Текст книги "Семь чудес (ЛП)"
Автор книги: Стивен Сэйлор
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 24 страниц)
Сначала я поделился с ней тем, о чем догадался: она подняла брови, но не сказала ни слова, а потом объяснил, как я подтвердил это, вторгнувшись к ее соседям.
– Но как же так получилось, что ты еще жив? – сказала Битто, когда я рассказал ей о своей встрече с обнаженной Коринной. – Наказание, которое получил Актеон, увидев обнаженную Артемиду, ничто по сравнению с тем, что сделала бы я, если незнакомец вдруг появился в моей комнате, когда я раздета!
– Эти двое, конечно, мне не обрадовались – сказал я, сильно преуменьшив шум их первоначальной реакции. – Поэтому мне пришлось говорить очень быстро, уклоняясь все время от ваз и других вещей, которые они бросали в меня, чтобы убедить их, что я нахожусь здесь, чтобы помочь им. На самом деле мне повезло, что я увидел Коринну обнаженной. Если бы я встретился с ней в ее черном траурном одеянии и высказал то, что я думал о ней, она и ее мать, почти наверняка, все отрицали бы, не обращая внимания на то, что я говорил. Но поскольку я увидел все своими глазами, не было смысла убеждать меня, что я не прав. И когда я убедил их в угрозе, исходящей от твоего вспыльчивого друга, и сказал им, что хочу остановить его, они поняли, что я им друг, а не враг. Они соорудили вокруг себя такую стену секретности, что уже не доверяли никому, кроме своих рабов и друг друга. Когда Трифоса, наконец, решила рассказать мне все, она даже заплакала от облегчения. Думаю, она давно отчаянно хотела поделиться с кем-нибудь этой правдой. Так ты можешь это сделать, Битто?
– Что сделать?
– То, что я им обещал: сбить со следа твоего вспыльчивого друга, заставить его отказаться от своего обещания предъявить им обвинение.
Битто отмахнулась от вопроса,небрежно взмахнув рукой: – Это не будет проблемой. Я скажу Стратону, что мы все ошибались насчет двух вдов, что я долго разговаривала с ними, чтобы прояснить ситуацию, и теперь вижу, что все эти слухи об убийстве совершенно беспочвенны.
– И Стратон просто поверит тебе на слово?
Битто сузила глаза: – Ты сомневаешься в моей силе убеждения, Гордиан?
Я задумчиво кивнул: – Я слышал о таких людях – рожденных по образу бога Гермафродита, имеющих части обоих полов, – но я никогда раньше не встречал таких людей.
– Да, – сказал Битто, – но их встретить можно только в определенных храмах и только во время определенных священных ритуалах. Многие верят, что такие люди обладают магическими способностями, а их особенность является признаком божественной благосклонности, которая особенно подходит им для выполнения некоторых священных функций – например, в качестве рупора оракула. Когда Трифоса родила и увидела двуполого ребенка, она могла бы провозгласить правду, а не скрыть ее.
Я покачал головой: – Я сам предложил ей нечто подобное. «И воспитать моего ребенка святым уродцем?» – это были ее слова. По-видимому, когда ребенок родился, были какие-то признаки двойного пола, но мужской аспект преобладал, и акушерка сказала им, что женская полость может в конечном итоге полностью закрыться, поэтому Трифоса и ее муж решили назвать ребенка Тимоном. и растить его как мальчика. Затем ее муж умер, и воспитание мальчика легло на Трифозу. Но, начиная с периода полового созревания, мальчик все больше приобретал женские черты, не только физически, как тогда, когда у нее начала набухать грудь, но и в своей личности. Ребенок стал считать себя девочкой, захотел одеваться и вести себя как девочка. Мать и дитя испытали большое замешательство и нерешительность,
– Значит, жених и невеста были одним и тем же лицом! – сказала Битто. – Неужели никто никогда не видел их вместе одновременно?
– Из того, что рассказал мне Трифоса, было несколько таких случаев, например, когда они впервые вернулись в Галикарнас, когда жених и невеста появлялись на публике вместе, но роль невесты сыграла одна из их рабынь, которая надела вуаль так, что никто не мог увидеть ее лица.
– А смерть Тимона… как им это удалось?
– Они смогли приобрести недавно умершее тело, достаточно похожее по возрасту и внешнему виду на Тимона, затем спешно провели частную похоронную церемонию и сожгли труп. Я подозреваю, что на этом пути им пришлось заплатить несколько взяток, но Тимон был уже мертв, а его тело превратилось в пепел прежде, чем кто-либо из посторонних успел задать неудобные вопросы. С этого времени ребенок жил исключительно как Коринна, вдова своего прежнего «Я».
– Но как Коринна может надеяться поддерживать это притворство? Если она когда-нибудь попытается выйти замуж – или, я полагаю, – выйти замуж повторно, – ее муж увидит ее такой, какая она есть, в первую же брачную ночь.
Я пожал плечами. Я узнал, что мир не был простым местом, и люди в нем были полны сюрпризов. – Как бы то ни было, Коринна планирует заняться своим будущим, она полна решимости сделать это как женщина. Это ее выбор, и ее мать сделала все возможное, чтобы помочь ей осуществить переход от мальчика к девочке. Вот почему прошлой ночью они присутствовали на ритуале у источника Салмакиды.
– Я не видела там Коринну.
– Мне показалось, что я ее видел, но я не был уверен, поэтому и не упомянул об этом тогда. После того, как все ушли, нескольким людям под наблюдением священника разрешили войти к источнику. Коринна пила из него и долго оставалась в воде, надеясь искоренить остатки своей мужской сущности. Увы! Увидев ее обнаженной, я должен сказать, что боги не сочли нужным исполнить ее желание.
– Бедная девушка!
Я кивнул: – Итак, ты понимаешь, Битто, почему было бы несправедливо, если бы эти двое подверглись преследованию со стороны Стратона или кого-либо еще. В каком-то смысле они «убили» Тимона, но его исчезновение никому не причинило вреда. Я считаю, что мать и дитя должны быть оставлены в покое, каждый свободен следовать своей судьбе по своему выбору, не так ли? Можешь даже подружиться с ними, Битто. В конце концов, они твои соседи.
Она поджала губы» – Думаю, я могла бы как-нибудь пригласить их на ужин.
– Коринна застенчива, но она милая девушка. Что же до ее матери, так это не новость, что в Галикарнасе, рождаются такие сильные вдовы? Трифоса показалась мне очень сильной женщиной, умной, находчивой и очень независимой. В каком-то смысле, она напомнила мне тебя.
Битто улыбнулась этому комплименту и там же, на балконе, под звездным небом, она наградила меня нежным поцелуем.
* * *
Весна превратилась в лето. Наступил месяц Секстилия, и если Антипатру и мне предстояло посетить Игры в Олимпии и увидеть храм Зевса с его колоссальной статуей бога, то пришло самое время сесть на корабль и отправиться в путь.
Битто предупредила меня, что ни один мужчина никогда не завладеет ею, включая меня. Когда она провожала нас на пристань, то махала нам рукой, пока не скрылась из виду, но я не видел слез в ее глазах. Но я почувствовала боль утраты при нашем расставании. Я заморгал и отвернулся.
– Что случилось, Гордиан? – спросил Антипатр.
– Просто морские брызги. Немного пощипывает, – сказала я, вытирая глаза.
Последним, что я увидел в Галикарнасе, был мавзолей, его массивные ярусы поднимались к фасаду, похожему на храм, с огромными колоннами и гигантскими статуями, а ступенчатая пирамидальная крыша с квадригой из сверкающего золота венчала все сооружение – вечный след вдовы Артемизии на удаляющемся пейзаже. Но неизгладимый след в моей жизни оставила другая вдова из Галикарнаса.
IV. O Tempora! Онравы! Олимпиада! (Статуя Зевса в Олимпии)
– Ты когда-нибудь видел что-нибудь подобное? – сказал Антипатр. – Ты когда-нибудь представлял себе такое зрелище?
Я не представлял. Римляне любят праздники; одна-две пьесы в импровизированном театре, пир под открытым небом, гонки на колесницах в Большом Цирке – все это я видел много раз за свои восемнадцать лет. Но никакое празднество в Риме не могло сравниться с безудержным хаосом или размахом Олимпиады.
Греки любят спортивные соревнования. Можно даже сказать, что они живут ради этих событий, где обнаженные молодые люди демонстрируют свою силу и ловкость в жестоких соревнованиях. Такие соревнования проводятся в нескольких городах Греции, но Игры в Олимпии, которые проводятся раз в четыре года, являются самыми грандиозными и посещаемыми. Они же и самые древние. Мы с Антипатром прибыли на 172-ю Олимпиаду. Умножив это число на четыре, я понял, что Игры в Олимпии продолжаются почти семьсот лет. Когда была проведена первая Олимпиада, Ромул и Рем были всего лишь младенцами, сосущими соски волчицы, а Рима еще не было и в помине.
Это будет третья Олимпиада, которую Антипатр посетит за всю свою долгую жизнь. А у меня она будет первой
Добираться до Олимпии оказалось для нас тяжелым испытанием. От Эллиса, города, который организовывал Игры в Олимпии, дорога заняла два дня. Дорога была забита повозками и пешеходами. Мы с Антипатром ехали в наемной повозке вместе с несколькими другими путешественниками, двигаясь по оживленной дороге со скоростью, которая утомляла даже ленивых мулов. Еда и вино, продаваемые на придорожных лотках или в движущихся тележках, были в изобилии, но воду было найти почти невозможно. После долгого жаркого лета река, протекавшая вдоль дороги, почти пересохла. Местные землевладельцы, имеющие доступ к родникам, взимали непомерную плату за питьевую воду. О купании не могло быть и речи.
В первую ночь мы спали на земле, потому что комнаты в каждой гостинице уже были заняты, а некоторые гости спали на крышах. Многие путешественники привезли свои палатки. Некоторые более богатые посетители в сопровождении свиты и рабов привозили целые шатры. Конкуренция за ровные, гладкие участки земли среди каменистой местности была жесткой.
– Где мы остановимся, когда доберемся до Олимпии? – спросил я.
– Об этом, Гордиан, можешь не беспокоиться, – сказал Антипатр, и я больше не спрашивал. В нашем путешествии к семи чудесам я научился доверять моему наставнику в вопросах организации нашего путешествия и не расспрашивать его слишком подробно.
На второй день, когда мы подъезжали к Олимпии, дорога стала настолько забита людьми, что повозка остановилась.
– Остаток пути пройдем пешком, – сказал Антипатр, осторожно слезая с повозки. Он шагнул за валун, и я последовал за ним, думая, что он хочет облегчиться, и приготовившись сделать то же самое. Но как только мы скрылись из виду, Антипатр достал и надел повязку на глазу и прилепил себе на лицо фальшивый нос из воска.
Я засмеялся: – Это что, Учитель? Вы собираетесь устроить представление пантомимы, когда мы доберемся до Олимпии? – Вопрос был почти искренним. Антипатр любил развлекать публику.
– Я переодеваюсь, потому что не хочу, чтобы меня узнали в Олимпии, – прошептал он.
– Но до сих пор вы этого не делали в наших путешествиях.
– Верно, Гордиан, но, как видишь, весь греческий мир стекается сейчас в Олимпию. Неизвестно, на кого мы можем наткнуться? Так что, пока мы будем здесь, я стану носить фальшивый нос и фальшивое имя.
– Скорее всего, вы наткнетесь на что-нибудь, надев эту повязку на глазу.
– И все же, я рискну.
Я снова рассмеялся. – Как странно вы говорите! Должно быть, это от замазки из воска, защемившей вам нос.
– Павильно. Мой голос тоже не должны узнать.
Вместо того, чтобы вернуться на оживленную дорогу, Антипатр настоял, чтобы мы пошли по извилистой тропинке вверх по склону холма, сказав, что нам стоит потратить время, чтобы увидеть местность. Когда мы достигли гребня холма, я увидел внизу долину реки Алфей с Олимпией, напоминающей город в миниатюре.
Собственно говоря, Олимпия – не городок, а священный центр. Его единственная цель – проведение Игр, посвященных Зевсу. Я ожидал увидеть один-два ипподрома, несколько площадей для соревнований по борьбе и боксу, толпы зрителей тут и там и, конечно же, Храм Зевса, в котором находилась знаменитая статуя Фидия, одно из чудес света, которое у нас было. Но все, что касалось Олимпии, превзошло все мои ожидания.
Я увидел потрясающую природную красоту местности: прекрасную равнину, усеянную тополями, дубами и оливковыми деревьями, и холмы, покрытые соснами, вдалеке. Сразу за Олимпией возвышалась гора Кронос, не особенно высокая, но внушительная вершина, потому что она стояла одиноко, и была знаменита своей историей; на его вершине Зевс боролся со своим отцом, властелином титанов, за власть над вселенной. В долине внизу Аполлон однажды сразился с Аресом в кулачном поединке и вышел победителем. А на востоке, где теперь стоял стадион, Аполлон победил Гермеса в беге. Сам Геракл расчищал для них беговую дорожку, и вот она, свеже расчищенная и готовая к использованию участниками этого года, покрытая белым песком, сверкающим под ярким солнцем.
В центре комплекса находилась знаменитая Алтиса, Священная роща Зевса. В обнесенной стеной Альтисе все еще росло несколько деревьев, в том числе легендарное оливковое дерево, посаженное Гераклом, с веток которого будут изготавливать венки победителям, но там, где когда-то рос дикий лес, теперь стояло множество храмов, святилищ, гражданских памятников и колоннад, возведенных на протяжении веков. В Альтисе также находились тысячи статуй, некоторые из которых были богами, но гораздо больше изображали обнаженных отлетов, поскольку каждый победитель олимпийского соревнования имел право быть увековеченным в бронзе. Над всем остальным возвышался массивный храм Зевса с высокими колоннами и крышей из мраморной черепицы. Фриз, который проходил вокруг храма, под крышей и над колоннами, был украшен позолоченными щитами, блестевшими под полуденным солнцем.
За пределами Альтиса находилось множество зданий практического назначения, включая актовые залы, казармы для участников соревнований и роскошный домик, где размещались только самые важные посетители Игр.
По всему участку, заполняя долину и спускаясь по склонам холмов, роились десятки тысяч посетителей. Я никогда не видел столько людей в одном месте.
Мы спустились в долину и были поглощены праздничной толпой. Моим глазам и ушам не давали покоя. В одном месте был жонглер, в другом поэт с лирой читал свои стихи. Глашатай объявлял о предстоящей программе декламаций, музыкальных представлений и философских дебатов. Вестник призвал членов семей участников зарегистрироваться на ограниченное количество зарезервированных мест на стадионе. Пышнотелая гадалка у импровизированного ларька громко объявила дряхлому седобородому старику, что он доживет до ста лет, потом взяла у него деньги, оттолкнула его и позвала следующего клиента.
Мужчины носились туда-сюда или стояли группами, разговаривали, ели и смеялись. Мимо прошла религиозная процессия во главе со жрицей в длинном белом платье, за которой следовали маленькие мальчики, несущие подносы с горящими благовониями. Сладкий дым смешивался с запахом свежеиспеченных лепешек у ближайшей продавщицы, а затем с мешаниной духов, когда группа приезжих сановников– египтян, судя по головным уборам "немес", проплыла в противоположном направлении на позолоченных носилках.
Мы оказались на огромном рынке, где продавцы предлагали удивительное разнообразие оберегов, амулетов и сувениров. Там были крошечные изображения спортсменов-бегунов, борцов, калачников, метателей копий, колесничих, а также миниатюрные копии статуи Зевса, выполненные из расписного дерева, металла и даже стекла.
Пока Антипатр рассматривал маленькую статуэтку знаменитого метателя диска работы Мирона, меня отвлекла пара красивых женщин, которые неторопливо проходили мимо, смеясь и перешептываясь друг с другом. Одна была блондинкой, а другая брюнеткой, и обе они были ростом с амазонок. Их хитоны были такими тонкими, что казалось, их мог бы сдуть малейший ветерок. Замужние женщины не допускались в Олимпию, но другим позволялось там появляться. Блондинка увидела, что я смотрю на нее, и подтолкнула свою спутницу. Они оба знойно улыбнулись мне, давая понять, что они готовы поторговаться, но мне это было далеко не по средствам.
Казалось, что весь мир сжался в единый закрученный вихрь, а я стоял в самом его центре.
В это время Антипатр увидел выражение моего лица и спросил, мог ли я когда-нибудь представить себе такое многолюдное и хаотичное зрелище, как празднество Олимпии накануне Игр, и я только удивленно покачал головой и промолчал, потому что слов у меня не было.
Продолжая пробираться сквозь толпу, мы подошли к группе зрителей, собравшихся в плотном кругу. По их взрывам смеха я предположил, что разыгрывается весьма забавное представление пантомимы, но смех имел насмешливый оттенок и был приправлен освистыванием и издевательскими звуками. Некоторые зрители отвернулись и пошли прочь, качая головами и корча рожи. Мы с Антипатром проскользнули на их места, чтобы посмотреть, из-за чего возникла такая суета.
Высокий мужчина, привлекший внимание толпы, с длинными всклокоченными волосами и бородой, под которой могло скрыться парочка птичьих гнезд, стоял в центре босиком, в нищенских лохмотьях. Его голые конечности рук и ног были длинными и тонкими. Его кожа, темная и жесткая из-за долгого пребывания на солнце, делала его голубые глаза еще более поразительными, особенно потому, что он смотрел широко раскрытыми глазами, из-за которых вокруг виднелись белые круги.
– Дураки! – крикнул он, тряся скрюченной тростью в столь же скрюченном кулаке. – Вы говорите, что пришли сюда, чтобы почтить Зевса, но все, что вы чтите, это свои собственные аппетиты. Те, кому вы на самом поклоняетесь, не боги, а атлеты, которые соревнуются для вашего развлечения – самые глупые и никчемные среди вас!
– Если ты считаешь Игры такими глупыми, то что ты сам здесь делаешь, старый дурак? – крикнул ему кто-то в ответ.
– Как хороший лекарь спешит на помощь туда где полно больных или раненых, так и мудрец должен идти туда, где собираются идиоты, – заявил нищий.
– Фу! – воскликнул Антипатр. – Да, этот человек – циник, он здесь, чтобы испортить всем удовольствие.
– Ах! Так вот как выглядят циник. Я слышал об этих странствующих философах, которые не заботятся о личном комфорте (или гигиене) и громко пренебрегают всем, что доставляет удовольствие их собратьям-смертным. Согласно Антипатру, циники были обычным явлением в грекоязычном мире, но я никогда не видел ни одного в Риме, где трудно представить, что таких антиобщественных оводов кто-нибудь будет терпеть.
Заговорил мужчина в зеленом хитоне; – Как ты, вообще, посмел прийти сюда, на самые священные из всех Игр, и ругать здесь атлетов? Что доставляет богам больше удовольствия, чем красота, и что может быть прекраснее вида юношей, соревнующихся в беге? Я говорю тебе, что бег – самое благородное из всех занятий смертных.
– Ты, что хочешь сказать, что испытываешь удовольствие, наблюдая за всеми этими обнаженными, напряженными задницами, – сказал циник. Толпа засмеялась, а объект его насмешек покраснел. – Что же такого благородного в беге? Кролик и антилопа, самые быстрые из существ и самые пугливые! Думаешь, Зевсу наплевать, какой трус убежит быстрее всех?
Это вызвало еще больше насмешек. В Риме толпа забросала бы этого философа объедками или даже камнями. Но хотя они ухмылялись и качали головами, никто не поднял руку на циника и не попытался заставить его замолчать. Так же, как греки поклоняются атлетам, они точно также уважают свободу слова философов, даже циников.
Я повернулся к Антипатру и понизил голос. – А этот человек прав.
– Что ты имеешь в виду?
– Ну, зачем поднимать суету вокруг тех, кто быстрее всех бегает, кидает дальше диск, или продолжает наносить удары после того, как голова его соперника превратилась в кровавое месиво? Мысль о том, что все эти десятки тысяч людей должны проехать сотни миль только для того, чтобы посмотреть какие-то спортивные соревнования, это все-таки немного глупо, не так ли?
Антипатр посмотрел на меня так, словно я произнес возмутительное богохульство. – Я предлагаю тебе держать эти мысли при себе, Гордиан. Цинику могут сойти с рук такие вещи, но от гостя из Рима здесь такого не потерпят.
– Но ведь вы не похожи на этих людей, учитель? Вы поэт. Какое вам дело до бега, прыжков и метаний дисков?
Антипатр недоуменно посмотрел на меня. Я забыл, что он грек и как страстно все греки любят атлетику. Циники – единственное исключение.
– И это я привез тебя из Рима… – пробормотал Антипатр, качая головой. Затем он напрягся, когда циник внезапно бросился к нему.
– Ты! Одноглазый! – крикнул циник. – Мне кажется я тебя знаю? – Он покрутил головой туда-сюда, низко приседая и вглядываясь в Антипатра, как бы стараясь заглянуть под повязку.
– Думаю, нет. – Антипатр отпрянул, разволновавшись. Все взгляды теперь были прикованы к нему. – Кто ты, циник?
– Я Симмий Сидонский. А ты кто? И как ты потерял свой глаз?
– Это не твое дело. Но если хочешь знать, я Зотик из Зевгмы.
– А кто этот молодой человек? – циник повернулся ко мне. Запах его немытого тела был невыносим. – Это один из атлетов, которые будут завтра соревноваться? У него нос кулачного бойца, руки борца, грудь метателя диска. Он что, кандидат на панкратион, что ли?
Как разъяснил мне Антипатр, панкратион был самым жестоким из греческих единоборств, изобретенным Гераклом и Тесеем. Это была комбинация кулачного боя и борьбы без каких-либо правил, где переломы костей или даже смертельный исход были частым явлением.
– Меня зовут Гордиан, – заявил я, выпрямляя спину. Я хотел добавить, что я из Рима, но в этом не было нужды, так как циник сразу заметил мой акцент.
– Что это? Римлянин, участвующий в Играх?
Я покачал головой: – Я пришел посмотреть на статую Зевса…
Проигнорировав мой ответ, циник повернулся к толпе и пустился в новую тираду. – С самого начала и на протяжении сотен лет участвовать в Олимпиаде могли только лица греческого происхождения. Теперь, чтобы угодить нашим римским повелителям, ходят разговоры о том, чтобы позволить принять участие в Играх любому, кто просто может говорить по-гречески, даже римлянам! Что дальше? Откроем ли мы олимпиаду для участников всего мира, чтобы иностранцы могли хвалиться, плевать на нашу землю и ставить свои статуи в Священной роще Зевса?
Симмий резко развернулся, побежал обратно к Антипатру и возобновил осмотр: – Но я могу поклясться, что знаю тебя. Что это у тебя за штука? – Он потянулся двумя пальцами, и я понял, что он собирается ущипнуть Антипатра за замазанный нос, который немного потерял свою форму под палящим солнцем и выглядел несколько странно.
– Пойдемте, учитель! – Я схватил Антипатра за руку и оттащил его от настырного циника. – Меня тошнит от прогорклого запаха этого философа.
Циник некоторое время смотрел нам вслед, затем снова повернулся к своей аудитории и продолжил свою обличительную речь.
– Симмием Сидонским назвал себя этот человек. Это же ваш родной город, учитель. Он вас знает?
Антипатр пожал плечами: – Человек встречается с многими людьми на протяжении долгой жизни. Всех не упомнишь.
– Он мог бы выглядеть совсем иначе, если бы принял ванну и подстриг бороду. Но, конечно же, нельзя забыть его голубые глаза. Они весьма поразительны. Ну, что никак не вспомните?
Антипатр покачал головой: – Что можно вспомнить в этой удушающей жаре? Лучше, пойдем, поищем, где нам переночевать.
– И где это?
– Мы должны найти палатку, которую поставил человек по имени Эксагентус.
Мы поспрашивали, и вскоре нас направили в район недалеко от стадиона. Я ожидал увидеть скромную палатку, где мы могли бы сложить наши вещи, а позже переночевать вместе с другими в тесном помещении, но палатка Эксагентуса оказалась одним из самых величественных шатров, настоящим дворцом из множества комнаток, сооруженных из ярко раскрашенной материи. поддерживаемой резными шестами. Экзагентуса поблизости не было, но раб, которому велели дождаться Зотика из Зевгмы, приветствовал нас и позволил нам войти, попросив сначала снять обувь. Земля внутри шатра была устелена ковриками, которые оказались восхитительно мягкими под моими усталыми ногами. Раб показал нам маленькую боковую комнатку и сообщил, что она будет в полном нашем распоряжении. Здесь стояли две узкие койки для сна и отдыха. Между ними находился небольшой столик с серебряным кувшином с водой и двумя серебряными чашками. Рядом с одной из коек наружу открывалась откидная шторка, так что мы могли приходить и уходить, когда захотим.
Я наполнил чашку и жадно выпил. Вода была слаще любого вина: – Чем вы заслужили эту роскошь? – спросила я, откинувшись на одну из коек, которая оказалась на удивление удобной.
Антипатр пожал плечами: – У меня много друзей, которые знают друг друга. Время от времени кто-то обращается к кому-нибудь за помощью. – Он надвинул повязку на лоб и потер кожу вокруг своего глаза.
– Но кто наш таинственный хозяин?
– Друг моего друга.
– Но вы наверняка что-то знаете о нем.
– Если хочешь знать, то Эксагент, богатый купец из Понта, – коротко сказал Антипатр. Долгое путешествие сделало его вспыльчивым.
– Понт? Ведь это же царство Митридата? – Казалось, Митридат появлялся повсюду, куда бы мы ни пошли. – Но, Понт находится ужасно далеко от Олимпии, не так ли?
Антипатр кивнул: – Конечно, Понт находится на самом дальнем краю грекоязычного мира, но сам царь Митридат частично грек, и очень многие из его подданных греки по происхождению. Скорее всего, в Играх будут участвовать и атлеты из Понта, и наш хозяин хочет их подбодрить.
– Кем бы он ни был, он должно быть действительно богат, чтобы позволить себе такое…
Меня прервал рев труб. Равномерный ропот толпы за пределами шатра перерос в аплодисменты.
Антипатр улыбнулся: – Они прибыли!
– Кто?
– Подойди и посмотри, Гордиан! – Он надел туфли и поспешно надвинул повязку на глаз. – Мой нос нормально смотрится?
Я последовал за ним через проход в толпу, спешившую приветствовать прибытие спортсменов. Процессию возглавляли люди в пурпурных одеждах, с оливковыми венками и с деревянными прутьями, раздвоенными, на подобие змеиного языка, на одном конце. Это были олимпийские судьи, которые следили за каждым видом соревнований; их раздвоенные удилища были не просто символами власти, а оружием, которое можно было использовать против любых атлетов, посмевших смошенничать или нарушить правила. Позади судей стояло несколько сотен юношей, некоторые из которых были одеты в свободные хитоны, но большинство в одних набедренных повязках, все загорелые до золотисто-коричневого цвета после месяца тренировок на свежем воздухе в отборочных турах в Эллисе. У некоторых были длинные ноги и стройное телосложение бегунов, в то время как другие были мускулистыми. Большинство из них были моего возраста или чуть старше. Лишь немногие выглядели моложе двадцати лет,
Процессия приближалась, проходя между нами и стеной, окружавшей Альтису. Толпа пришла в неистовство от волнения. Некоторые из участников Мужчины махали руками и выкрикивали имена самых известных атлетов, те улыбались и махали в ответ, выглядев дерзко и отчужденно, но большинство молодых людей в процессии испытывали такие же сильные волнения, как и зрители. Для многих это было первое путешествие вдали от дома.
– Посмотри на лучшее, что может предложить Греция! – воскликнул Антипатр. – Это вызывает слезы на глазах. – Я хмыкнул и пожал плечами, потом понял, что он имел в виду, когда увидел, как он протянул руку и вытер слезинки с каждой щеки. Я огляделся и понял, что Антипатр был не единственным зрителем, прослезившимся при виде атлетов, шедших в Олимпию на Игры. Какими сентиментальными были эти греки, особенно пожилые, всегда оглядывающиеся на золотые дни своей юности, проведенные в гимнастическом зале!
Краем глаза я увидел фигуру в лохмотьях, карабкающуюся по стене Алтиса. Симмий Сидонский стоял прямо и возвышался над парадом атлетов, размахивая тощими руками и выл, как собака, чтобы привлечь всеобщее внимание.
– И это ваши герои? – крикнул он. – Эти тщеславные молодые петухи, раздутые от гордости и себялюбия? Что хорошего в атлетах, я вас спрашиваю? Что они делают, кроме как бегают кругами, бьют друг друга по лицу и катаются в грязи, как животные, хрюкая и хватая друг друга за промежность? И из-за такой ерунду вы все ликуйте и закатываете глаза к небу! Позор вам всем! Вместо того, чтобы лебезить перед этими животными, вы должны выстроить их в ряд и заколоть для жертвоприношения, как быков, тогда вы хотя бы получили бы от них хорошую еду. Но, вы находите мои слова оскорбительными, не так ли? Я говорю, что у юноши, превозносящего свое тело и пренебрегающего своим умом, не больше души, чем у быка, и на него не следует даже обращать внимание, а вы творите из этих существ идолов. Что на самом деле делает человека благородным? Не участие в Играх, а столкновение с трудностями повседневной жизни. Не борьба за оливковый венок, а борьба день и ночь, чтобы отделить правду от лжи. Не жажда славы и наград, а поиск истины и честная жизнь.
– Атлеты пришли сюда, чтобы почтить Зевса! крикнул кто-то.
– Эти животные? Я скажу вам, почему большинство этих жадных парней приходят сюда – они надеются разбогатеть. О, оливковый венок – это все, что они получат от судей, но каждый город награждает своих победителей целым состоянием в золоте и серебре, как все мы знаем. Вы не только преклоняетесь перед этими людьми и бросаете им своих сыновей и дочерей, вы делаете их богатыми, как Крез. Затем вы наблюдаете, как они толстеют, раздуваются и превращаются в полную противоположность тому, чем они когда-то были. Ваша любимая Олимпиада – фарс!
Некоторые в толпе откровенно насмехались над циником, другие старались не обращать на него внимания. Атлеты, проходившие перед стеной, смотрели на него и смеялись. Некоторые делали ему непристойные жесты. Внезапно один из них выскочил из процессии и запрыгнул на стену. Он был высок и широк в плечах, с массивными конечностями и глубокой грудью, и на нем была только набедренная повязка. Его светлые, коротко подстриженные волосы и выгоревшие на солнце брови были почти такими же белыми, как и его ослепительная ухмылка.
– Смотрите, это же Протофан из Магнезии? – сказал кто-то в толпе.
– Ну уж он то точно выиграет панкратион, – сказал другой. – Какой великолепный атлет!
Молодой спортсмен, конечно, представлял разительный контраст с лохматым, костлявым циником. Протофан мог довольствоваться тем, чтобы похвастаться своим физическим совершенством рядом с неприглядным Симмием, но под аплодисменты товарищей-соперников мускулистый спортсмен сорвал с себя набедренную повязку, схватил циника, размахивающего руками, демонстрируя слабое сопротивление. и засунул свою повязку Симмию в рот, сделав из нее кляп. Униженный циник повернулся спиной к толпе и изо всех сил пытался вынуть тряпку. Рядом с ним на стене стоял обнаженный Протофан, выпятив подбородок и воздев руки в позе победителя, потрясая в воздухе кулаками.
