Текст книги "Семь чудес (ЛП)"
Автор книги: Стивен Сэйлор
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 24 страниц)
Антипатр резко вздохнул. Его глаза заметались по сторонам.
– Учитель, почему вы обманули меня?
Он прикусил губу. Наконец, он посмотрел мне в глаза: – Это было сделано для твоего же блага, Гордиан. Если бы ты знал, что были времена, когда ты мог бы оказаться в большой опасности.
– Вы хотите сказать, что мне не угрожала опасность, потому что я ничего не знал? Это не ответ, учитель!
– Ты сожалеешь, что отправился в наше путешествие, Гордиан? Хотели бы ты, никогда не покидать Рим, и никогда не увидеть все эти Семь Чудес?
– Это тоже не ответ. Вы обманули меня. Я до сих пор не знаю, чем вы занимались во всех местах, где мы были, я могу только догадываться. Дело не в том, подвергали ли вы меня опасности. Вы меня подставили. Я обманут в пособничестве и подстрекательстве шпиона на службе у врага Рима!
– Рим не воюет с Митридатом…
– Еще нет! – Я покачал головой, едва в силах смотреть на него. – В Великой пирамиде, вы помните, как вы меня назвали? – «Разгадыватель загадок, как и твой отец». Вы сказали, что у меня есть особая способность, дар богов…
– Так и есть, Гордиан.
– И все это время я не видел загадку прямо перед собой! Каким дураком вы, должно быть, меня считаете. Сыплете похвалами мне в ухо а втайне презираете.
– Нет, Гордиан. Это не так.
– Скажите мне одну вещь: все ли знал мой отец?
– О моей миссии? Ничего не знал.
– Вы хотите сказать, что его вы тоже одурачили?
– Я убедил его, что хочу бесследно исчезнуть по своим причинам.
– И он вам поверил?
– Это не такая уж надуманная идея. После определенного возраста многие мужчины питают подобную фантазию, включая твоего отца, я полагаю. Тебе этого пока не понять, Гордиан.
– Потому что я слишком молод?
– В яблочко. Мир не так прост, как ты думаешь. Я обманул тебя? Да. Что же касается твоего отца, то у него были свои негласные причины отослать тебя – он знал, что Рим и его италийские союзники находятся на грани войны, и хотел, чтобы ты из нее выпутался. Так что он воспользовался возможностью, которую я предложил, и не расспрашивал меня так подробно, как ему бы хотелось. Это не выставляет его дураком, а только как заботливым отцом. Что касается выбора, который я сделал, я ни о чем не жалею. Дружба, конечно, важна, Гордиан, но в этом мире есть вещи поважнее. Рим должен быть остановлен. Митридат предлагает единственную надежду. Если бы тебя пришлось держать в неведении, что из того? Тем временем ты отправился в путешествие, о котором большинство мужчин могут только мечтать. Ты следовал своим устремлениям, Гордиан, а я следовал своим.
Я покачал головой. Я искал слова, чтобы возразить ему. Внезапно он оттолкнул меня.
– Отойди, Гордиан, – прошептал он. – Отойди от меня!
Я удивлялся этой резкой перемене, пока не услышал звуки шагов, доносившихся из башни. В то же время тритоны на нижнем яруск начали реветь нестройными нотами.
– Я придумаю, как объяснить свое присутствие здесь и какое-нибудь объяснение тому, что произошло, – прошептал он. – Но для тебя это может быть не просто. Уходи сейчас же! Спуститесь по башне вниз и вернитесь на материк.
– Но как я могу…
– Они подумают, что ты рабочий с маяка. Поторопись!
Группа солдат высыпала на площадку, обнажив при этом мечи. Меня почти не заметили. В зеленой тунике я казался обычным работником, причем довольно молодым. Их внимание привлек Антипатр. Наши взгляды встретились в последний раз, когда он скрылся из виду, окруженный стражниками.
Один из них начал громко расспрашивать его. – Что здесь случилось? Кто упал? Где Анубион?
– Ужасно было видеть такое, – воскликнул Антипатр, – Это совершил какой-то безумец!
Я тихо шагнул к дверному проему и оттуда на лестницу, ведущую вниз. Когда я спускался, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица, мимо меня, поднимаясь по лестнице, прошло большое количество вооруженных людей. Еще больше их поднимались с помощью механической платформы в центральной шахте. Никто не удостоил мне и взглядом.
Я выбрался с Фароса и спустился по длинному пандусу. Тритоны надо мной продолжали реветь. Одни рабочие собрались кучками и возбужденно перешептывались, а другие занялись своими делами, еще не подозревая о том, что произошло. Когда я прибыл, переполненный паром уже отходил. Я был последним, кто поднялся на борт – просто еще одна фигура в зеленой тунике среди многих таких же.
Когда мы отчалили, я вдруг понял, что у меня нет причин бежать с Фароса. Я не сделал ничего плохого. Это Антипатр настоял, чтобы я пошел. Было ли это потому, что он хотел избавить меня от мучительного допроса или потому, что боялся, что я могу сболтнуть лишнее стражникам и разоблачить его как шпиона чужеземного царя? И снова я невольно позволил ему манипулировать собой.
Я повернулся и посмотрел на Фарос. На самом верхнем парапете, среди блеска солдатских касок, я увидел копну седых волос. Это был мой последний мимолетный взгляд на Антипатра.
* * *
Высадившись на пристани, я осторожно сбросил зеленую тунику и направился прямо к жилищу Исидора. Солдаты подошли к дому впереди меня и толпились на улице снаружи. Лучшей демонстрации быстроты и эффективности сигнальной системы Фароса и быть не могло.
Я ушел так быстро, как только мог, не привлекая к себе внимания. В уме я перечислил те немногие вещи, что хранились у меня в комнате. Мне пришлось бы обойтись без них.
Я спал в ту ночь под открытым небом, что не страшно в такое тепло и сухом климате. На следующий день я попытался обдумать свою позицию. Пока Антипатр не упомянул обо мне властям, ни у кого не было оснований связывать мое имя со случившемся на Фаросе. Рабыня Исидора могла его слышать, но женщина больше ничего обо мне не знала. Никто в Александрии даже не знал о моем существовании, кроме профессионального получателя писем и банкира, который держал для меня в доверительном управлении средства моего отца. Как я понял, у меня не было причин бояться властей.
Позже в тот же день я решил нанести визит банкиру, точнее, одному из чиновников, которые встречались с клиентами от его имени. Я опасался, что солдаты царя Птолемея появятся из ниоткуда и схватят меня, но этот человек был счастлив дать мне мизерную сумму, которую я попросил.
– Кроме того, сегодня утром для вас было оставлено сообщение, – сказал он, доставая небольшой свиток папируса, перевязанный ленточкой.
Я пошел на ближайшую лужайку и нашел участок травы рядом с пальмой. К стволу был привязан мул. Его молодой хозяин был поблизости, разговаривая с какими-то мальчишками, так что я выбрал место на противоположной стороне дерева, сел к нему спиной и открыл письмо.
Не было ни приветствия, ни подписи – ничего, что могло бы скомпрометировать нас обоих, если бы письмо попало в чужие руки.
«Надеюсь, ты будешь вспоминать все хорошее, что случалось в наших путешествиях. Забудь все плохое. Если это будет для тебя означает забыть меня, пусть будет так.
Я не буду просить тебя простить меня, потому что это означало бы раскаяние, а я не сожалею о сделанном выборе. Я обещал показать тебе Семь Чудес – я сделал это. Я обещал твоему отцу, что благополучно довезу тебя до конечного пункта назначения – я исполнил его пожелание. Ты скажешь, что я что-то скрывал от тебя, но у каждого человека есть свои секреты, даже у тебя.
Я уезжаю из Египта. Ты меня больше не увидишь, по крайней мере здесь.
Ты можешь остаться в Александрии, если хочешь. Я собирался оставить для тебя несколько драхм у банкира, прибавив их к деньгам твоего отца; но запись о таком вкладе может быть когда-нибудь ошибочно истолкована как платежное доказательство связи между тобой и мной, которой никогда не было. Я бы не хотел, чтобы такое произошло; я думаю, и ты тоже. В конце концов тебе, возможно, придется найти работу, но для такого умного молодого человека, как ты, это вряд ли будет проблемой.
Я уже старый и у меня в запасе может быть осталось несколько лет или даже несколько дней. Но теперь я могу умереть счастливым. Моим давним желанием было увидеть все Чудеса и это желание исполнилось, в немалой степени благодаря тебе. Я не мог бы и мечтать о лучшем попутчике. Возможно, мы начали как учитель и ученик, но в этом путешествии я научился у тебя не меньшему, чем ты когда-то учился у меня. Я горжусь тобой и благодарю тебя.
Сейчас наши пути должны разойтись, но, если это угодно будет богам, мы снова встретимся.
Сожги это письмо после того, как прочтешь его, или брось в море.»
Как я мог уничтожить такое письмо? Хорошо это или плохо, но это была моя последняя ниточка связывающая меня с Антипатром. В оцепенении я положил его на траву рядом с собой. Я закрыл глаза и откинула голову назад, позволяя пятнышкам солнечного света согревать мое лицо. Через мгновение я услышал чавканье и повернул голову как раз в тот момент, чтобы увидеть, как последний кусочек папируса исчезает в пасти мула.
X. Эпилог в Александрии: Восьмое чудо
В течение многих дней гибель людей в огне на Фаросе была предметом всех разговоров в Александрии. Для объяснения ужасных событий выдвигались различные версии, но преобладающей стала следующая: один из рабочих в приступе безумия напал на хозяина маяка и бросил его в огонь, а затем этот же рабочий напал на посетителя, которого сопровождал Анубион, несчастного ученого из библиотеки, проявившего интерес к истории Фароса. Убийства были списаны на действия сумасшедшего; о политике и интригах вообще ничего не говорилось. Время от времени упоминался некий Зотик из Зевгмы, но только как свидетель. Казалось, никто ничего о нем не знал – что неудивительно, подумал я, поскольку такого человека вообще не существовало
* * *
В возрасте семнадцати лет я стал для окружающего мира мужчиной, достаточно взрослым, чтобы носить тогу. Но именно в Александрии я по-настоящему оставил свое детство позади. Трансформация произошла не в одно мгновение, а в течение определенного периода времени. И это началось в тот момент, когда я понял, что Антипатр меня обманул.
Раньше, несмотря на все мои странствия, разгадывание тайн и любовные приключения, я все еще был мальчиком, доверяющим всему миру – или, точнее, верящим, что мир, каким бы огромным он ни был, тем не менее, является понятным местом, восприимчивым к разуму, как и люди в нем. Люди, особенно незнакомые, могли быть загадочными, но это было неплохо; это было поводом для волнения, потому что тайны существовали для того, чтобы их разгадывать, и разгадывание их доставляло удовольствие. У каждой тайны есть разгадка; и из-за самой их близости самые близкие нам люди были наименее загадочными. По крайней мере, так считал я.
«Мир не так прост, как ты думаешь, – говорил мне Антипатр. – И он никогда не будет таким снова».
Мои первые дни и месяцы одиночества в Александрии часто были томительными, но никогда скучными. У меня было ровно столько денег, чтобы прокормиться, а это все, что нужно молодому человеку. Кроме того, как и предсказывал Антипатр, я начал искать работу, идя по стопам своего отца. Он называл себя Искателем, хотя очень часто я ловил себя на том, что играю роль хорька или ласки, роясь в чужом мусоре. Молодому римлянину в оживленном чужом городе все тайны, для разгадки которых меня нанимали, казались экзотическими и заманчивыми – чем грязнее и причудливее, тем лучше.
Я продолжал изо всех сил пытаться примириться с обманом Антипатра. Благодаря нашим совместным странствиям я собственными глазами увидел великолепие греческой цивилизации. Антипатр любил этот мир и отчаянно хотел сохранить его любой ценой. Он был поэтом, который решил посвятить свои последние годы делу спасения грекоязычного мира от господства Рима, чего мог добиться только Митридат, которого он тоже считал греком. Ради этого Антипатр был готов пожертвовать всем остальным, включая мое доверие к нему. Мои чувства по этому поводу менялись день ото дня, иногда от часа к часу.
Однажды вечером, когда начали появляться звезды, я сидел на ступенях Храма Сераписа, глядя поверх города на далекий Фарос, когда меня внезапно посетило сомнение. Оно, должно быть, месяцами теплилось в моем сознании, занесенное туда Никанором. Он был уверен, что Антипатр был предателем их дела – и сказал об этом Анубиону перед тем, как убить того, предав проклятиям “старого сидонца”. Конечно, Никанор был сумасшедшим. Но сумасшедшие не всегда ошибаются.
А что, если Никанор был прав насчет Антипатра?
Возможно ли, чтобы Антипатр был двойным агентом? Может быть, он только притворялся, что поддерживает Митридата, а на самом деле был верен Риму? Если это так, то может ли быть такое, что мой отец знал об обмане и принимал активное участие в нем? А может быть это мой отец был автором этой затеи? Что я на самом деле знал о деятельности и связях моего отца?
Если мой отец действительно работал на римский сенат, а Антипатр был двойным агентом, то они обманули меня оба – конечно, для моего же блага. Я нашел эту запутанную идею одновременно тревожной и несколько утешительной.
«Остановись, Гордиан! Ты начинаешь вести себя так же безумно, как Никанор», – сказал я себе. Но червь сомнения не унимался.
Откуда мне было знать правду? Я молился, чтобы боги сохранили моего отца от всех бед, и чтобы я снова увидел его в Риме. Я молился, чтобы они защитили и Антипатра, чтобы я мог поговорить с ним хотя бы еще раз. Но мир – не надежное место, и молитвы не всегда бывают услышаны. Что, если я никогда не узнаю правду?
Сидя на ступенях храма, я смотрел на непоколебимый свет Фароса – точку устойчивости в неустойсивом мире. Я желал положить конец всем своим сомнениям, зная, что этому не суждено сбыться. Это была зрелость, из которой не могло быть пути назад: знать, что некоторые тайны, возможно, никогда не будут разгаданы, а на некоторые вопросы никогда не получу ответов. Но, тем не менее, мужчина всегда должен быть настойчивым
* * *
«Почему именно семь? – спросил я как-то Антипатра. В то время мне и в голову не пришло спросить: – Зачем вообще составлять список?»
Теперь я знал. Список отделяет то, что есть, от того, чего нет. Список можно запомнить и освоить. Список упорядочивает хаотичную вселенную.
С такими мыслями в голове я стал проводить большую часть своего свободного времени на ступеньках библиотеки, слушая учителей и философов, которые свободно делились своей мудростью со всеми, кто хотел их слушать или осмеливался спорить. Были представлены все научные школы. Я слушал стоиков, скептиков, циников, эпикурейцев и неоплатоников, а также вавилонских астрологов, любящих наблюдать за звездами, и еврейских мудрецов, сочиняющих истории.
По ночам я искал удовольствий плоти. В Александрии их нетрудно было найти.
Мне пришло в голову, что настоящие чудеса, с которыми человек сталкивается на жизненном пути, – это не безмолвные каменные памятники, а его собратья-смертные. Некоторые ведут нас к мудрости. Некоторые доставляют нам удовольствие. Некоторые заставляют нас смеяться. Некоторые наполняют нас ужасом, или жалостью, или отвращением. И вообще не нужно путешествовать по миру, чтобы найти эти чудеса. Они повсюду окружают нас, каждый день.
Но человек, посетивший Семь Чудес Света, никогда не испытывает недостатка во внимании. Как мужчинам, так и женщинам нравилось слушать истории, которые я мог рассказать. В тавернах Ракотиса моя чаша всегда была полна. Теплыми звездными ночами моя постель редко оставалась пустой..
Такова была жизнь, которую я проводил в Александрии: трудолюбивая, интеллектуально стимулирующая и развратная одновременно. По римскому календарю наступил месяц Марсия, а вместе с ним и день рождения Антипатра. Был ли он пьян в стельку, страдая от ежегодной лихорадки своего дня рождения, где бы он ни нахрдился? За этим последовала вторая годовщина его ложной смерти. Потом наступил мой день рождения. Мне исполнилось уже двадцать лет.
Я начал чувствовать себя, осмелюсь это сказать, слегка пресыщенным. Возможно, я путешествовал слишком далеко, видел слишком много. Удовольствия, которые меня забавляли, начали мне надоедать. Еда потеряла вкус, опьянение стало утомительным, и даже плотские наслаждения казались однообразными. Все философы и мудрецы говорили одно и тоже. Сама Александрия – самый космополитичный из городов, центр культуры, маяк всего человечества – стала казаться приземленной и заурядной, просто чуждым мне местом.
А потом …
Однажды я прогуливался недалеко от набережной, проходя мимо рынка, где продавали рабов. Это был не лучший рынок в городе; товар 0десь обычно был второсортным. Некоторых рабов предлагали так дешево, что даже я мог бы позволить себе купить одного, если бы нуждался в слуге и хотел платить за его содержание. Кошка подошла бы мне больше, чем раб, но и того, и другую нужно было бы кормить.
Сперва предложили купить беззубого старого бродягу, который решил отказаться от своей свободы, если кто-нибудь захочет его купить его. Толпа заулюлюкала. Желающих не нашлось. Аукционист аннулировал предложение, и безутешный потенциальный раб побрел прочь. На площадку был выставлен следующий товар.
– Опять не то! – закричал кто-то.
– Она же уже продавалась, – сказал другой. – Разве ее не купили всего несколько дней назад?
– Вчера ее купили, отвезли домой, и вернул на следующий день, – последовал ответ. – Она довольно скандальная особа. Покупателю надо быть с ней осторожным, если только он не захочет, чтобы ему откусили палец
– А выглядит достаточно безобидно. Сразу и не скажешь, что…
– Я всегда говорил, что следует остерегаться не высоких и жилистых.
– А у нее приятная фигура. Могла бы выглядеть хорошенькой, если бы кто-нибудь ее вымыл и расчесал.
– Красота ничего не значит, если рабыня слишком дикая, и ее нельзя приручить.
Аукционист призвал к тишине. Он выглядел несчастным, как будто у него болели зубы: – У меня выставляется на продажу одна рабыня, точный возраст которой неизвестен, хотя вы сами видите, что она довольно молода. Я не буду притворяться, что это новый товар… многие из вас видели ее и раньше. Некоторые из вас даже уже покупали ее и привозили обратно, чтобы продать снова. Ее нынешний владелец осведомлен о проблемном характере этого товара, и поэтому он готов начать торги с очень низкой суммы. и он назвал смехотворно низкую сумму, равную стоимости хлеба на несколько дней.
Впервые я внимательно рассмотрел девушку на подиуме. До этого момента она держала голову опущенной. Теперь она подняла глаза, откинула с лица копну черных волос и вызывающе посмотрела на толпу. Она стояла, поставив одну ногу перед другой и расправив плечи. Ее поза и поведение совсем не были рабскими. Ее темные мерцающие глаза встретились с моими.
Мое сердце забилось. Что-то шевельнулось во мне, чего я никогда раньше не чувствовал.
Я заглянул в небольшой мешочек с деньгами, который был у меня с собой. Какой бы низкой ни была сумма, которую назвал аукционист, мне не хватило нужной суммы.
Аукционист снова повторил цифру. Толпа беспокойно зашевелилась. Но никто не сделал ставки.
– Очень хорошо, – вздохнул аукционист. – Тогда я уполномочен снизить начальную ставку. – И он назвал цифру, которая была вдвое меньше той, которую он называл раньше.
Это была именно та сумма, которая имелась у меня в мешочке. Я пересчитал монеты, чтобы убедиться, затем с трудом сглотнул и снова посмотрел на девушку. В ответ, она уставилась на меня. На ее лице, мне показалось, я прочел следы веселья и презрения. Но это было только на поверхности ее лица, которое видели все. В ее глазах было что-то такое, что мог увидеть только я – выражение одновременно гордое и умоляющее, скромное и требовательное.
Я никогда раньше не делал ставки на рабынь, и медленно поднял руку.
– У нас есть покупатель! – воскликнул аукционист с облегчением и легким удивлением. Многие в толпе подняли брови и покачали головами. Некоторые громко рассмеялись.
Стремясь немедленно завершить сделку, аукционист позвал меня на площадку и потянулся за моим мешочком с деньгами. Пока он пересчитывал монеты, я спросил его, как зовут девушку.
– Имя столь же странное и варварское, как и она сама. На иудейском, кажется: Бетесда (Bethesda).
Глядя на нее, я впервые произнес занятное слово.
– Бетесда, – прошептал я. – Теперь я знаю название Восьмого Чуда Света.
Аукционист посмотрел на меня как на сумасшедшего. Точно также посмотрела на меня и Бетесда.
Так началась следующая глава моей жизни
