, что не пойдет в кишлак и никогда не увидится со своей женой, но что будет с зарытыми сокровищами? Серебро и золото так и останется под помойкой? Абдулазиз повернулся с одного бока на другой и застонал. Через некоторое время он постарался успокоить себя: ведь командующий войсками ислама, собирая армию, хочет взять Аксай, и центр района, и даже большие города, и вот тогда...
Когда в предрассветной дымке показались синеватые вершины Кашка-тава, Абдулазиз почти совсем успокоился. Он хотел совершить утренний намаз, но боль в пояснице не позволила ему это сделать, и он уснул.
Так прошла первая ночь в пещере. Весь следующий день они по очереди вылезали из пещеры, ждали, не появится ли подкрепление. Ведь Максум обещал посылать к ним джигитов, которые решат посвятить свою жизнь борьбе с неверными. Но за весь день в «штаб-квартиру» курбаши пришли только двое: зять Максума Баки и его брат.
Разык-курбаши поздоровался с Баки, обнявшись. Они были односельчане. Во время обеда, когда пили украденную в лавке водку, Баки рассказал о своих приключениях. Он вместе с братом избил членов комиссии по распределению земли, которые пришли в их дом, чтобы описывать имущество. Один из членов комиссии получил тяжелые ранения и спустя день умер. Поняв, что им не миновать тюрьмы, братья скрылись.
– В ту ночь, когда я вышел от Максума, постовой преградил мне путь, я его тоже уничтожил! – Морщинистые щеки Баки были красные, как селезенка. Он ударил себя рукой в грудь. – Наше дело такое! Или мы их, или они нас.
Абдулазиз посмотрел на этих опьяневших игроков, которые без конца повторяли «все равно умирать...», и пришел к убеждению, что войско ислама не умножится и не только город, но и Аксай они не возьмут в свои руки. А если выдать Разыка и Баки?! И, подумав так, Абдулазиз поспешил опустить голову, чтобы сидящие напротив не догадались о его мыслях.
Разык-курбаши, с жадностью раздиравший баранью грудинку, вдруг сказал:
– Тебя трясет малярия, лавочник?
– Да, да... это у меня давно...
Сыновья не поняли хитрости и стали уговаривать отца:
– Съешьте горячей шурпы, может быть пройдет.
Абдулазиз заставил себя есть, хотя пища застревала в горле. От этих усилий он вспотел и перестал дрожать, а потом осмелел до того, что бросил взгляд на курбаши, который лежал в глубине пещеры, подложив вместо подушки седло.
Поедая мясо баранов, которых взяли из загона Максума, и запивая его бульоном, поглаживая свои животы, они долго беседовали. Курбаши рассказывал, как он уничтожал красноармейцев, как нападал со своей бандой на кишлаки и, взвалив на лошадей девушек, увозил их в горы, а там устраивал пиршества... Этими разговорами он старался внушить племянникам: «Если будете послушны, вас ждет много приятных и сладких минут».
Абдулазиз, глядя, как жадно слушают курбаши его сыновья, облизывая пересыхающие губы, подумал про себя: «Они еще совсем мальчишки».
Когда все легли спать, курбаши сказал:
– Лавочник, ты иди на дежурство.
Абдулазиза очень обижало то, что свояк презрительно называет его лавочником. «Ладно, унижай, пусть большевики дадут тебе по заслугам», – злобно сказал он про себя. Взяв винтовку, он вышел из пещеры и сел на камень, лежавший перед входом. В голову лезли разные мысли. Но о чем бы он ни думал, перед его глазами стоял железный сундук, зарытый под помойкой. Из пещеры доносился голос старшего сына, он бредил во сне, с кем-то ссорился. «И во сне торгует», – с гордостью прошептал Абдулазиз.
Абдулазиз начал считать по пальцам, сколько дней, как он ушел из кишлака. Когда он подсчитал, сколько мог бы заработать за это время, сердце у него чуть не разорвалось. Пока нет закона советской власти о запрещении частной торговли, почему бы ему не торговать? Вот если бы... Абдулазиз оглянулся на пещеру, сердце у него забилось. Как предать их?.. Турдыкула убил вот этот, постового убил тот, если все это сказать, может быть, его оставят в покое? В прошлый раз, когда схватили Разыка, ведь его же не убили! Абдулазиз поднялся с камня и сунул голову в темную пещеру. Дыхание и сопение там заглушалось громким храпом. По коже Абдулазиза прошла от волнения дрожь. У, этот храп можно узнать из ста тысяч храпов: так храпит только Разык-курбаши. Абдулазиз прислонил винтовку к камню, на цыпочках зашел в пещеру. В темноте не видно было седла и уздечки, но где они лежат, он хорошо знал: еще четыре шага и повернуть налево... В это время что-то заскрипело. Абдулазиз обмер и стал молиться. Еще раз заскрипело. «Будь ты проклята, мышь», – сказал он про себя и облегченно вздохнул. Мышь грызла сухари, которые лежали в углу.
Абдулазиз взял седло и стал спускаться к речке, где паслись лошади. Ноги его дрожали, он спотыкался и падал, но боли от ушибов не чувствовал.
Промелькнула мысль о сыновьях, но вернуться в пещеру у него не хватило духу, и он успокоил себя: «Если разбудить их, то вряд ли они согласятся уйти: ведь дядя обещал им интересные путешествия. Пока он будет разговаривать с ними, Разык может догадаться, и тогда...» Он вскочил на лошадь и несколько раз ударил ее кнутом.
Он не помнил, как добрался до Куксая, пробираясь там, где не ступала нога человека. К утру, если поможет бог, он доберется до Аксая и, не заходя домой, пойдет в местный исполнительный комитет. Он обратится прямо к Кучкару, скажет, где находятся убийцы, и приведет его туда. Он скажет, что они покушались и на него, Кучкара. Этим он сохранит жизнь себе и своим детям, и его торговые дела начнут бурно развиваться. У него будут такие товары, которых нет в кооперативе. Уж если Максум на собрании бедняков сказал, что деление земли происходит по велению бога, то он даже превзойдет его в лести. Затратит пять, нет, три метра красной материи и повесит на своей лавке лозунг: «Да здравствует советская власть, которая дала возможность частной торговли и тем самым улучшила благосостояние народа!..»
Сердце его чуть не разорвалось, когда он услышал из темноты чью-то команду:
– Руки вверх!
Два всадника выскочили из еловой рощи навстречу ему. Ничего не соображая от страха, он закричал им:
– Убийца не я!.. – А когда понял, что жив, что приставленный к груди ствол винтовки еще не выстрелил, стал быстро повторять: – Это не я, это не я!
– Не каркай, как ворона, – сказал один из всадников.
Абдулазиз по голосу узнал бывшего пастуха Максума, казаха Джанизака. А вон тот джигит, могучий как див – сын Умат-палвана Туламат. Оба они из Аксая. Абдулазиз стал обращаться то к одному, то к другому, не зная, как им польстить. В это время подъехала группа всадников. Увидев среди всадников человека в военной форме, он спрыгнул с лошади и потянулся к стремени этого человека.
– Товарищ сын Закира! Товарищ сын Закира! – закричал он.
Начало светать, когда небольшой отряд во главе с Кучкаром на взмокших лошадях приблизился к пещере.
Абдулазиз, сидевший на лошади, указал на черное пятно в горах.
– В пещере остались два моих сына. Да поможет вам аллах, не трогайте их, они не виноваты. Во всем виноват курбаши Разык. Он сказал нам: «Если не пойдете со мной, всех вас зарежу...» – Абдулазиз хотел сказать еще что-то, но вдруг темное пятно в горах сверкнуло и раздался гром.
Абдулазиз лег на шею вздрогнувшей лошади и крикнул: «О аллах!»
Один за другим раздалось еще несколько выстрелов из пещеры. Упала чья-то лошадь. Кто-то выругался.
Кучкар отдал свою лошадь Джанизаку, а сам укрылся за камнем и, сделав руки рупором, крикнул тем, кто был в пещере:
– Не надо зря проливать кровь! Если хотите остаться в живых, то сдавайтесь!
На его предложение те, кто был в пещере, ответили выстрелом. После этого отряд, оставив лошадей, стал окружать пещеру.
Кучкар предупредил своих товарищей, которые стреляли не прицеливаясь:
– Цельтесь на огонь в пещере. – И пополз на четвереньках к большому камню.
Умат-палван почувствовал, что его халат промок от крови, которая стекала из маленькой раны на кончике правого уха.
– Ты еще попадешься мне в руки, – прошептал он и зарядил ружье.
Туламат, укрываясь за большими камнями, подобрался близко к темному отверстию пещеры, которое казалось ему ртом сказочного дракона.
Рассвет беспокоил Кучкара. Перед пещерой, метрах в шестидесяти, была чистая поляна. На ней не было ни еловых кустарников, ни камней. Пока перебежишь эту поляну, даже неприцеленная пуля может убить или ранить. Пробраться в пещеру сверху нельзя, там отвесная скала. Если бы была граната – другое дело. Бросить ее в пасть пещеры, и каменное укрытие перед пещерой и Разык-курбаши со своими джигитами разлетелись бы на куски.
Кучкар установил свою винтовку между рогатками кустарника и приготовился стрелять, как вдруг услышал за спиной чье-то тяжелое дыхание. Оглянувшись, он увидел Умат-палвана. Все лицо у него было в крови.
– Ранило? – забеспокоился Кучкар.
– Да ухо зацепило. Оказывается, в детстве мало драли, – сказал Умат-палван.
Кучкар потянул Умата за кустарник. Вырвав из чапана кусок ваты, он зажег его и приложил к ране, а потом своим платком перевязал ухо. В это время густой туман, поднявшийся с реки, прикрыл их и стал подниматься выше, в горы.
Кучкар понял, что для атаки не может быть более удобного момента, и крикнул:
– Вперед!
Кто-то пробежал мимо него. То здесь, то там слышался топот сапог. Выхватив из ножен саблю, которая осталась на память о Бадалшо, Кучкар устремился к пещере.
Пули со свистом пролетали над его головой. Вот она, эта черная громадная пещера, во рту которой преграда – камень по пояс человека. Кучкар перепрыгнул через него, и в этот миг высокая черная фигура будто выросла перед ним из-под земли. Едва Кучкар успел оттолкнуть рукой ствол ружья, раздался выстрел. Как его учили на военной подготовке, он с силой размахнулся и опустил саблю на голову врага. Перед его глазами мелькнул широко открытый рот, в ушах зазвенел душераздирающий крик.
Кучкар посмотрел под ноги и увидел скорченное тело врага. Человек был мертв, но Кучкару казалось, что он все еще кричит. Недалеко от него сцепился с кем-то врукопашную Туламат. Оба, тяжело дыша, катались по земле. Кучкар как пьяный стоял над ними, не зная, что делать. Подскочивший Умат-палван наступил на руку врага и стал давить ее подошвой, будто перед ним была гадюка.
