Текст книги "Семь чудес (ЛП)"
Автор книги: Стивен Сэйлор
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц)
Наконец, Антипатр остановился. Он вздохнул, закрыл глаза и выпрямил голову. Мы находились посреди того, что когда-то было величественным домом, судя по расположению множества комнат и следам сада с фонтаном в центре. Затем Антипатр запрокинул голову и с закрытыми глазами продекламировал по-гречески:
– Меня звали Родопою, розовощекой, а моя мать Босскою.
И не от болезни мы умерли, и не от меча.
А, когда ужасный Арес принес разрушение в город,
Моя мать прихватила убойный свой нож и веревку.
И с молитвой убила меня, как агнца на закланье.
А, затем и себя, набросив петлю на шею.
Так умерли две коринфянки, нетронутые и свободные,
Смело встречайте конец свой, и прокляните любого, кто вас не поймет.
После его чтения последовала полная тишина, нарушаемая только дуновением ветра в траве. Внезапно я услышал, как кто-то захлопал в ладоши, потом раздались еще несколько хлопков.
Вздрогнув, я повернулся. Ожидал ли я увидеть призраков Коринфа? Правда была более прозаичной: к нам присоединился Тит Туллий со своей компанией.
– Прекрасные стихи! – произнес Туллий. Он повернулся к своим спутникам. – Господа, то, что вы только что слышали, – это вымышленная эпитафия погибшим коринфянкам матери и дочери, сочиненная покойным Антипатром Сидонским. Я собирался сам процитировать ее для вас, но наш уважаемый Зотик на своем родном греческом языком справился с задачей гораздо лучше, чем мог бы я. Это было превосходно, Зотик!
Группа ответила очередной порцией аплодисментов. Никто из путешествующих римлян и понятия не имел, что перед ними стоит сам Антипатр Сидонский.
Обычно Антипатр радовался похвалам своих стихов, но если бы взгляды могли убивать, Туллий упал бы замертво на месте. Не обращая внимания на хмурый взгляд Антипатра, Туллий продолжил то, что он посчитал продолжением лекции в назидание своим товарищам.
– Итак, господа, неужели это действительно то место, где обезумевшая Босска убила свою дочь Родопу, а затем покончила с собой? Вероятно, нет, так как обе женщины, скорее всего, вымышленные образы. Намерение поэта состояло не в том, чтобы увековечить память о двух реальных женщинах, а в том, чтобы напомнить нам о пафосе и ужасе, которые, должно быть, сопровождали тот последний день здесь, в Коринфе, когда римские легионеры под командованием Луция Муммия разрушили стены и по приказу Сената сровняли город с землей, убив мужчин и поработив женщин и детей. У кого есть вопросы?
– Но, ведь другие греческие города тоже присоединились к Коринфу в восстании против римского владычества, – сказал один из мужчин, – и все же они не были разрушены. Почему именно Коринф?
– Во-первых, именно Коринф начал войну, напав на своих миролюбивых соседей, вполне довольных римским правлением, и подстрекая их к восстанию. Кроме того, Сенат никогда не забывал довольно неприятного случая, произошедшего в Коринфе перед восстанием, когда римские послы, проходя мимо частного дома, были облиты фекалиями и мочой. Рано или поздно за такое неуважение приходится платить цену! И, наконец, было решено, что любые будущие восстания в Греции лучше всего предотвращать, подав строгий пример Коринфу. Как вы помните, в том же году вечный соперник Рима Карфаген тоже был полностью разрушен, а его жители порабощены. Как Карфаген был уничтожен на западе, точно так же и Коринф был уничтожен на востоке. Результат: более пятидесяти лет спустя, греческие города остаются под твердым контролем Рима, и я могу добавить, что в значительной степени это им на пользу, поскольку Рим положил конец многовековым кровавым распрям между ними. Иногда, какими бы ужасными ни были последствия, необходимо подавать пример.
Люди вокруг Туллия задумчиво кивнули и что-то проворчали в знак согласия.
– Что за чушь! – пробормотал Антипатр.
– Некоторые считают, – продолжал Туллий, – что, когда какой-либо город прекращает свое существование, в этом замешаны более веские причины. Одни говорят, что разрушение Коринфа было вызвано божественной волей, но другие утверждают, что его собственное безрассудное поведение вполне способно было вызвать падение города без какого-либо вмешательства богов. Никто не может отрицать, что коринфяне увязли в пороках и разврате. Существует теория, что близость к морю, хотя и приносит городу прибыль и богатство от торговли, может также занести пороки роскоши и экзотические соблазны. Мужчины забывают о достоинствах дисциплины и храбрости и вместо этого склоняются к соперничеству в экстравагантных демонстрациях богатства. Тот же упадок поразил Карфаген, еще один приморский город, где любовь к торговле и иностранным товарам сделала людей мягкими. В этом отношении Коринф подвергался, возможно, двойной опасности. имея не один, а два порта по обе стороны перешейка, всего в нескольких милях друг от друга. Он задумчиво кивнул. – Мне вспоминается другой эпитафия Антипатра Сидонского о Коринфе, намекающая на особые отношения города с морем. В этом стихотворении прекрасные нереиды, дочери Океана, оплакивают судьбу города. – Туллий сделал паузу и откашлялся. – Я сейчас процитирую стихотворение – то есть, если Зотик не возражает? – Он улыбнулся, но его риторическая напыщенность предназначалась исключительно для его спутников; он даже не взглянул в сторону Антипатра. – Ну, тогда я начну…
– Где, о Коринф, теперь твоя легендарная красота?
Где зубчатые стены и валы…
– О, право, это уже выше моих сил, чтобы вынести! – сказал Антипатр, повернувшись и зашагал прочь. Я последовал за ним. Смех и остроты римлян, типа: «Глупый старый грек!», звенели в моих ушах.
– Учитель! – воскликнул я, но Антипатр не остановился, а ускорил шаг. Путь становился все круче и круче, когда мы начали подниматься к Акрокоринфу, а он все спешил и спешил. Мы, казалось, шли по тому, что когда-то было ухоженной дорогой, которая огибала крутой склон горы и закруглялась по ее дальнему склону, прежде чем достичь вершины. Дорога превратилась в плохо ухоженную тропинку, петляющую взад и вперед по мере того, как она поднималась вверх по склону. Я начал думать, что Антипатр будет идти до вершины, не останавливаясь, но в конце концов он остановился, чтобы перевести дух. То ли от напряжения, то ли от гнева на римлян, его лицо было ярко-красным.
– Ты знаешь историю о Сизифе? – спросил он меня.
– Имя вроде-бы знакомое…
Он покачал головой, снова встревоженный моим невежеством.
– Сизиф был основателем Коринфа, первым царем города. Каким-то образом он оскорбил Зевса – истории разнятся – и получил ужасное наказание, вынужденный катить валун вверх по крутому склону только для того, чтобы увидеть в конце, как он у него соскальзывает, и снова катится вниз, так что ему приходится повторять эту бессмысленную задачу снова и снова. Некоторые считают, что это тот самый холм, где Сизиф выполнял невыполнимый труд, заданный ему Зевсом. Вот почему он называется Сизифовым склоном.
Я посмотрел вниз на скалистый склон, затем посмотрел вверх. Мы были на полпути к вершине, но самая крутая его часть была еще впереди. Антипатр возобновил восхождение.
Мы миновали разрушенные стены того, что должно было быть крепостью, и, наконец, достигли вершины и остановились на отвесной скале, возвышавшейся над остатками Коринфа. На севере лежало море. Вдалеке виднелись крохотные пристани Лехея, а рядом с ними пришвартованные крохотные римские галеры; стены берегового гарнизона были укомплектованы римскими солдатами, которые были слишком малы, чтобы их можно было различить. Под нами, у подножия утеса, я мог ясно рассмотреть линию старых стен и планировку Коринфа.
Солнце стояло прямо над головой. Из-за резкого света и отсутствия теней все выглядело суровым и немного нереальным, лишенным красок и выжженным теплым сухим ветром. Мне показалось, что из руин внизу я слышу звук, похожий на множество голосов, что-то шепчущих и стонущих. Сами руины, казалось, мерцали под иллюзией, вызванной поднимающейся жарой и высокой травы, шевелившейся от ветра среди камней. Я вздрогнул и почувствовал головокружение от жары.
– Что здесь произошло на самом деле, Антипатр?
Он вздохнул: – По словам нашего друга Туллия, коринфяне сами навлекли на себя ужас истребления. Типичное римское рассуждение: виноваты жертвы!
– Когда коринфяне и их союзники по Ахейскому союзу восстали, они напали на спартанцев, остававшихся верными Риму. Римляне использовали этот инцидент как предлог для полномасштабного вторжения на Пелопоннес – они утверждали, что просто пришли на защиту союзника. Произошло несколько сражений. Ахейский союз был разгромлен, а его лидеры либо убиты, либо покончили жизнь самоубийством. Кульминация произошла здесь, в Коринфе. Город открыл свои ворота в знак капитуляции, но Луций Муммий получил от Сената приказ покарать Коринф в качестве примера. Его воины ворвались в город и полностью его разрушили.
– Мужчины были схвачены и убиты. Женщин обесчещены; если они выживали, их продавали в рабство. То же самое было сделано с детьми. Дома и храмы были разграблены, а затем сожжены. Солдатам было позволено набить карманы всеми драгоценностями и золотом, которые они могли унести, но лучшие произведения искусства были отобраны Муммием и отправлены в Сенат. Рим обогатился сверх всякой меры. Загляните внутрь любого храма в Риме; все лучшие картины и статуи вывезены из Коринфа. И половина из них неправильно помечены, потому что невежественный Муммий не мог отличить статую Зевса от статуи Посейдона!
Антипатр надолго задумался: – Есть картина художника по имени Аристид, потрясающая работа. Геракл в агонии пытается сорвать отравленную рубашку, подаренную ему женой, которая думала, что волшебное одеяние просто сделает его верным супругом. На заднем плане Деянира в ужасе от того, что она сделала. Коварный кентавр Несс наблюдает за происходящим из своего укрытия в лесу и смеется. Когда я был мальчишкой, мой отец взял меня с собой посмотреть на эту картину здесь, в Коринфе. Как очаровал и в то же время испугал меня этот образ! Я никогда этого не забывал. А уже потом, несколько лет назад, мне довелось зайти в один из храмов в Риме, и там, в притворе, я снова увидел ее, не копию или подражание, а саму картину Аристида! Именно тогда нахлынули мои детские воспоминания о Коринфе. Именно тогда я и написал это стихотворение.
Антипатр подошел к самому краю пропасти. Я затаил дыхание, опасаясь, что, порыв ветра может сбить его с ног, но не осмелился его прервать. Слова, которые звучали напыщенно и пусто в устах Туллия, зазвучали совершенно иначе из уст Антипатра.
– Где, о Коринф, теперь твоя легендарная красота?
Где зубчатые стены и валы, храмы и башни?
Где те люди, жившие в твоих стенах?
Где те матроны, молящиеся в твоих священных беседках?
Город Сизифа, от тебя не осталось и следа.
Война захватывает, пожирает и отнимает все.
Только дочери Океана оплакивают тебя.
Соленые слезы нереид захлестывают одинокий берег.
Я подошел к Антипатру. Вместе мы смотрели на исчезнувший Коринф, а в ушах у нас стонал ветер. Мое внимание привлекло какое-то движение среди руин. Это была компания Туллия – по крайней мере, я так полагал. Крошечные фигурки были слишком далеко, чтобы их можно было разглядеть отчетливо, но среди них мне показалось, что я узнал Туллия по его рыжим волосам и взъерошенной бороде. Они больше не стояли отдельной группой, слушая Туллия или переходя за ним с места на место. Казалось, они копаются в щебне и ворочают камни, но с какой целью я не мог себе представить. Я хотел спросить Антипатра, но мысли его был в другом месте, и я не хотел отрывать его от них, обращая его внимание на Туллия.
Ветер продолжал усиливаться. Антипатр, наконец, отступил от пропасти, и мы начали спускаться вниз по склону.
По пути вниз, немного в стороне от тропы, я заметил какие-то развалины, ускользнувшие от моего взора при подъеме. Их увидел и Антипатр, и мы сошли с тропы, чтобы рассмотреть их поближе.
Самые большие из руин когда-то были небольшим храмом или святилищем. Барабаны упавшей колонны валялись среди рухнувших камней, а в сильно потертой картине на фрагменте стены Антипатр утверждал, что узнал образ Персефоны, жены Аида и царицы подземного царства.
– Неужели ты не видишь ее царственной повязки, Гордиан, и веялки в ее руках? Крестьяне используют такое орудие для просеивания зерна. Персефона использует его, чтобы отсеивать мертвых, когда они спускаются в Аид, определяя, что одни души являются пшеницей, а другие – плевелами. Подобные церемониальные веера используются в ритуалах в священных местах по всей Греции.
– Что происходит на этих ритуалах?
– Ни один мужчина не знает этого, поскольку все там делают женщины. Считается, что они взывают к силам подземного мира.
– Но это же колдовство, а не поклонение.
Антипатр пожал плечами: – Кто скажет, где кончается одно и начинается другое?
Рядом были остатки нескольких других небольших построек. Антипатр предположил, что они могли использоваться в качестве столовых и залов для собраний женщинами, поклонявшимися в святилище Персефоны. Все здания рухнули, кроме одного, наполовину заваленного щебнем, но с крышей, оставшейся целой. Оно было не больше, чем лачуга с дверью и окном. Антипатр толкнул дверь, и мы вошли внутрь.
Было нормально, что воздух в комнате должен быть прохладным, но мне это казалось неестественным. На первый взгляд темная маленькая комнатка казалась пустой. Но когда мои глаза привыкли, я увидел несколько предметов, разбросанных по подставкам: глиняные лампы, курильницы и несколько тонких сплющенных кусков черного металла. Я взял один из них в руки, удивленный тем, насколько он тяжелый и насколько мягкий. Металл легко гнулся.
– Положи это на место! – сказал Антипатр.
Его тон был так настойчив, что я сразу же это сделал. – Что это?
– Лист свинца для письма. Разве ты не понял, где мы? Мы наткнулись на логово ведьмы!
Я осмотрел комнату; – Вы уверены? Мы ведь в глуши. Зачем кому-то…
– Римляне разрушили ее святилище, но это место до сих пор является священным для Персефоны. Женщины Коринфа, должно быть, веками практиковали здесь магию. С тех пор, как Ясон вернул ведьму Медею из Колхиды и сделал ее своей царицей, в Коринфе появились ведьмы.
– Но Коринфа больше не существует.
– И все же ведьмы знают. Эти вещи были использованы в последнее время. Видишь пепел в курильницах? Видишь темные пятна на потолке от дыма ламп? Они встречаются здесь по ночам. Кто-то читает заклинания. Посвящая заклинания силам тьмы, они острием лезвия выцарапывают проклятия на свинцовых табличках, которые затем кладут рядом с человеком, которого хотят уничтожить.
– Но все они пусты, кроме вот этой.
Я подобрал лежавшую отдельно от других табличку. Корявые буквы было трудно прочитать, особенно при тусклом свете, но греческий язык был прост. – Ананке, я обращаюсь к тебе. Мойра, я обращаюсь к тебе. Египетская Могущественная Богиня Уфер, я взываю к тебе. Уничтожьте моего врага Евдокию! Уничтожьте ее полностью, от волос на голове до ногтей на пальцах ног. Набейте ей рот опилками. Наполните ее утробу песком. Наполните ее вены черным гноем и уксусом. Заставьте ее… И тогда все кончится, вот так…
– Положи эту штуку на место, Гордиан!
– Но почему она все еще здесь?
– Кто знает? Возможно, проклятие было прервано, или заклинание пошло наперекосяк, или человек, проклинавший Евдокию, передумал. А теперь положи ее туда, откуда взял, и немедленно пошли отсюда.
Я бы остался подольше, заинтересовавшись, не найдутся ли еще какие доказательства магии, но Антипатр настоял, чтобы мы ушли. Выйдя из холода и тьмы, я был ослеплен резким солнечным светом. Удушливые волны жары поднимались от усыпанного камнями склона холма.
– Когда за нами вернется извозчик? – сказал Антипатр. – С меня хватит! Я уже насмотрелся на Коринф.
Солнце стояло еще высоко в небе, когда мы добрались до места, где должны были подождать извозчика. Антипатр нашел тенистое место под оливковым деревом и вздремнул. Я сидел, оперевшись спиной на ствол, и слушал стрекотание цикад в траве.
В какой-то момент на дороге показался римский солдат верхом на лошади. Его шлем мешал мне увидеть его лицо, пока он шутя не отдал мне салют и не заговорил. – Что, изнываешь от жары?
Я понял, что это был Маркус, солдат из таверны, который высмеивал своего товарища за то, что он так боялся ведьм. – Что ты здесь делаешь? – спросил я, понизив голос, чтобы не разбудить Антипатра.
– Просто брожу по окрестностям. – Маркус легонько пнул своего скакуна и потихоньку поскакал дальше. Лошадь и всадник вскоре скрылись за невысоким холмом.
Время от времени мне казалось, что я слышу звуки, доносящиеся из руин, – разговоры людей и лязг металлических предметов, ударяющихся о камни. Возможно ли, что Туллий со своими спутниками все еще разнюхивали руины? Если да, то чем они могли быть заняты? Я подумал было пойти их искать, но решил, что оставлять Антипатра одного было бы безответственно. Мне также пришло в голову, что, возможно, звуки, которые я слышал, исходили вовсе не от римлян, а от призраков исчезнувшего Коринфа. Конечно, глупая идея, я не сомневался, но я остался сидеть на месте.
Как и Антипатр, я насмотрелся на это пустынное, унылое место. Я был рад, когда повозка, наконец, прибыла, чтобы отвезти нас обратно в гостиницу в Лехее.
* * *
Мы с Антипатром поужинали рано. Прежде чем лечь спать, мы договорились, что на следующее утро нас отвезут в порт Кенхрея на противоположной стороне перешейка, где возница был уверен, что мы сможем нанять небольшое судно, которое довезет нас до Пирея, порта Афин. Как только я положил голову на подушку, я услышал, как Туллия со своими спутниками спускается вниз, громко разговаривая и смеясь. Я опасался, что их кутеж не даст мне уснуть, но как только я закрыл глаза, я сразу же заснул.
Я проснулся на рассвете. Кошмары облепили меня, словно саваном. Чем были забиты мои мысли? Ведьмами и проклятиями, без сомнения, но в голове у меня была такая каша, что я не мог ничего вспомнить. Я пожалел, что накануне вечером выпил так много вина, а потом вспомнил, что за обедом выпил всего одну чашку, да и то, разбавленного водой. Рядом продолжал храпеть Антипатр.
Я встал с кровати, чувствуя себя немного не в своей тарелке, и открыл простой замок на двери, затем спустился по лестнице, гадая, не зашевелились ли еще Гней или Исмена. Во рту у меня пересохло, и мне захотелось выпить воды.
Я дошел до подножия лестницы, пересек маленькую прихожку, и вошел в таверну. То, что я увидел, поначалу сбило меня с толку – мой разум не мог ничего понять. Затем я отшатнулся назад, вырвав и схватившись за живот.
Комната представляла собой сцену ужасной бойни. Тела лежали грудами, залитые кровью. Среди них я увидел Тита Туллия. Его голова была запрокинута, глаза и рот широко открыты, конечности искривлены. Ему перерезали горло. Передняя часть его туники была настолько пропитана кровью, что не осталось и следа от ее первоначального цвета.
Даже будучи зрителем на гладиаторских играх, я никогда не видел столько смертей в одном месте. Подавив тошноту, я пересчитал тела. Их было двенадцать. Вся компания римлян лежала мертвая на полу таверны. У каждого из них было перерезано горло.
Я побежал наверх, чтобы разбудить Антипатра. Он цеплялся за сон, но, наконец, мне удалось его разбудить. Он казался сбитым с толку и шатался на ногах, как и я после пробуждения. К тому времени, как мы спустились вниз, встал и трактирщик. Он стоял в таверне, глядя на резню и качая головой.
– Это как поле битвы, – прошептал он.
– Великий Зевс! – воскликнул Антипатр. – Они все убиты. Гордиан, ты слышал что-нибудь прошлой ночью?
– Я спал как убитый.
– Я тоже. Но как мог такой шум не разбудить нас? Должно быть, происходила борьба. Наверняка, эти люди кричали.
Я нахмурился: – И все же я не вижу признаков драки. Никаких опрокинутых скамеек, ничего сломанного и никакого обнаженного оружия. Как будто они подчинились тому, что с ними сделали.
– Или были застигнуты врасплох, – сказал Антипатр. – Кто был здесь прошлой ночью, Гней?
– Только эти люди, больше никого.
– А, солдат из гарнизона не было?
Трактирщик покачал головой.
– А как насчет твоей служанки?
– Исмена, конечно, была здесь.
– Где она сейчас? – сказал Антипатр.
– Я не знаю. На ночь она возвращается домой в свою маленькую хижину на окраине города. Но она жаворонок. Она обычно появляется в таверне до того, как я встаю.
– Может быть, с ней что-то случилось, – произнес Антипатр.
– Или, возможно, она сбежала, – сказал я. – Гней, как ты считаешь, Исмена могла…
Гней фыркнул: – Если ты думаешь, что Исмена сыграла в этом какую-то роль, ты сошел с ума. Зачем ей причинять вред этим мужчинам? Зачем ей это нужно?
Я подумал о том, как Туллий говорил о разрушении Коринфа, унижая его жителей и обвиняя их в собственной гибели. Антипатр был оскорблен его замечаниями. Кого еще оскорбил Туллий, здесь, в таверне, или где-то еще? Были ли призраки Коринфа причастны к возмездию из-за его клеветнических высказываний? В ужасе от необъяснимой бойни мое воображение разыгралось.
Антипатр предложил более простой мотив; – Возможно, их ограбили.
Гней побежал наверх и вернулся через несколько мгновений. – Их комнаты кажутся нетронутыми. Их вещи на месте. – Он покачал головой. – Нужно сообщить командиру гарнизона. Я сам пойду к нему.
Не желая оставаться в комнате, полной трупов, мы с Антипатром ждали снаружи на улице, пока не вернется трактирщик. За ним последовал отряд вооруженных солдат, марширующих строем. Собаки взвизгнули и разбежались при их приближении. Среди мужчин я узнал Маркуса и его мнительно-суеверного друга Люция. Ими командовал седовласый офицер со слабым подбородком и патрицианской осанкой.
Офицер внимательно посмотрел на Антипатра и меня: – Вы двое свидетели?
– Я нашел тела, – сказал я. – Но мы ничего не видели.
– Я сам буду судить об этом. Квинт Менений, командующий гарнизоном в Лехее. – представился он. – А ты кто?
– Я Гордиан из Рима. Это мой старый наставник, Зотик. Мы только что вернулись с Игр в Олимпии. Сегодня утром мы собирались пересечь перешеек и сесть на корабль в Кенхреях…
– Нет, только не сегодня. Покажи мне тела убитых, центурион Гней, – сказал он, удостоив трактирщика любезностью назвать его старым воинским званием. – А вы двое, пойдемте со мной. У меня могут быть к вам еще вопросы.
Квинт Менений, несомненно, был свидетелем и более кровавых зрелищ за годы военной службы, но, когда он увидел кровавую бойню в таверне, у него перехватило дыхание и он содрогнулся.
– Все эти люди были твоими гостями здесь, в гостинице, центурион Гней?
– Да.
– Их ограбили?
– Их комнаты кажутся нетронутыми. Я не знаю их личностей.
– Люций! Маркус! Осмотрите тела. Посмотрите, не найдете ли вы у них кошельки для монет.
Переходя от трупа к трупу, оба солдата обнаружили на каждом небольшие мешочки с деньгами, которые, по-видимому, все были целы.
Командир нахмурил брови; – Никакого ограбления? Тогда почему их убили? И как это было сделано, без борьбы? – Он покачал головой. – Верните кошельки туда, где вы их нашли, ребята. Это римские граждане. Потребуется тщательная инвентаризация имущества каждой жертвы в интересах следствия. – Он произнес последнее слово с каким-то страхом и вздохнул, будто уставший от горы отчетов, которые ему придется заполнить.
Сунув кошелек туда, где он его нашел, Люций внезапно отпрянул.
– Что ты там увидел, солдат? – спросил Менений.
В тот же момент краем глаза я заметил Маркуса, возвращавшего кошелек, к телу Тита Туллия, но мне показалось, как он вынул что-то из маленького кожаного мешочка? Я не был уверен, и никто другой, казалось, этого не заметил. Тут я отвлекся, ибо Люций, ранее отступивший, теперь осторожно потянулся к чему-то под телом у своих ног, потом отдернул руку, как ошпаренный.
– Клянусь Гераклом, парень, что там? – Переступая через трупы, Менений наклонился и вытащил из-под тела тонкий плоский предмет. Это была свинцовая табличка, которую я вчера видел в логове ведьмы.
Менений услышал мой вздох. Он бросил на меня острый взгляд, затем снова обратил внимание на табличку, щурясь на буквы, процарапанные на свинце. Фыркнув, он резко пересек комнату и сунул табличку мне в руки. – У тебя молодые глаза… и ты, кажется, знаешь, что это такое. Прочти вслух.
Я просмотрел слова. Волосы у меня зашевелились от увиденного. – Я не уверен, что должен.
– Читай!
Я сделала глубокий вдох. – Ананке, я обращаюсь к тебе. Мойра, я обращаюсь к тебе. Египетская Могущественная Богиня Уфер, я взываю к тебе. Сразите этих нечестивых римлян! Лишите их жизни и позвольте им присоединиться к мертвым, которых они порочат. Вскройте им глотки и дайте крови жизни хлынуть из них…
Люций издал сдавленный крик и начал трястись. Он выглядел так, словно вот-вот вылетит из комнаты. Только горящий взгляд командира сдерживал его.
– Продолжай! – закричал Менений.
– Уничтожь этих римлян, Ананке. Уничтожь их полностью, Мойра. Уничтожь нечестивцев оболгавших мертвых, египетская Могущественная Богиня Уфер …
Люций начал качаться. Его глаза закатились. Он рухнул на пол среди мертвых тел.
– Клянусь Гераклом, человек потерял сознание! – с отвращением сказал Менений. Он приказал паре своих солдат заняться Люцием, а затем выхватил у меня свинцовую табличку. – Колдовство! заявил он. – Местные женщины все занимаются этим. Это дело рук твоей служанки, центурион Гней?
Трактирщик оглянулся на него, потеряв дар речи.
– Все выяснится на следствии. – Менений вздохнул. – Придется собрать местных женщин и заставить их говорить. Извлечение улик из женщин, подозреваемых в занятиях магией, – грязное дело, вряд ли подходящее занятие для римских солдат, но такая уж у нас гарнизонная жизнь! – Он приказал солдатам убрать тела из комнаты и провести опись их вещей, а затем попросил трактирщика показать ему комнаты мертвецов. Нас с Антипатром на время отпустили.
Пока Антипатр вышел наружу, сказав, что ему нужен свежий воздух, я отвел Маркуса в сторону. – Твой друг Люций был в ужасе, когда я прочитал это проклятие.
Маркус ухмыльнулся. – Он бы спрятался за свою тень, если бы подумал, что в комнате находится ведьма.
– Значит, ты не думаешь, что то, что здесь произошло, было результатом проклятия?
Он пожал плечами; – Кто это знает? Командир определит, кто или что убило этих людей.
– Что ты взял из кошелька Туллия?
Вопрос застал его врасплох. Он попытался изобразить невинный вид. Я сделал вид, что не совсем был уверен в том, что видел. Я не сводил с него взгляда, и Маркус уступил. Криво улыбнувшись и пожав плечами, он извлек искусно сделанное бронзовое изображение Геракла размером с человеческий палец.
– Ты ведь никому не скажешь? – сказал он.
– Как ты думаешь, откуда у Туллия взялась такая штука?
– Возможно, он привез его с собой, как талисман.
– Тогда ему это не помогло, – сказал я. – Не возражаешь, если я оставлю его себе?
Какое-то время Маркус сохранял свою добродушную маску, а затем резко сбросил ее. – Если я откажусь, полагаю, ты сообщишь командиру, а? – Он посмотрел на меня. – Ладно, давай, бери. Но, это делает тебя таким же вором, не хуже меня. Я полагаю, в каждом из нас есть немного дерьма, а? А теперь, если ты не возражаешь, у меня есть работа.
Маркус присоединился к остальным в ужасной работе по перетаскиванию мертвых тел.
* * *
Несмотря на то, что мы рассказали ему все, что знали, Менений не позволил нам с Антипатром уехать, пока не состоится дознание. Возница отказался больше оставаться и рано утром следующего дня отправился домой в Олимпию со своей повозкой.
Трудно было найти более скучное место, где можно было бы застрять. Целого дня изучения руин Коринфа мне вполне хватило. Сам по себе Лехей мало что мог предложить, кроме таверны, в которую я уже не мог войти, не испытывая тошноты. Пыльные, скудно набитые лавки, сгрудившиеся вокруг гарнизона, ничем меня не соблазнили; как и бордель на набережной, судя по изможденным женщинам, которые приходили и уходили через черный ход.
С другой стороны, казалось, что дознание будет проведено в ближайшее время. Дела у Исмены, служанки таверны, шли не очень хорошо. При обыске в ее маленькой хижине были обнаружены предметы, используемые в колдовстве, – те же лампы, курильницы для благовоний и пустые свинцовые таблички, которые мы с Антипатром обнаружили в логове ведьмы на Сизифовом склоне, а также небольшие свинцовые ящики с деревянными куклами, которые, согласно Антипатру, также можно было использовать для заклинаний. Очевидно, Исмена была ведьмой и, вероятно, написала табличку с проклятиями, обнаруженную в таверне, но ее нигде не было. Солдаты обыскали каждый дом в окрестностях и допросили всех местных жителей. Исмена как в воздухе растворилась.
По словам Гнея, все местные жители были согласны с тем, что римлян убило колдовство. При отсутствии доказательств обратного казалось, что командующий тоже был готов согласиться с этой идеей.
– Неужели вы действительно верите, что все эти люди были убиты проклятием? – спросил я Антипатра. Мы сидели в тени смоковницы у корчмы, терпеливо выдерживая дневной зной вместе с собаками, лежащими в пыли неподалеку.
– Ты сам читал табличку, Гордиан. Она призывала силы необходимости и судьбы, а также этой египтянки Уфера, кем бы она ни была, вскрыть им глотки. Не так ли это и произошло, посреди ночи, без сопротивления со стороны пострадавших и так тихо, что ни тебя, ни меня ничего не разбудило? Для меня это звучит как колдовство. – Антипатр вздрогнул. – Что это у тебя в руке?
Я рассеянно вытащил маленькую фигурку Геракла, взятую у Маркуса, и тер ее пальцами. Скрывать ее уже было бессмысленно, поэтому я объяснил Антипатру, как она у меня оказалась.
– Я посчитал, что должен отдать ее их командиру, чтобы он вернул в собственность Туллия, но получается как-то неловко. Если я скажу ему, что ее взял Маркус, его наверняка выпорют, а то и похуже. Но если я скрою от командира правду, он может подумать, что я сам украл ее. А, если я скажу, что просто нашел ее, как мне объяснить, что я знаю, о ее принадлежности Туллию?
– Ты уверен, что она принадлежит ему?
– Она была в его кошельке.
– Дай мне взглянуть поближе. – Антипатр стал рассматривать фигурку под пятном солнечного света. – Эта вещица коринфская. Мастера по бронзе славились здесь изготовлением подобных миниатюр. Видишь пятнистую поверхность, темно-красную и зеленую? Это особая патина, которую они разработали, которой нет ни в одном другом бронзовом изделии. А вот это клеймо внизу – это знак одной из самых известных коринфских мастерских.
