Текст книги "Семь чудес (ЛП)"
Автор книги: Стивен Сэйлор
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 24 страниц)
Сэйлор Стивен
Семь чудес
При попутном ветре Аполлоний и его ученик Дамис прибыли на Родос. Когда они приблизились к Колоссу, Дамис воскликнул: “Учитель, может ли что-либо быть более великим, чем это?” На что Аполлоний ответил: “Да, человек, который обладает мудростью, здравым умом и крепким духом”.
Филострат
Жизнь Аполлония Тианского, 5:21
Содержание
Эпиграф
Карта: Мир семи чудес света
I. Прелюдия в Риме: Мертвец, которого не было
II. Кое-что связанное с Дианой (Храм Артемиды в Эфесе)
III. Вдовы Галикарнаса (Мавзолей)
IV. O Tempora! О нравы! Олимпиада! (Статуя Зевса в Олимпии)
V. Интерлюдия в Коринфе: Проклятие ведьмы
VI. Монументальная Галлия (Колосс Родосский)
VI. (Дополнительная глава) Недоразумение в Тире
VII. Стикс и камни (Стены и Висячие сады Вавилона)
VIII. Возвращение мумии (Великая пирамида Египта)
IX. Они делают это с помощью зеркал (Маяк Фароса)
X. Эпилог в Александрии: Восьмое чудо
Хронология
Примечание автора: В поисках семи чудес света
Об авторе
I. Прелюдия в Риме: Мертвец, которого не было
– Теперь, когда ты мертв, Антипатр, что ты собираешься делать?
Отец рассмеялся собственной шутке. Он прекрасно знал, что задумал Антипатр, но не удержался от парадоксального оборота речи. Головоломки были страстью моего отца, а их решение – его профессией. Он называл себя Искателем, потому что люди нанимали его, чтобы выяснить правду.
Неудивительно, что старый Антипатр ответил стихотворением, сочиненным тут же; ибо да, Антипатр, о котором я говорю, был Антипатром Сидонским – одним из самых прославленных поэтов в мире, прославившимся не только изяществом своих стихов, но и почти волшебным способом, которым он мог сочинять их экспромтом, словно взятыми из эфира. Его стихотворение было, конечно, на греческом языке:
"Я умер в свой рожденья день,
Поэтому я покидаю Рим.
Сейчас у сына твоего такой же день рожденья
И не пора ли нам покинуть вместе этот дом?"
Вопрос Антипатра, как и вопрос моего отца, тоже был чисто риторическим. В течение нескольких дней мы со старым поэтом готовились вместе покинуть Рим в этот день. Он улыбнулся мне: – Кажется несправедливым, мой мальчик, что твой день рождения будет омрачен моими похоронами.
Я подавил желание поправить его. Несмотря на его застарелую привычку обращаться ко мне как к мальчику, на самом деле я уже был мужчиной, и стал таковым ровно год назад, с тех пор, как надел свою мужественную тогу, когда мне исполнилось семнадцать: – Как еще можно лучше, учитель, отпраздновать мой день рождения, чем отправиться в путешествие, о котором большинство людей могут только мечтать?
– Хорошо сказано! – Антипатр сжал мое плечо. – Не каждый молодой человек может рассчитывать увидеть своими глазами величайшие памятники, когда-либо воздвигнутые человечеством, и в компании величайшего поэта мира. – Антипатр никогда не отличался скромностью. Теперь, когда он умер, я полагаю, у него не было причин быть мертвым.
– И не всякий человек удостаивается чести увидеть собственную погребальную стелу, – сказал мой отец, указывая взмахом руки на предмет, о котором говорил.
Мы втроем стояли в саду дома моего отца на Эсквилинском холме. Небо было безоблачным, а воздух был теплым для мартовского месяца. Перед нами, только что доставленная из мастерской скульптора, стояла мраморная загадка. Это была погребальная стела для человека, который был жив. Прямоугольная табличка была изящно вырезана и ярко раскрашена, а ее высота составляла всего около фута. Позже его поместят на гробницу, предназначенную для праха покойного, но сейчас она стояла на ящике, в котором была доставлен.
Антипатр задумчиво кивнул: – И не у каждого человека есть возможность спроектировать собственный памятник, как у меня. Тебе не кажется, что это слишком непочтительно, Искатель? Я имею в виду, мы не хотим, чтобы кто-нибудь посмотрел на эту стелу и понял, что это розыгрыш. А если кто-нибудь заподозрит, что я инсценировал собственную смерть…?
– Перестань волноваться, старый друг. Все идет так, как мы запланировали. Пять дней назад я записал твою смерть в реестр храма Либитины. Благодаря богатым матронам, посылавшим рабыню для проверки списков несколько раз в день, весть о твоей кончине распространилась по Риму за считанные часы. Люди предположили, что твой старый друг и покровитель Квинт Лутаций Катул, должно быть, станет владельцем твоих останков и будет отвечать за организацию похорон. Когда выяснилось, что такой скромный гражданин, как я, был назначен душеприказчиком по твоему завещанию, и что твои останки должны быть выставлены в вестибюле моего дома, люди просто не поверили. Но так оно и было. Я вызвал гробовщиков, чтобы они омыли и надушили тело, купил цветы, веточки кипариса, благовония, и очень изящные носилки – твои пожелания предусмотрели все необходимые расходы, – а потом я выставил твой труп на обозрение в вестибюле. А какую явку мы получили! Все поэты и половина политиков Рима пришли засвидетельствовать свое почтение.
Антипатр криво усмехнулся: – Моя кончина позволила тебе познакомиться с самыми знатными людьми Рима, Искатель, как раз из тех, которых всегда пытаются затащить в суд за убийства друг друга. Осмелюсь предположить, что это может оказаться для тебя неожиданной удачей – встретить так много новых потенциальных клиентов!
Мой отец кивнул: – Кажется, все приходили, кроме Катула. Как ты думаешь, твой патрон дуется, потому что в завещание ты не назвал его душеприказчиком?
– Скорее всего, он откладывал, ожидая до сегодняшнего дня, желая засвидетельствовать свое почтение в день похорон, чтобы его визит был как можно более заметным. У Катула возможно душа поэта, но у него манеры политика…
Антипатр замолчал, услышав стук в парадную дверь.
– Вон, еще кто-то стучит. Я немедленно исчезаю. – Антипатр поспешил к серытной двери, ведущей в узкую комнату рядом с внутренним двориком, где крошечная трещина в стене служила глазком и позволяла ему наблюдать за всем происходящим.
Мгновением позже в саду появился привратник моего отца – единственный раб, который у него был в то время.
– К вам посетитель, хозяин, – прохрипел Деймон. Постоянный поток стучащих довел беднягу до отчаяния. Он откашлялся, и я увидел, как он сосредоточился, решив правильно произнести имя: – Линт Квитаций Катул, бывший консул Республики, прибыл засвидетельствовать свое почтение покойному.
– Думаю, ты имеешь в виду Квинта Лутация Катула, – снисходительно сказал мой отец. – Пойдем, сынок, поприветствуем консула.
Мужчине во внутреннем дворике было около шестидесяти лет. Как мой отец и я, он был одет в черную тогу, но на ней была вышита пурпурная лента, подчеркивающая его статус сенатора. Десять лет назад Катул служил консулом и командующим легионами; именно его армия уничтожила кимвров в битве на Раудинской равнине. Но Катул был также культурным и образованным человеком, и, как говорили, имел восприимчивый характер. Он стоял прямо перед погребальным ложем, скрестив перед собой руки.
Отец представился, и я тоже, но Катул, казалось, меня почти не заметил.
– Ваше выдающееся присутствие украшает мой дом, консул, хотя я сожалею о печальном событии. Вы пришли одни?
Катул поднял бровь: – Конечно нет. Я оставил свою свиту снаружи, чтобы провести минутку наедине со своим старым другом, так сказать, лицом к лицу. Но, увы, его лицо закрыто. – Катул указал на восковую маску, закрывавшую лицо трупа. – Правда ли, что его черты были сильно повреждены при падении?
– Боюсь, что да, – сказал отец. – Гробовщики сделали все, что могли, чтобы привести его в презентабельный вид, но повреждения были таковы, что я решил, что предпочтительнее скрыть травмы. Обычно посмертная маска делается по прямому отпечатку лица в состоянии покоя. Но в данном случае я нанял скульптора для создания подобия. Маска будет использоваться в похоронной процессии, как обычно, но до тех пор я поместил ее на его лицо. Я думаю, что гример проделал очень хорошую работу, не так ли? Это действительно похоже на Антипатра, лежащего с закрытыми глазами, как будто он спит. И все же, если вы хотите взглянуть на его лицо...
Катул мрачно кивнул? – Я военный человек, Искатель. Я видел самые ужасные вещи, которые только можно сделать с человеческой плотью. Покажи мне его.
Отец подошел к носилкам и поднял посмертную маску.
Резкий девичий крик степенного консула, прижатый кулаком ко рту, был так нелеп, что я чуть не расхохотался. За стеной я услышал шум, похожий на падающую штукатурку, и представил, как Антипатр трясется от смеха.
Катул взглянул на стену. Отец пожал плечами, выглядел смущенным, словно извиняясь за присутствие крыс.
– Но как простое падение могло привести к таким ужасным увечьям? – Катул все еще держал кулак у рта. Он выглядел слегка побледневшим.
– Это было неудачное падение, – объяснил мой отец, – с самого верхнего этажа квартиры в Субуре, с пятого этажа. Он упал головой вниз. Как я уже сказал, гробовщики сделали все, что могли…
– Да, я понимаю. Пусть маска пока лежит на нем.
– Конечно, консул.
Не в первый раз я задавался вопросом о подлинной личности трупа на носилках. Мой отец отказался рассказать мне, следуя своей давней практике держать в тайне любой аспект своей работы, который он считал для меня излишним. Когда мне исполнилось семнадцать, я подумал, что мой отец сочтет нужным поделиться со мной всеми своими секретами, но, если уж на, то пошло, за последний год он стал более осторожным, чем когда-либо. Я знал, что в Риме, должно быть, происходит что-то очень опасное, раз Антипатр инсценировал собственную смерть, а мой отец помогал ему в таком диком замысле, но что касается подробностей, то меня держали в неведении.
Пожилое тело, лежавшее на носилках, по-видимому, идеально подходило Антипатру; ни один из многочисленных посетителей не выразил ни малейшего сомнения. Конечно, единственными частями трупа, которые были видны, были длинные белые волосы и борода и морщинистые, покрытые возрастными пятнами руки, скрещенные на груди, остальное было прикрыто одной из любимых одежд Антипатра и маской. Человек действительно умер от падения в Сабуре, как и описал мой отец, сломав себе череп и раздробив лицо. Был ли он рабом, тайно приобретенным у его хозяина? Или какой-нибудь подлый преступник, на которого никто не хотел претендовать? Или просто какой-то древний гражданин Сабуры, у которого не было ни семьи, ни друзей, которые бы его оплакивали? Кем бы он ни был, он умер в нужное время и таким образом, что его можно было смело выдать за Антипатра. В каком-то смысле мой отец оказал бедняге услугу;
– Как печально, – сказал Катул, – что Антипатр умер в свой день рождения – единственный день в году, когда он позволил себе напиться до беспамятства. «Моя ежегодная лихорадка дня рождения», – называл он это – как будто такая болезнь существовала на самом деле! – и не хотел видеть рядом с собой никого из друзей, притворяясь, что весь день прикован к постели из-за болезни. Я предполагаю, что это пьянство привело его к такой смерти?
– Похоже, Антипатр действительно был сильно пьян, – сказал мой отец. – Тело все еще источает запах вина. Если вы уткнетесь носом в его плоть…
– В этом нет необходимости, – отрезал Катул, все еще слегка бледный. – Правда ли, что он был в гостях у проститутки?
– Это кажется вполне возможным. Комната, из которой он выпал, как известно, использовалась для таких свиданий.
– В его возрасте! – Катул покачал головой, но слабо улыбнулся. – Но не было никаких признаков преступления?
– Ничего из того, что я смог найти, – сказал отец.
– А находить гадости – твоя профессия, как я понимаю. Мужчина или женщина?
– Прошу прощения, консул?
– Проститутка, у которой Антипатр была в гостях – мужчина или женщина?
Никто больше не задавал этот конкретный вопрос, и я увидел, что мой отец старался придумать ответ на месте. Катул, насколько я помню, был известен благосклонностью к молодым людям и даже сочинял стихи на греческом языке, чтобы польстить своим любовницам, что было довольно смело для римского аристократа старшего поколения.
Отец поджал губы: – Компаньон Антипатра, очевидно, сбежал после несчастного случая со смертельным исходом, ничего не оставив после себя, но я полагаю, что посетитель в таверне внизу видел ранее тем вечером красивого молодого человека в компании Антипатра. – Мой отец умел бессовестно лгать, но это умение он так и не смог передать мне. Внутри стены я услышал, как снова падает штукатурка. То ли Антипатр снова затрясся от смеха, то ли в негодовании пнул стену?
– Ах! – Катул понимающе кивнул. – Антипатр был осторожен в своих любовных делах – настолько молчалив в таких вещах, что я решил, что старик уже прошел через все это, освободившись от цепей Эроса, как сумасшедший Софокл в старости. Но я всегда подозревал, что у него была способность оценить красивого юношу. Как же еще он мог бы сочинить такую прекрасную эпитафию Анакреону?
Консул приложил руку к сердцу и продекламировал:
Вот здесь покоится Анакреон-поэт, певец, игравший нам на лире.
Услышьте песню вы его о пламени любви
Анакреона к прекрасному танцору Батиллеусу,
Кому он задавал вопросы эти, отчаянно ища ответа…
Катул вздохнул и вытер слезу с глаза. До этого момента он почти не замечал моего присутствия, но теперь его взгляд упал на меня.
– Значит, этот мальчик – твой тезка, а, Искатель? Молодой Гордиан.
– Да. Но, как видно по его мужской тоге, мой сын уже не мальчик. На самом деле сегодня исполняется его восемнадцатый день рождения.
– Это правда? – Катул вопросительно поднял бровь. – Что ж, я должен посоветовать тебе не следовать примеру Антипатра, когда дело доходит до празднования твоего дня рождения, а во всем остальном тебе не мешало бы подражать ему. Ты был его учеником, не так ли?
– Я был горд назвать его Учителем, – сказал я.
– Так и должно быть. Он очень избирательно относился к тому, кого брать в ученики. Должно быть, он увидел в тебе что-то особенное, молодой человек, – сказал Катул.
Я пожал плечами, немного обескураженный пристальным взглядом консула. В самом деле, с моей стороны было несколько самонадеянно представлять себя учеником великого Антипатра Сидонского; мой отец никогда бы не позволил себе нанять такого выдающегося поэта в качестве моего наставника. Наши отношения учителя и ученика всегда были неформальными; тем не менее, во время своих регулярных визитов в дом моего отца на протяжении многих лет, Антипатр никогда не уходил без того, чтобы не вдолбить мне в голову несколько строчек греческой поэзии, или имена полководцев Александра, или какую-нибудь другую крупицу знаний. От отца я научился взламывать любые замки, десяткам способам узнать, лжет ли женщина, и как незаметно проследить за кем-нибудь; но всему, что я знал о литературе, истории, математике и особенно языке греков, научил меня Антипатр.
– Может быть, вы хотели бы увидеть погребальную стелу? предложил мой отец.
– Ее уже вырезали? – спросил Катул.
– Ее доставили меньше часа назад. Поскольку Антипатр очень гордился своим греческим происхождением, я подумал, что было бы уместно следовать греческим обычаям. Согласно древнему правилу, установленному Солоном Афинским, ни один памятник не должен быть настолько экстравагантным, чтобы его не могла вырезать мастерская из десяти человек за три дня. Сегодня утром доставили мраморную табличку; краска едва высохла. Следуйте за мной, консул.
Отец повел нас в залитый солнцем сад. Я услышал слабый шорох от стены, где прятался Антипатр; ему придется остаться там, не имея возможности наблюдать за тем, что происходит в саду.
– Как видите, консул, памятник выполнен в модном нынче среди ученых греков стиле. Табличка скромных размеров предназначена для размещения на простой каменной гробнице, в которую поместится его прах. Дизайн – это то, что на латыни мы называем ребусом; изображения рассказывают историю, но только тем, кто может разгадать их значение.
– Ах, да, – сказал Катул, – Антипатр сам написал ряд стихов о таких надгробиях. Как уместно, что его собственные должны быть представлены в этом загадочном стиле. Посмотрим, смогу ли я это разгадать.
Искусно украшенный фронтон с колоннами по обеим сторонам – эта часть таблички была готовой – служил обрамлением для изображений, которые были вырезаны неглубоким рельефом в память об Антипатре. Катул нахмурил брови, изучая картинку-головоломку.
– Петух! – воскликнул он. – Почему петух? Чтобы быть уверенным, петух точно вырезан. Глаза довольно свирепые, клюв широко открыт, чтобы кричать, а расправленные крылья окрашены в яркий оттенок красного. Итак, что же это за предметы, которые он сжимает в своих когтях? Скипетр в одной лапе – символ царской власти, а в другой – пальмовая ветвь, знак победы, какой мог быть присужден спортсмену. – Катул задумчиво хмыкнул. – А это что, балансирует на самом краю базы, как будто вот-вот упадет? Кубик из тех, что наши предки использовали для игры в кости. При бросании такой кости выпадает одна из четырех граней. Я не игрок, но даже я знаю, что именно этот бросок проигрышный. Как его называют греки? Ах да, хиоссский бросок, названный в честь острова Хиос.
Катул отступил назад и принял задумчивую позу, прижав правую руку ко рту, а левой обхватив правый локоть.
– Скипетр – но Антипатр не был царской крови. Пальмовая ветвь, но Антипатр никогда не славился атлетическими способностями, даже в юности. Почему петух? И почему проигрышный бросок кости?
Он задумался еще ненадолго, потом улыбнулся. – Да, пальма – это знак победы, но это также и символ города Тира, и, несмотря на то, что Антипатр провозгласил Сидон своим родным городом, на самом деле он родился в Тире, в нескольких милях от сирийского побережья. Антипатр открыл этот факт очень немногим; Я вижу, что ты был среди них, Искатель. Как умно с твоей стороны включить эту деталь, ведь понять ее смогут только самые близкие к Антипатру люди.
Мой отец скромно пожал плечами – или, я полагаю, сделал наоборот, поскольку этим жестом он признал заслугу дизайна, созданного Антипатром.
– Петух – это указывает на человека, который заставил услышать себя повсюду, как Антипатр своими стихами. И как король поэтов, скипетр принадлежит ему по праву. Но костяшка и хиоссский бросок…
Катул еще немного задумался, потом хлопнул в ладоши. – Клянусь Гераклом, это самый умный ход из всех! Вам удалось символизировать не только начало жизни Антипатра – его рождение в Тире, – но и его конец, и точный способ его смерти. «Хиос» плохой бросок для падения кости, но остров Хиос также славится прекрасным вином. Выпив слишком много вина, Антипатр попал в ужасное падение, упав от настоящего хиоссского броска. Ты создал каламбур в камне, Искатель. Это не просто умно; это просто блестяще!
Отец даже покраснел и опустил глаза, как будто был слишком скромен, чтобы принять такой комплимент.
Катул выпрямился и собрал складки тоги. – Искатель, я должен извиниться перед тобой. Когда я услышал, что дела моего дорогого друга Антипатра были поручены – ну, человеку не из нашего круга, – я подумал, что Антипатр, должно быть, сошел с ума, прежде чем составить завещание. Но теперь я вижу, как вы должны были быть очень близки, и особое внимание, которое он уделял вашему сыну, и, более всего, вашу чрезвычайную хитрость, которую мог полностью оценить только человек с таким умом, как Антипатр. Вы заставили старика гордиться этим надгробием. Я сам не смог бы создать лучше.
И тут консул залился слезами и заплакал, как женщина.
– Антипатр, это безумие! Отец покачал головой. – Ты не можешь изменить наши планы в последний момент. Ты не должен участвовать в собственных похоронах!
Придя в себя, консул Катул присоединился к своей свите на улице перед нашим домом, где начала собираться похоронная процессия. Я слышал, как музыканты разогреваются, наигрывая пронзительные ноты на своих дудках и стуча в бубны. Профессиональные плакальщицы развязывали глотки, издавая громкие улюлюкающие рыдания. Через мгновение придут носильщики, чтобы вынести носилки из нашего вестибюля на улицу, и процессия начнется.
Антипатр изучал свое отражение в полированном серебряном зеркале, поглаживая только что выбритый подбородок. Сколько я его знал, у него была длинная белая борода. Но перед отъездом из Рима он позволил Деймону подстричь ему бороду и побрить щеки. Это была не совсем маскировка, но он действительно выглядел совсем по-другому и значительно моложе.
План был таков: как только похоронная процессия исчезнет на улице, мы с Антипатром выскользнем через парадную дверь; не было лучшего времени, чтобы уйти незамеченным, поскольку любой, кто мог бы узнать Антипатра, должен был присутствовать на его похоронах. Мы прокрадывались через город к докам вдоль Тибра и садились на лодку, направлявшуюся вниз по реке в Остию. Такие лодки ходили днем и даже ночью, так что проблем с поиском не возникло.
Но теперь, в самый последний момент, когда мы уже должны были собираться в путь, Антипатр предложил изменить план. Да, мы с ним уедем в Остию, а потом в Эфес, но только после похорон. Он хотел увидеть кремацию и послушать речи, и он придумал, как это сделать.
– Когда придет архимим, Искатель, ты скажешь ему, что в конце концов не нуждаешься в его услугах, и отправишь его домой. И я займу его место!
Обязанностью архимима – обученного профессионала – было пройти перед носилками в посмертной маске покойного. Некоторые архимимы делали из себя настоящее искусство, копируя в точности походку и жесты покойника, разыгрывая немые импровизированные пародии, чтобы напомнить всем, кто знал покойного, о каком-то знакомом поведении.
– Но я нанял лучшего архимима в Риме, – пожаловался отец, – как и велено твоей волей. Он самый дорогой игрок во всей процессии.
– Ничего, – сказал Антипатр. – Кто лучше меня сыграет, чем я? Я уже подобающим образом одет; ты хотел, чтобы я сегодня была в черном, чтобы, если кто-нибудь увидит меня, я не выглядела неуместной. А молодой Гордиан все еще носит свою черную тогу. Он тоже сможет принять участие в похоронах. Антипатр поднял восковую маску, прикрепленную к шесту, и поднес ее к своему лицу.
– Безумие! – Мой отец снова заявил, но потом замолк, так как консул Катул, идущий со стороны вестибюля, внезапно присоединился к нам в саду.
– Искатель, пора начинать, – сказал Катул тоном человека, привыкшего брать на себя ответственность. – Носильщики прибыли – я взял на себя смелость проводить их в вестибюль. А вот и архимим! Он уставился на Антипатра. – Как ты вошел в дом, а я тебя не увидел?
Спрятав лицо за маской, Антипатр изящно пожал плечами и грациозно вытянул одну руку, делая росчерк пальцами.
Катул нахмурился. – Это совсем не Антипатр! Но маска очень похожа, так что, полагаю, он подойдет. Искатель, начнем?
Отец вздохнул и последовал за Катулом в вестибюль, где вокруг носилок собрались носильщики. Вместо посмертной маски на изуродованное лицо умершего положили ветку кипариса. Я вздрогнул, увидев архимима, рыжеволосого со слабой челюстью, стоявшего в дверном проеме; видимо, он только что приехал. Я потянул за тогу отца и указал. Он быстро двинулся, чтобы вытащить актера обратно на улицу. Катул никогда не знал о его присутствии.
Носильщики подняли гроб. Антипатр с поднятой маской шел впереди них, пока они несли тело через порог на улицу. При виде усопшего наемные провожающие разразились плачем.
Я посмотрел на улицу и был поражен размером толпы, собравшейся на похороны Антипатра. Думаю, мне не следовало удивляться; в конце концов, он был одним из самых известных поэтов в мире.
Музыканты начали жалобную панихиду. Процессия медленно продвигалась вверх по узким улочкам Эсквилинского холма, пока мы не прошли через ворота в городской стене и не прибыли в некрополь, город мертвых. Гроб поставили на кучу дров. Было произнесено множество речей, превозносящих достоинства покойного, в том числе памятная речь Катула. Стихи Антипатра читались очень долго. Потом, наконец, зажгли костер.
Останки обратились в пепел, а пепел собрали в урну. Урна была помещена в простую каменную гробницу, а на гробницу была помещена мраморная табличка с изображением петуха, сжимающего пальмовую ветвь и скипетр, с ненадежно уравновешенным на краю основания суставом.
На протяжении всего процесса, наблюдая за всеми и под наблюдением всех, архимим носил посмертную маску и демонстрировал сверхъестественную имитацию того, как Антипатр, как известно, ходил, стоял или наклонял голову именно так.
Как гласит старая этрусская поговорка, каждый мужчина приходит на свои собственные похороны, но Антипатр был первым человеком, которого я знал, который ушел со своих похорон.
* * *
– Вы слышали, как меня назвал Катул? – Величайшим поэтом своего поколения! – Антипатр усмехнулся. – Но он неверно процитировал мою эпитафию Гомеру. – Вестник героев, представитель богов, слава муз, – сказал он, но на самом деле я написал – свет муз. Тем не менее, было лестно слышать, что мои собственные скромные усилия сравниваются с усилиями Гомера…
– Я почти не слышал ни слова, – сказал мой отец. – Все это время я все время ждал, что кто-то поймет твой обман и разоблачит розыгрыш. Я был бы разорен. Меня бы больше не называли Искателем, а прозвали бы Мошенником!
– Но никто ничего не заподозрил. Все прошло блестяще! Хотя, должен сказать, немного нервирует смотреть на то, как тебя пожирает пламя, а потом как собирают пепел, и вместе с кучкй пыли и гравия, и высыпают в урну. Антипатр сделал большой глоток вина. Наступила ночь, и мы вернулись в дом на Эсквилин, чтобы разделить наспех собранный обед из того что оставалось в кладовой. В доме было немного еды; мой отец ожидал, что мы должны были уже уйти.
– Честно говоря, Антипатр, это заставляет меня усомниться в твоем суждении, – сказал он. – Теперь я сомневаюсь, стоит ли доверить моего сына твоей заботе в таком долгом путешествии. Кто знает, на какой безумный риск ты, вероятно, пойдешь, судя по сегодняшнему примеру?
– Почему ты считаешь, что мальчик будет в большей безопасности, если останется здесь с тобой? Одна из причин, по которой я беру его с собой, заключалась в том, чтобы вывезти его из Рима, пока…
– Я не мальчик, – заметил я. Лучше бы я подержал рот на замке и выслушал остальное, что хотел сказать Антипатр. Как же я был молод и в каком блаженном неведении обо всем, что происходило в окружающем меня мире! Я зависел во всем от своего отца; он был моим щитом от ветров войны и потрясений. По закону я уже назывался мужчиной, но на самом деле я оставался тем, кем только что назвал меня Антипатр, мальчиком.
Почему Антипатр покидал Рим, да еще так тайно? Я смутно осознавал, что терпимость к греческим интеллектуалам, таким как Антипатр, в городе была на весьма низком уровне. Некоторые представители римской элиты, такие как Катул, восхищались греческим искусством, греческой литературой и ученостью, даже греческими философиями о том, как жить и любить. Но другие по-прежнему относились к грекам с подозрением, считая их не более чем побежденным народом, чьи низшие, чужеземные обычаи могли развратить римскую молодежь. То, что Рим был хозяином Греции, никто не оспаривал; все греческое сопротивление прекратилось за поколение до моего рождения, когда римский полководец Луций Муммий уничтожил город Коринф, ужасный пример, который заставил все другие греческие города подчиниться. Но подобно тому, как хитрые греки проникли в Трою благодаря уловке гигантского коня, так и в Риме нашлись те, кто считал греческих поэтов и учителей чем-то вроде троянского коня, коварно подрывающего римский образ жизни. У Антипатра были горячие сторонники в городе, такие как Катул, но у него были и враги, и в данный момент они были на подъеме.
Наблюдались и другие перемены. Давно тлевшее недовольство подданных Рима на завоеванных им территориях, жителям которых была дарована лишь часть наших прав и привилегий, быстро достигало точки кипения. Если бы вспыхнуло открытое восстание, могло бы произойти насилие в масштабах, которых на итальянском полуострове не было уже очень давно. Еще больше неприятностей назревало за границей, где имперские амбиции Рима вот-вот должны были столкнуться с амбициями понтийского царя Митридата, который воображал, что он, а не римляне, должен господствовать над богатыми городами-государствами, провинциями и мелкими царствами Востока.
Все эти заботы казались мне очень далекими. У меня было лишь смутное ощущение, что что-то опасное нависло над Антипатром и моим отцом, а значит, и надо мной. Любые опасения по этому поводу были отодвинуты на задний план моего разума. На переднем плане было то немедленное огорчение, которое я испытал, когда отец грозился не отправлять меня с Антипатром.
– Я не мальчик, – повторил я. – Теперь я мужчина и сам должен решить, поеду ли я с Антипатром или нет.
Отец вздохнул: – Я не буду вас останавливать. Я только чувствую потребность выразить свое неудовольствие безответственным поведением, которое он проявил сегодня. Я надеюсь, что это больше не повторится, при каких-то обстоятельствах, от которых вы оба можете потерять голову!
– Искатель, ты слишком беспокоишься, – сказал Антипатр. – Мы с юным Гордианом будем гостить у моих друзей во многих городах, которые мы посетим, а когда мы переберемся в новые места, у нас появятся новые друзья.
Мой отец покачал головой, затем смиренно пожал плечами. – Ты, наконец, определилился с именем, которое будешь использовать во время путешествия инкогнито?
– Да, – сказал Антипатр. – Оно пришло ко мне, как вспышка вдохновения, когда я смотрел, как сгораю на погребальном костре. Позвольте мне представиться. – Он откашлялся, взмахнул рукой и низко поклонился, отчего его суставы скрипнули. – Я Зотик из Зевгмы, скромный наставник и попутчик юного Гордиана, гражданина Рима.
Мой отец рассмеялся. Я напряг свой прыщавый греческий и уловил шутку.
– Зотик, – сказал я, – по-гречески – полный жизни.
– Что может быть лучше для человека, предположительно мертвого? – сказал Антипатр с улыбкой.
– Вообще-то я смеялся над выбором Зевгмы, – сказал отец. – Богатый человек может прийти из Александрии, мудрый человек из Афин, но никто не приходит из Зевгмы, что, я полагаю, делает его идеальным выбором.
– На самом деле мы можем пройти через Зевгму по пути в Вавилон, в зависимости от того, какую дорогу мы выберем, – сказал Антипатр. – Возможно, у нас еще будет возможность посетить Иссус, который находится не так уж далеко от Зевгмы.
