Текст книги "Семь чудес (ЛП)"
Автор книги: Стивен Сэйлор
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 24 страниц)
– На мысе Исса у дикого берега Киликийского,
Лежат кости многих персов, убитых в былые дни
Александром.
Так гласит предание поэта.
Отец продолжал нервничать: – Но не слишком ли ты известен, Антипатр, чтобы путешествовать инкогнито? Ты видел, сколько людей сегодня пришло на твои похороны. Имя Антипатра Сидонского знакомо всякому, кто хоть немного знает греческий…
– Имя известное, именно так, – сказал Антипатр. – И мне хотелось бы думать, что некоторые из моих наиболее известных стихов тоже известны. Но ни мое лицо не известно, ни звук моего голоса. Люди читают Антипатра; люди слышали об Антипатре; но они понятия не имеют, как он выглядит. Как только новость о моей смерти распространится, никто даже и не подумает, что сможет увидеть меня в каком-нибудь городе далеко от Рима. С моим чисто выбритым лицом даже редкий знакомый, который мог меня узнать, не бросит на меня повторный взгляд. Никто даже и мысленно не свяжет покойного оплакиваемого Антипатра Сидонского со скромным наставником Зззз отиком из Зззз евгмы (Zzzz oticus из Zzzz eugma).
Антипатр, казалось, с большим удовольствием вытягивал жужжание начальных букв. Позднее я понял еще одну причину, по которой ему так нравился «Зотик из Зевгмы»: никакое имя не могло быть более греческим или менее римским, поскольку ни одно из этих слов нельзя было даже правильно перевести на латынь, поскольку буква Z была изъята из нашего алфавита два века назад. назад Аппием Клавдием Цеком, который жаловался, что он производит отвратительный звук, и физический акт его произнесения делает человека похожим на ухмыляющийся череп. Этот лакомый кусочек знаний я почерпнул, конечно, от Антипатра.
* * *
Той ночью, в час, когда все уважаемые горожане, которые могли узнать Антипатра, по-видимому, спали дома, мы прокрались через город – молодой римлянин, одетый подобающе для путешествия, его отец, его седовласый попутчик и старый раб, который тащил за ним нашу багажную тележку. Бедный Деймон! Как только мы с Антипатром наконец уедем, он отдохнет.
На пристани мой отец взял на себя роль римского отца семейства, то есть он изо всех сил старался не выказывать никаких эмоций, хотя его старый друг отправлялся в путешествие, из которого в возрасте Антипатра он мог никогда бы не вернется, а его сын, который находился рядом с ним с самого рождения, вот-вот должен был расстаться с ним, в первый раз в жизни и никто из нас не мог предвидеть что случится дальше.
Что я чувствовал, обнимая отца и глядя ему в глаза? Думаю, я был слишком взволнован перспективой, наконец-то, осознать серьезность момента. В конце концов, мне было всего восемнадцать, и я очень мало чего знал о мире.
– У тебя ее глаза, – прошептал отец, и я поняла, что он имеет в виду мою мать, которая умерла так давно, что я едва ее помнил. Он почти никогда ничего не рассказывал о ней. То, что он произнес вспомнил о ней сейчас, заставило меня покраснеть и опустить глаза.
Деймон тоже обнял меня, и я был поражен, когда он расплакался. Я подумал, что он, должно быть, сегодня устал от тяжелой работы. Я не понимал, что раб, живущий на заднем плане моего мира, может к кому то привязываться и переживать муки разлуки так же остро, как и любой другой.
* * *
Как оказалось, мы с Антипатром были единственными пассажирами в лодке. Пока мы скользили по Тибру под звездным небом, устроившись среди нашего багажа, я был слишком взволнован, чтобы заснуть. Антипатр тоже казался бодрствующим. Я решил спросить его о том, что меня озадачило.
– Учитель, мы спустимся по Тибру сегодня ночью в Остию, верно?
– Да.
– А в Остии мы забронируем место на корабле, который доставит нас к первому пункту назначения: городу Эфесу на побережье Азии.
– Так я и планировал.
– Эфес, потому что у вас там есть надежный друг, у которого мы можем остановиться, но также и потому, что в Эфесе находится величайший храм Артемиды, одно из семи чудес света.
– Совершенно верно.
– Потому что вы намерены, за наше путешествие посетить все семь чудес.
– Да! – Даже при свете звезд я увидел, что он улыбался, а его глаза блестели.
– Учитель, я думал о том, что я подслушал, как вы сказали моему отцу сегодня утром. Вы сказали ему: «Люди всегда говорят: – Прежде чем я умру, я хочу увидеть Семь чудес. Что ж, теперь, когда я умер, у меня наконец будет время увидеть их все!»
– И что из этого?
Я прочистил горло: – Учитель, не вы ли сочинили вот эти стихи?
«Я видел стены Вавилона, такие высокие и такие широкие,
И Сады того города, что цветут в небесах.
Я видел Зевса из слоновой кости, гордость великой Олимпии,
И возвышающийся мавзолей, где покоится муж Артемизии.
Я видел огромного Колосса, который поднимает голову к небу,
А выше всех, Пирамиды, секреты которых никто не может раскрыть.
Но дом Артемиды в Эфесе, из всех семи чудес,
Должно быть самое величественное место, где по праву может обитать богиня».
Я сделал паузу на мгновение. Тибр, отражая свет звезд, скользил мимо нас. На берегу реки квакали лягушки. – Итак, в поэме вы называете храм Артемиды величайшим. Но если вы на не видели все Чудеса своими глазами, то как вы могли такое сказать…
– Во-первых, меня зовут Зотик, и я никогда не писал этого стихотворения; это сделал знаменитый малый по имени Антипатр. – Антипатр говорил тихим голосом, и даже при свете звезд я увидел, что он нахмурился. – Во-вторых, у тебя ужасный акцент. Мне жаль этого Антипатра, что кто так декламирует его стихи. Ты убиваешь его музыку! Мы должны ежедневно обучать тебя тонкостям греческого произношения до нашего прибытия в Эфес, иначе ты будешь вызывать смех каждый раз, когда будешь открывать рот.
– Учитель… Зотик-пожалуйста, простите меня. Я только подумал…
– В-третьих, молодой римлянин никогда не просит прощения у своего наставника-грека, по крайней мере, там, где кто-нибудь может подслушать. И, наконец, разве ты никогда не слышал о поэтическом вдохновении? – Антипатр вздохнул. – Как много путешествовавший грек, я, конечно, видел большинство чудес – по крайней мере, те, что в греческой части мира.
– Но если вы никогда не были в Вавилоне и Египте…
– Что ж, теперь я исправлю это упущение, и ты пойдешь со мной, и вместе мы увидим все семь чудес, и ты сможешь сам решить, какое из них величественнее.
Я кивнул: – А что, если я найду Великую пирамиду более впечатляющей, чем храм Артемиды?
– Тогда ты можешь написать свою собственную поэму, молодой человек, – если ты думаешь, что уже хорошо выучил греческий язык!
И на этом дискуссия закончилась. Может быть, еще час я слушал кваканье проносящихся мимо лягушек, но, в конце концов, должно быть, заснул, потому что, когда я открыл глаза, мир снова стал светлым. Я почувствовал запах морской соли. Мы прибыли в Остию.
* * *
Среди кораблей, готовившихся к отплытию, мы пытались найти тот, который доставит нас в Эфес. Антипатр, теперь Зотик, торговался о цене, делая вид, что делает это от моего имени, и еще до полудня мы остановились на корабле, который вез гарум высшего качества из Рима в Эфес.
Когда корабль отчалил, Антипатр и я стояли на корме и смотрели назад на доки Остии, где несколько женщин, некоторые, возможно, жены, а какие-то определенно шлюхи, стояли и прощались с уходящими матросами.
Антипатр глубоко вдохнул морской воздух, широко раскинул руки и громко продекламировал одно из своих стихотворений.
«Время настало мужчинам, отправиться в путь, пробираясь сквозь волны.
Бог Посейдон больше море не вспенит, Борей не задует
Ласточки гнезда свои обустроить стремятся, а девушки в танце покинут свой ткацкий станок.
Матросы, подняв якоря и канаты смотав, распрямляют свой парус!
Точно так как велит им Приап, покровитель их гавани».
Когда Антипатр опустил руки, капитан, грек, подошел к нему боком: – Антипатр Сидонский, не так ли? – спросил он.
Антипатр вздрогнул, но потом понял, что капитан опознал стихотворение, а не поэта.
– Так оно и есть, – сказал он.
– Жаль, что старик умер. Я узнал об этом только вчера.
Антипатр кивнул. – Действительно жаль. И все же, мне кажется, лучшие его творения продолжают жить...
– Ах да, его стихи – Капитан улыбнулся. – Особенно те, которые мне всегда нравились, про мореплавателей. Они немного наводят на размышления, ты не считаешь? Все эти разговоры о ласточках, уютных гнездышках и танцующих девицах. А Приап – бог сладострастия, а не гаваней. Поводом может быть послужило возвращение морского сезона весной, но я думаю, что, возможно, поэт намекал также на похотливость моряков весной, когда они оставляют своих зимних возлюбленных, чтобы побороздить по волнам, пытаясь бросить якорь в незнакомой гавани.
Антипатр одно мгновение выглядел ошеломленным, настолько он был доволен проницательностью капитана, но потом взял себя в руки и ухитрился сделать вид, что просто впечатлен. – Капитан, вы человек весьма проницательный.
– Всего лишь грек, а какого грека не волнует красота его родного языка? Он дружески хлопнул Антипатра по спине. – Тебе придется почитать побольше стихов, старина, чтобы развлечь нас во время путешествия. Знаешь ли ты что-нибудь еще из произведений Антипатра?
– Осмелюсь предположить, что могу пересказать почти все его сочинения, – с улыбкой сказал мой попутчик Зотик.
II. Кое-что связанное с Дианой (Храм Артемиды в Эфесе)
– Ах, Эфес! – воскликнул Антипатр. Самый космополитичный из всех греческих городов – гордость Азии, жемчужина Востока! – Он стоял на носу корабля и смотрел блестящими глазами на город перед нами.
Как только корабль, выйдя из открытого моря, вошел в устье реки Кейстер, Антипатр своими острыми локтями пробился через небольшую группу пассажиров, а я последовал за ним. Мы впервые увидели Эфес, когда свернули за поворот п перед нами открылась нечеткая масса зданий, сгрудившихся на фоне невысокой горы. Мы приближались с каждым мгновением, пока перед нами не замаячил город.
Гавань была пронизана длинным пирсом, уходящим далеко в море. Рядом пришвартовалось столько кораблей, что оказалось невозможным для нас найти место, тем более, что другие корабли стояли впереди нас с поднятыми парусами и развевающимися на ветру разноцветными вымпелами. По римскому календарю это был Априлис, но в Эфесе это был священный месяц Артемисион, отмеченный одним праздником за другим в честь богини-покровительницы города Артемиды. Антипатр сказал мне, что на празднование съедутся десятки тысяч гостей со всего грекоязычного мира, и, похоже, он не преувеличил.
Начальник порта на маленькой лодке отплыл, чтобы сообщить капитану, что нашему кораблю негде пришвартоваться к пристани. Так что, нам придется бросить якорь и ждать парома, который доставит пассажиров на берег. Перевозчикам, конечно, придется заплатить, и Антипатр ворчал на дополнительные расходы, но я был рад возможности задержаться на некоторое время в гавани и полюбоваться видом.
За переполненными пристанями возвышались знаменитые пятимильные стены Эфеса. Там, где пирс встречался с берегом, эти стены были пронизаны воротами, украшенными орнаментом, с башнями по бокам. Высокие ворота ворот были широко распахнуты, приветствуя весь мир в городе Артемиды – за определенную плату, объяснил Антипатр, поскольку он предвидел, что нам придется заплатить особую плату за вход в город во время праздника. За стенами я увидел крыши храмов и высокие многоквартирные дома. Дальше, на склоне горы Пион, стояло множество строений. Некоторые были похожи на дворцы с богато украшенными террасами и садами на склонах холмов.
Самым заметным зданием, которое можно было увидеть, был огромный театр, построенный на склоне холма. Полукруглые ряды сидений, обращенные к гавани, были заполнены тысячами зрителей, видимо, смотревших в это время комедию; время от времени я слышал взрывы отдаленного смеха. Десятки высоких ярко раскрашенных статуй стояли вдоль самого верхнего края театра; эти изображения богов и героев, казалось, смотрели не на сцену под ними, а через крыши города, прямо на меня.
– Я вижу знаменитый театр, – сказал я, прикрывая глаза от утреннего солнца над горой Пион, – но где великий храм Артемиды?
Антипатр фыркнул: – Гордиан! Ты забыл географию, которой я тебя учил? Твоя голова как решето.
Я улыбнулась, когда вспомнил урок: – Я вспомнил. Храм Артемиды был построен за пределами города, примерно в миле от берега, на низменной болотистой местности. Он должен быть… где-то там. – Я указал на место за крутым северным склоном горы Пион.
Антипатр поднял густую бровь: – Отлично. И почему строители выбрали это место для храма?
– Потому что они решили, что строительство на болотистой почве смягчит воздействие землетрясений на такое массивное сооружение.
– Правильный. Для дополнительной стабилизации грунта перед закладкой краеугольного камня насыпали глубокий слой толченого древесного угля. И что потом?
– Поверх древесного угля они положили много слоев шерсти с овец, принесенных в жертву в честь богини.
– В конце концов, ты способный ученик, – сказал Антипатр.
Когда прибыл паром, солнце было прямо над нашими головами. Антипатр снова протиснулся вперед, а я последовал за ним, так что нас одними из первых переправили на берег. Как только мы сошли на пирс, нас окружила группа мальчишек. Антипатр выбрал двоих, которые показались ему наиболее честными, и бросил каждому из них по монете. Они забрали наши сумки и последовали за нами.
Мы прогулялись по пирсу, который сам по себе казался маленьким городком; переполненные корабли были похожи на жилища, стоящие вдоль широкой улицы. Я повсюду видел людей, слышал детский плач и заметил, что многие мачты были завешены бельем. Многие посетители Эфеса, не имевшие возможности найти жилье в городе, очевидно, проживали на борту кораблей.
– Где мы остановимся в Эфесе? – Я попросил я.
– Много лет назад, когда я некоторое время здесь жил, у меня был ученик по имени Евтропий, – сказал Антипатр. – С тех пор я его не видел, но мы переписывались на протяжении многих лет. Евтропий уже взрослый вдовец с собственным ребенком. Он унаследовал отцовский дом, примерно на полпути вверх по холму, недалеко от театра. Евтропий неплохо живет, так что я уверен, что наше жилье будет вполне удобным.
Мы дошли до конца пирса и подошли к открытым воротам, где люди стояли в длинных очередях, чтобы попасть в город. Я соображал, в какую очередь нам следует встать, пока один из привратников не закричал на латыни: – Римские граждане и их сопровождающие в эту очередь! Римские граждане, ваша очередь здесь!
Когда мы встали в очередь, я заметил, что некоторые люди в толпе бросили на нас неодобрительные взгляды. Очередь была короче остальных и двигалась быстрее. Вскоре мы предстали перед человеком в нелепо высокой шляпе, немного похожей на перепелиное гнездо, такие носят только чиновники, который взглянул на мое железное кольцо гражданина Рима, когда я вручил ему проездные документы, которые отец приготовил для меня перед отъездом.
Говоря по-латыни, чиновник прочитал вслух: – Гордиан, гражданин Рима, родился в консульство Спурия Постумия Альбина и Марка Минуция Руфа, что определяет восемнадцать лет, среднего роста, с темными волосами и правильными чертами лица, Никаких особых примет, говорит по-латыни и немного по-гречески … и, держу пари, с ужасным акцентом. Мужчина посмотрел на меня с едва скрываемым презрением.
– У него довольно неплохой греческий акцент, – сказал Антипатр. – И, уж, конечно, лучше, чем твой латинский.
– А ты кто такой?
– Я попутчик юноши, бывший его наставник – Зотик из Зевгмы. И вы бы не разговаривали с нами так, если бы мой друг был постарше и носил тогу, а за ним следовала свита рабов. Но Гордиан не меньший гражданин, чем любой другой римлянин, и вы будете относиться к нему с уважением, иначе я доложу о вас губернатору провинции.
Чиновник долго смотрел на Антипатра, скорчив кислое лицо, но вернул мне мои документы и махнул рукой.
– Вы определенно поставили этого парня на место! – сказал я со смехом.
– Да, но я боюсь, Гордиан, что здесь, в Эфесе, ты еще столкнешься с подобными вещами.
– Что вы имеете в виду?
– Антиримские настроения проникли глубоко во всю Азию, во все грекоязычные провинции, если уж на то пошло, но особенно сюда, в Эфес.
– Но почему?
– Римский правитель, обосновавшийся в Пергаме, безжалостно облагает народ налогами. А римлян в городе великое множество, их тысячи, и все они претендуют на особые привилегии, занимают лучшие места в театре, награждают друг друга почетными призами на празднествах, высасывают прибыли от импортной и экспортной торговли, даже засовывают свои пальцы в сокровищницу храма Артемиды, которая является величайшим кладезем денег для всей Азии и жизненной силой Эфеса. За сорок лет с тех пор, как римляне установили здесь свою власть, возникало много недовольства. Если даже мелкий проверяющий у ворот чувствует, что может так с нами разговаривать, боюсь представить, как поведут себя другие. Я думаю, было бы лучше, Гордиан, если бы мы перестали говорить по-латыни, пока находимся здесь, в Эфесе, даже между собой. Зеваки могут подслушать и сделать выводы.
Где-то в середине этой фразы он перешел с латыни на греческий, и мне понадобилось время, чтобы наверстать упущенное.
– Это может быть… вызовом, – сказал я наконец, задумавшись о подходящем греческом слове.
Антипатр вздохнул: – Твои слова могут быть греческими, но твой акцент явно римский.
– Вы сказали чиновнику у ворот, что у меня хороший акцент!
– Но все равно, на людях тебе следует говорить, как можно меньше.
Мы последовали за толпой и оказались на рыночной площади, заполненной паломниками и туристами, где продавцы продавали всевозможные продукты и множество талисманов. Там были миниатюрные копии храма Артемиды, а также изображения самой богини. Эти изображения были разных размеров и были изготовлены из различных материалов, от грубо сделанных терракотовых или деревянных безделушек до статуэток, демонстрирующих высочайшие стандарты мастерства, некоторые из которых представлялись, как отлитые из чистого золота.
Я остановился, чтобы полюбоваться статуэткой богини в ее эфесском обличье, которое кажется римлянам таким экзотическим. Наша Артемида – мы называем ее Дианой – девственница-охотница; она носит лук и короткую простую тунику, удобную для погони. Но это воплощение богини, предположительно более древнее, стояло прямо, согнув локти, прижав их к телу, вытянув предплечья и раскрыв ладони. На ней была красивая корона, а ее голову очерчивал нимб, украшенный крылатыми быками. Быки вместе с другими животными кроме того украшали жесткую одежду, покрывавшую нижнюю часть ее тела, почти как кожух мумии. С ее шеи свисало ожерелье из желудей, а под ним я увидел самую поразительную черту Артемиды Эфесской – массу висячих, похожих на тыкву выступов, которые гроздьями свисали с верхней части ее тела. Я мог бы принять это за несколько грудей, если бы Антипатр не объяснил мне, что эти выступы были бычьими яичками. Во время праздника богине-девственнице приносили в жертву множество быков.
Я взял изображение, чтобы рассмотреть его поближе. Золото было довольно тяжелым.
– Не трогайте, если не собираетесь покупать! – рявкнул продавец, худощавый мужчина с длинной бородой. Он выхватил маленькую статуэтку из моей руки.
– Извините, – сказал я на латыни. Продавец бросил на меня злобный взгляд.
Мы пошли дальше.
– Как вы думаете, это изображение действительно было сделано из чистого золота? – спросил я Антипатра.
– Да, и поэтому нам не по средствам.
– Неужели люди покупают такие дорогие вещи на память?
– Не на память, а для подношений. Паломники покупают любые изображения, которые могут себе позволить, а затем жертвуют их храму Артемиды в честь богини.
– Но у жрецов тогда должно собраться тысячи таких дорогих талисманов.
– Мегабизы, жрецы Артемиды называются мегабизами, – пояснил он. – И да, они собирают много таких талисманов во время фестивалей.
– Что мегабизы делают со всеми этими подношениями?
– Конечно, они добавляются к богатствам храмовой сокровищницы.
Я посмотрел на огромное количество людей вокруг нас. Рынок под открытым небом, казалось, тянулся бесконечно. – Таким образом, продавцы получают неплохую прибыль, продавая такого рода сувениры, а храм получает солидный доход от всех этих подношений.
Антипатр улыбнулся: – Не забывайте, что получают паломники – участие в одном из самых великих религиозных праздников в мире, пир под открытым небом и благосклонность богини, в том числе ее покровительство на пути домой. Но пожертвование этих безделушек составляет лишь крошечную часть дохода храма. Богатые люди из многих городов и даже иностранные цари хранят свои состояния в хранилищах храма и платят солидную плату за это. Такой огромный кладезь богатства позволяет мегабизам давать ссуды под солидные проценты. Артемиде Эфесской принадлежат виноградники и каменоломни, пастбища и солончаки, рыбные промыслы и священные стада оленей. Храм Артемиды – одно из величайших сокровищниц мира, и каждый римский правитель тратит свое время на то, чтобы найти способ заполучить его.
Мы купили у торговца козий сыр на прутике и медленно пробрались сквозь толпу. Она уменьшилась, когда мы, наконец, поднялись по извилистой улице, приведшей нас к дому находившемся на полпути к горе Пион.
– Он больше, чем я его помню, – сказал Антипатр, глядя на безукоризненно ухоженный фасад. – Я думаю, что он разбогател с тех пор, как я был здесь в последний раз.
Раб, открывший дверь, отпустил наших носильщиков и приказал нескольким слугам отнести наши вещи в гостевые помещения. Нам показали сад в центре дома, где наш хозяин полулежал на диване, очевидно, только что очнувшись от дремоты. Евтропию было около сорока лет, он был крепкого телосложения со слегка седеющими золотистым волосам. На нем была красиво сшитая мантия из грубого шелка, окрашенного в насыщенный шафрановый цвет.
Он вскочил и подошел к Антипатру с распростертыми объятиями. – Учитель! – воскликнул он. – Вы ничуть не постарели.
– Не говори так! – Антипатр указал на свои седые волосы, но улыбнулся, довольный комплиментом. Затем он познакомил меня с нашим хозяином.
Я услышал приглушенный рев, когда воздух над нашими головами наполнился смехом множества людей.
– Это из театра, – объяснил Евтропий.
– Апочему ты не пошел туда? – спросил Антипатр.
– Ну уж нет! Мне надоели пьесы – все эти актеры, играющие ужасные каламбуры и ведущие себя как идиоты. Вы научили меня любить поэзию, Учитель, но, боюсь, вам так и не удалось привить мне любовь к комедии.
– Сама Артемида наслаждается представлением, – сказал Антипатр.
– Так говорят, когда актеры такие же деревянные, как и она, – сказал Евтропий. Антипатр захихикал, но я не понял шутку.
Антипатр резко вздохнул. – Но кто это?
– Антея! – Евтропий подошел, чтобы обнять только что вошедшую в сад девушку. Она была на несколько лет моложе меня и златовласая, как и ее отец. На ней была пурпурная туника до колен, перетянутая серебряной цепочкой под грудью, только начинающей распускаться. Одежда свободно ниспадала ей на плечи, обнажая руки, которые были на удивление рыжевато-коричневого цвета. (У римской девушки того же социального положения были бы кремово-белые конечности, и она никогда не показала бы их незнакомцу.) На ней было ожерелье из позолоченных желудей и накидка из оленьей кожи. А на ее плече висел колчан с ярко раскрашенными миниатюрными стрелами. В одной руке она держала изящный маленький лук, явно церемониальное оружие, а в другой, столь же изящный дротик.
– Я вижу саму Артемиду? – мечтательно прошептал Антипатр. Я подумал о том же. Экзотическая эфесская Артемида с талисманов была мне чужда, но перед нами стояла знакомая мне Диана, девственная богиня охоты.
Евтропий с гордостью смотрел на свою дочь: – Антее исполнилось четырнадцать только в прошлом месяце. Это ее первый год участия в церемониальном шествии.
– Никто в толпе не будит смотреть ни на кого другого, – заявил Антипатр, на что девушка опустила глаза и покраснела.
Какой бы прекрасной ни была Антея, мое внимание внезапно привлекла рабыня, которая последовала за ней в сад. Она была старше своей госпожи, может быть, моего возраста, с блестящими черными волосами, темными глазами и длинным прямым носом. На ней была темно-синяя туника с рукавами до локтей, стянутая тонким кожаным ремешком. Ее фигура была более женственной, чем у Антеи, а поведение менее девичьим. Она улыбнулась, видимо, довольная суетой, которую мы подняли из-за ее госпожи, и когда увидела, что я смотрю на нее, то посмотрела на меня в ответ и подняла бровь. Мои щеки вспыхнули, и я отвел взгляд.
– Посмотри на себя, как ты покраснел, глядя на Антею! – прошептал Антипатр, неправильно поняв причину моей реакции.
Над нами раздался очередной взрыв смеха, за которым последовали продолжительные аплодисменты.
– Думаю, это означает, что пьеса окончена, – сказал Евтропий. – Учитель, если вы с Гордианом хотите немного умыться и переодеться до начала процессии, вам лучше сделать это побыстрее.
Я посмотрел на небо, которое начало смеркаться по мере приближения сумерек. – Шествие? Но скоро стемнеет.
– Вот именно, – сказал Антипатр. – Шествие Артемиды происходит после захода солнца.
– Римские праздники обычно проводятся днем, – пробормотал я, перейдя на свой родной язык.
– Что ж, теперь ты не в Риме, – сказал Антипатр. – Так что перестань говорить на латыни!
– Я позову носильщика, чтобы он провел вас в ваши покои, – сказал Евтропий. Но прежде чем он успел хлопнуть в ладоши, рабыня шагнула вперед.
– Я сама их провожу, хозяин, – сказала она. Она стояла прямо передо мной и смотрела на меня. Я с некоторым дискомфортом понял, что, чтобы встретиться с ней взглядом, мне нужно немного поднять глаза. Она была немного выше меня.
– Очень хорошо, Аместрис, – неопределенно махнул рукой Евтропий.
Мы последовали за Аместрис по короткому коридору и поднялись по лестнице. Ее стройные бедра покачивались, когда она поднималась по ступенькам впереди нас.
Она провела Антипатра в его комнату, а меня повела в соседнюю. Она был небольшой, но богато обставленной. С балкона открывается вид на гавань. На столике я увидела тазик с водой и губку.
– Тебе помочь помыться? – спросила Аместрис, стоя в дверях.
Я долго смотрел на нее: – Нет, – наконец, мне удалось сказать это по-латыни, ибо в тот момент даже самый простой греческий язык покинул меня. Аместрис изящно поклонилась, от чего ее груди на мгновение сладострастно высунулись, а затем отступила назад.
– Аместрис – это персидское имя, не так ли? – выпалил я, наконец, придумав, что сказать.
В ответ она просто кивнула, а затем удалилась. Я мог бы поклясться, что услышал ее тихий смех.
Подкрепившись и переодевшись в наши самые красочные туники, мы с Антипатром вернулись в сад. К Евтропию пришел еще один человек примерно его возраста и того же сословия, судя по дорого выглядевшей одежде новоприбывшего. К Антее тоже присоединилась подруга, девушка, одетая точно так же, как и она, в образе охотницы Артемиды, но с распущенными рыжими волосами и более простыми чертами лица.
– Это мой друг и деловой партнер Мнасон, – сказал Евтропий, – а это его дочь Хлоя, которая тоже впервые примет участие в шествии. Про себя он добавил Антипатру: – К сожалению, мы оба вдовцы, поэтому довольно часто принимаем участие в празднествах и гражданских торжествах вместе с нашими дочерями.
Вшестером мы отправились в путь. Аместрис также пришла, чтобы убедиться, что все одежды идеально подходят Антее и Хлое для участия в процессии. Я старался не смотреть на нее, решив насладиться видами и звуками праздничного города.
Короткая прогулка привела нас к главному входу в театр. На площади было очень много людей, и толпа все еще выходила. Все выглядели довольными, а для тех, кому нужно было взбодриться, торговцы предлагали вино. Некоторые люди принесли свои кубки, но продавцы продавали также декоративные кубки из меди, серебра или даже золота, украшенные камнями. Подобно талисманам, продаваемым на рынке, этим драгоценным предметам суждено было осесть в казне Артемиды в конце празднества.
С наступлением темноты по всей площади зажглись фонари, отбрасывая мерцающий оранжевый свет на море улыбающихся лиц. Толпа внезапно замолчала. Перед входом в театр был расчищен проход. Я предположил, что какой-то сановник, возможно, римский наместник, собирался выйти оттуда. Вместо этого появилась статуя Артемиды, которую несла небольшая группа жрецов в ярко-желтых одеждах и высоких желтых головных уборах.
Антипатр сказал мне на ухо. – Это мегабизы, а эта статуя Артемида Эфесская, образец для всех копий, которые мы видели на рынке.
Статуя была изваяна не из камня или бронзы, а из дерева, вероятно, из черного дерева, если судить по тем немногим участкам, которые не были раскрашены яркой краской. Ее лицо и руки были позолочены. Ее тело было покрыто искусно вышитым платьем с широкими рукавами, а лицо закрывала вуаль. Подъехала повозка, убранная венками и бусами, запряженная быками, украшенными лентами и гирляндами. Мегабизы осторожно поставили статую вертикально в повозку.
Внезапно я понял суть каламбура Евтропия о деревянной статуе, наблюдающей за деревянными актерами. Сама Артемида, привезенная из храма и специально наряженная по этому случаю, была почетной гостьей на спектакле.
Тележка с Артемидой покатилась впереди процессии, остальные заняли свои места там, где они должны были идти. Появились музыканты с флейтами, рожками, лирами и бубнами. Евтропий поцеловал свою дочь в лоб, и Мнасон сделал то же самое, затем Антея с Хлоей побежали, чтобы присоединиться к группе одинаково одетых девушек, собравшихся позади музыкантов. Девушки стали исполнять любопытный танец, подпрыгивая в воздух, а затем приседая, оглядываясь по сторонам, имитируя движения птиц. Затем те, кто изображал птиц стали охотницами, и девочки одновременно подняли свои маленькие луки, вынули миниатюрные стрелы и выстрелили ими в воздух. Женщины в толпе засмеялись и бросились вперед, пытаясь поймать эти падающие безобидные стрелы.
– Стрелы, это знаки удачных родов, – объяснил Антипатр. – Женщины, которые ловят их, надеются насладиться быстрым зачатием и легкими родами.
– Но как получилось, что богиня-девственница является также и богиней плодородия? – спросил я.
