Текст книги "Семь чудес (ЛП)"
Автор книги: Стивен Сэйлор
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 24 страниц)
Я поспешил по коридору и завернул за угол, где столкнулся с нашим хозяином, смутно освещенным сзади светом из его библиотеки.
– Боюсь, ты обидел его, Гордиан, – прошептал Посидоний.
– Обидел его? Я не понимаю, как. Если что-то…
– Галлы не похожи на греков, Гордиан, и уж точно не на римлян. У них свои обычаи на этот счет. Он оказал тебе честь, пригласив присоединиться к нему.
– Да, возможно, но…
– И ты сильно обидел его, когда отказался. Не думаю, что он привык к такому.
– Возможно, в Галлии и …
– Пройдем в библиотеку, где мы сможем нормально поговорить.
Я пошел за ним. Там он предложил мне чашу вина, и я не отказался.
– Любопытная вещь, – сказал он, делая глоток. – По моему мнению, галльские женщины, самые миловидные из всех варварских женщин, однако галльские мужчины едва ли замечают их. Они все без ума друг от друга. У них даже есть форма брака между мужчинами, но это не мешает им вести беспорядочные половые связи. Среди греков тоже существует давняя и почитаемая традиция интимных отношений между товарищами по оружию или между пожилым человеком и младшим, которого он выбирает наставником. А вот среди галлов – ну, там всякое бывает! Часто ночью они спят группами, теснясь на меховых шкурах до утра, чем больше, тем веселее. Самые красивые молодые люди расхаживают, хвастаясь усами и нагло предлагая себя любому, кто может ими заинтересоваться. У них вообще нет чувства приличия.
Я нахмурился, чувствуя себя смутно оскорбленным.
– И, если кто-то отвергнет его, молодой галл воспримет такой отказ как ужасное оскорбление своего достоинства. Виндовикс – очень гордый молодой человек. Как я уже сказал, я не думаю, что он привык к отказам.
Я хмыкнул: – Откуда вы знаете все это о галлах?
Посидоний поднял бровь: – Путешественник должен быть открыт для новых впечатлений, Гордиан, иначе какой прок в путешествии? Но я не очень удивился, обнаружив такие обычаи у галлов. Еще Аристотель прокомментировал отношения между галльскими мужчинами. Откуда он знал, я даже не догадываюсь, ведь Аристотель жил задолго до вторжения Симбаула…
– Вы хотите сказать, что я должен извиниться перед Виндовиксом?
Он улыбнулся: – Вы вдвоем собираетесь провести зиму под моей крышей. Постарайся помнить, что Виндовикс очень далеко от дома, и он ненамного старше тебя.
Я покачал головой: – Должен признаться, я мало что знаю о мире за пределами Рима. Это путешествие с Антипатром, безусловно, открывает мне глаза. Что касается… прикосновения к усам Виндовикса… мой отец учил меня, что, хотя греки могут придерживаться другой точки зрения, среди римлян плотские отношения между мужчинами приемлемы только между хозяином и его рабами, и то только если хозяин верховодит, только никто никогда не говорит об этом... Мой отец осуждает такие отношения.
– Почему?
– Он говорит, что неприлично подвергать любого раба, мужчину или женщину, нежелательным ухаживаниям.
– А если эти желания взаимны?
– Я спросил его об этом. Он ответил, что между господином и рабом неизбежно существует элемент принуждения.
– Я думаю, что твой отец немного философ, Гордиан.
– Я тоже так считаю.
– Очевидно, ты размышлял над этими вопросами человеческого поведения. Я уверен, что между тобой и Виндовиксом, так или иначе, все наладится. Скажи мне, был ли твой отказ от его ухаживаний основан на твоей реакции на его первичную или вторичную субстанцию?
Я понял, что это уже началась философская болтовня, но понятия не имел, что он имел в виду.
Посидоний поджал губы: – Позвольте мне спросить так: ты находищь именно этого мужчину непривлекательным или у тебя вообще нет влечения к мужчинам?
Я подумал, что сказать: – Он ужасно огромный.
– Огромный? Ага, понятно. Ты находишь эту перспективу пугающей?
– Ну, да.
– Я не думаю, что тебе нужно беспокоиться об этом. Думаю, Виндовикс предпочитает, чтобы его партнеры «верховодили», как ты это называешь.
– Вы уверены, что? – Я представил Виндовикса, нависшего надо мной в коридоре.
Посидоний одарил меня понимающим взглядом: – Разве ты отправился в это путешествие с Антипатром не для того, чтобы получить новые впечатления? Впереди у нас долгая и хмурая зима. Небольшое общение может сделать времяпровождение более приятным.
Мое внимание привлекла вспышка света от маленького столика неподалеку. Это был нож Гатамандикса, лезвие которого отразило свет лампы, висевшей над ним. Рядом лежал пергамент с рисунками.
Посидоний проследил за моим взглядом. – Как Гатамандикс любит этот свой нож! Видишь ли, это знак его авторитета. У галлов друиды не просто провидцы, но и хранители нравственного поведения; они судят обвиняемых в преступлениях и назначают наказания, в том числе казни. Нож друида – его главный инструмент принуждения. Гатамандикс проклинал себя за то, что оставил свой нож, когда отправился в Линдос; вот почему он так рассердился, увидев его в моих руках, когда вернулся. Тем не менее, я уговорил его одолжить мне его на несколько дней, чтобы я мог хорошенько изучить рисунки на рукояти. Символика галлов удивительно сложна и весьма увлекательна, правда…
Я попытался подавить зевоту.
– Ладно, иди спать, – сказал Посидоний.
– Нет, пожалуйста, продолжайте…
– Иди, иди, я сказал!
Прежде чем осознал это, я снова оказался в темном коридоре, и Посидоний закрыл за мной дверь библиотеки. Я направился в свою комнату.
* * *
На следующее утро корабль из Линдоса не прибыл. Очевидно, у побережья разразился шторм – именно такая погода не позволяла кораблям выходить в море в это время года, даже для совершения таких коротких рейсов, как этот, из Линдоса на Родос.
– Вероятно, корабль просто задержался, – сказал Посидоний. но я видел, что он нервничал, несомненно представляя себе драгоценную гипсовую модель, навсегда потерянную на дне моря, или, что не менее скверно, превратившуюся в пыль, если ящик оторвался от крепящих его веревок и его швыряло туда-сюда на корабле, раскачиваемом штормом. С наступлением темноты корабль все еще не прибыл.
Когда мы все собрались вместе с нашим хозяином за ужином – оба галла, Клеобул, Антипатр и я, – я с легким удивлением заметил, что Виндовикс сбрил усы. Он выглядел почти цивилизованно, подумал я, и это изменение определенно усилило его сходство с Колоссом. Я старался не смотреть в его сторону, опасаясь, что он неправильно истолкует мой интерес, но он, казалось, вообще не замечал моего взгляда.
Мы все еще ужинали, когда вбежал Зенас, чтобы сообщить своему хозяину, что корабль с грузом, по-видимому, в целости и сохранности, только что прибыл в гавань.
– Хозяин, мне пойти приказать выгрузить ящик и немедленно привезти его сюда? – спросил Зенас.
Глаза Посидония загорелись от такой перспективы, но он покачал головой: – Нет, слишком велика опасность перевозки такого хрупкого предмета через весь город ночью. Оставим его там до утра. А пока, Зенас, я хочу, чтобы ты переночевал на корабле и проследил за ящиком. Я не доверяю экипажу; после удачного плавания через шторм они, вероятно, напьются до одури. Ты сможешь пободрствовать там до рассвета?
– Конечно, хозяин, – сказал Зенас. – Вы можете положиться на меня. Я буду охранять ящик даже ценой своей жизни!
Посидоний рассмеялся: – И как бы ты это сделал – размахивая стилусом и восковой табличкой, как мечом и щитом? Просто следи за тем, чтобы ящик был надежно закреплен и ничто не падало и не ударялось об него. С первыми лучами солнца найми возчика, чтобы он привез его сюда, и убедись, что он не наезжал на выбоины и избегал внезапных толчков.
– Статуя не пострадает, пока она на моем попечении, хозяин. Просто позвольте мне взять с собой теплый плащ, чтобы согреться.
Зенас ушел.
Широко улыбаясь, Посидоний хлопнул в ладоши и потребовал еще вина. – Завтра мы увидим лик Колосса, каким его изобразила рука самого Хареса.
* * *
Но этого не случилось
На следующее утро все гости Посидония встали рано, и Клеобул, уйдя домой после обеда, присоединился к нам вскоре на рассвете. Прошел час, потом еще один, а груз все не приходил. Наконец Посидоний послал мальчика-раба проверить, как дела у Зенаса.
Через час мальчик прибежал в сад. – Хозяин! Я искал Зенаса повсюду, но не мог его найти.
– Разве он не на корабле?
– Нет. Капитан сказал, что Зенас прибыл туда вчера ночью, когда вся команда уже ложилась спать. В последний раз, когда они видели его, он сидел на ящике и выглядел очень настороженным. Но когда они утром проснулись, Зенаса нигде не было видно.
– А ящик?
– Он все еще там, как и стоял привязанным на палубе.
Посидоний нахмурился: – Это не похоже на Зенаса. Совсем не похож на него. Я должен немедленно отправиться в гавань, чтобы самому узнать, что случилось.
– Мы пойдем с тобой, – сказал Антипатр, и мы все собрались в путь.
* * *
Раб был прав: Зенаса нигде не было видно. Но кое-какие следы от него остались. На палубе корабля, недалеко от ящика, лежало его перо, а поодаль, среди мотка веревки, лежала его восковая табличка.
Посидоний покачал головой: – Зенас никогда бы не потерял и не бросил свой стилус и восковую табличку не по своей воле. И почему они лежат так далеко друг от друга? Это меня очень беспокоит. По крайней мере, ящик выглядит нетронутым, – сказал он, медленно обходя его.
– А может быть, и нет, – сказал я. – Взгляните вон туда, ближе к верху, вдоль того шва, где сходятся две доски. По текстуре дерева видно, что в одной из досок была сучковая дыра, но мне кажется, что она была выбита и расширена с помощью какого-то острого инструмента – видны царапины от стамески или какого-то другого инструмента на дереве, а здесь, на палубе, прямо внизу виднеются следы стружки и опилок.
– Теперь и я вижу. У тебя острый глаз, Гордиан. – Посидоний приподнялся на цыпочки и заглянул в дыру.
– Что там видно? – спросил Антипатр.
– Темно. Я ничего не увидел. – Посидоний отступил назад. – Капитан, вы и ваши люди ничего не слышали прошлой ночью?
Капитаном был седой моряк с обветренным лицом и нечесаной бородой. От него несло вином. – Большинство мужчин сошли на берег, – сказал он. – После того шторма, который мы пережили, они хотели почувствовать твердую землю под ногами. Те, кто остался на борту, разместились на нижней палубе, там, где теплее. Я сам спал как убитый.
– Несомненно, этому способствовало большое количество вина, – сказал Посидоний.
Капитан нахмурился: – Мы разрешили вашему человеку присматривать за ящиком. Он казался достаточно трезвым и горел желанием это сделать.
Посидоний нахмурился: – Кто-нибудь может снять верхнюю часть этого ящика?
– Я сделаю это сам, – сказал капитан. Он принес лом и небольшой деревянный ящичек, чтобы встать на него.
– Осторожней! – воскликнул Посидоний, когда человек принялся за работу. Мои зубы сжались от скрипа гвоздей, выдергивающихся из дерева.
Наконец капитан снял крышку и передал ее двум своим матросам. Он соскочил со своего ящичка.
Посидоний быстро занял его место. Он заглянул внутрь, затем резко вздохнул. Его плечи поникли.
– Что там? – спросил Антипатр.
– Взгляни сам, – сказал Посидоний. С моей помощью Антипатр занял свое место на ящичке.
Антипатр задохнулся: – Клянусь Гераклом! Это же катастрофа!
Я помог ему спуститься с ящичка, затем отошел в сторону, уступая место Клеобулу и галлам, но все трое держались на расстоянии друг от друга. Я подумал, что Клеобул выглядел особенно обеспокоенным.
Я шагнул на ящичек и заглянул в ящик.
Никто не мог упрекнуть никого в том, как была упакована статуя. Ящик был хорошо сложен, и вокруг статуи были обвязаны складки мягкой ткани, чтобы смягчить ее при ударах. Они скрывали детали статуи, но ее общий вид просматривался, и сразу бросалось в глаза, что голова отсутствовала или, вернее, была разрушена, так как осколки гипса и пылинки, которые когда-то составляли голову, валялись разбросанными по упаковке и на дне ящика.
Я спустился на палубу. С неохотой, или мне так показалось, все остальные, наконец, заняли свои места, начиная с Клеобула, чье лицо было пепельным, когда он уступил свое место Гатамандиксу. Друид просто хмыкнул при виде обезображенной статуи и не выказал никаких эмоций. Виндовикс был настолько высоким, что ему не нужен был ящичек, чтобы заглянуть внутрь. Он встал на цыпочки и выглянул из-за края. Он сжал челюсть. Его лицо стало ярко-красным, а бледно-голубые глаза заблестели от слез.
– Что мне теперь делать? – сказал Посидоний. – Зенаса больше нет, а самая важная для нашего расследования часть статуи – голова – уничтожена. Умышленно уничтожена, думаю, можно смело сказать. Сучковая дыра в дереве была просверлена и расширена до тех пор, пока в нее можно было просунуть какой-нибудь инструмент, возможно, даже железный посох, и разбить им голову. Учитывая преднамеренный и решительный характер этого действия, я подозреваю специальный умысел. И этот кто-то должен был знать, что сучковая дыра находится, на высоте, точно соответствующей голове статуи. Человек, который это сделал, явно присутствовал при сооружении ящика, и этот человек мог позаботиться о том, чтобы эта конкретная доска с удобным отверстием от сучка была прибита именно так, чтобы затем обеспечить легкий доступ совершить это разрушение.
Все то время, пока говорил, Посидоний смотрел на Клеобула, который бледнел все больше.
– Учитель, в первую очередь подозрение должно пасть на Зенаса, – произнес он. – Почему раба здесь нет? Почему он оставил свой пост?
– Если Зенас и сыграл в этом какую-то роль, то только потому, что кто-то его на это подтолкнул, – сказал Посидоний, продолжая смотреть на Клеобула. – Но я не могу поверить, что Зенас предаст меня, особенно в таком серьезном вопросе, как этот. Тот факт, что его здесь нет, а его письменные принадлежности валяются на палубе, наводит меня на мысль, что бедолаге был нанесен какой-то вред.
Клеобул тяжело сглотнул: – Тогда где он?
Посидоний, наконец, отвел взгляд от своего ученика. Он повернулся и посмотрел за борт корабля.
– Учитель, если бы раба выбросили за борт, его тело уже прибило бы к причалам, – сказал Клеобул. – Кто-нибудь бы это увидел…
– Нет, если его тело было привязано к железному посоху, которым размозжили голову статуе, – сказал Посидоний, пристально глядя на воду внизу, как будто одной лишь силой воли он мог заставить волны выдать свою тайну.
– Но это ужасно! – сказал Антипатр. – Нет ли другого объяснения случившемуся, кроме обвинения кого-то в убийстве и бессмысленном разрушении? Возможно, Зенас еще объявится. Разве у тебя никогда не пропадали рабы, Посидоний, а потом появлялись на следующий день со стыдом, воняющие вином и публичным домом?
– Только не Зенас, – сказал Посидоний. – И какой у него мог быть мотив, чтобы уничтожить голову статуи? И вообще, какие мотивы могут быть у кого-то, чтобы сделать такое?
На это никто не дал ответа. Клеобул, все еще бледный, но с вызывающим блеском в глазах, долго смотрел на своего учителя, затем резко попрощался и поспешил прочь.
Договорившись с капитаном о доставке поврежденной статуи в свой дом, Посидоний сказал нам, что хочет побыть один, и пошел обратно один. Галлы ушли сами по себе, при этом Гатамандикс схватил Виндовикса за плечо, словно утешая его. Я видел, как они нырнули в захудалую таверну на набережной. Я остался с Антипатром, который изъявил желание вернуться в дом Посидония.
Когда мы уходили от гавани, я оглянулся через плечо мимо корабля на далекие руины Колосса в конце длинного мола. Огромные осколки бронзы тускло блестели под железно-серым небом. За Колоссом над открытым морем собирались темные тучи.
* * *
Это был мрачный день в доме Посидония.
Галлы отсутствовали, как и Клеобул. Наш хозяин, наконец, вернулся, но заперся в своем кабинете. В конце концов, возчик прибыл с ящиком. Без энтузиазма Посидоний вышел из своего убежища, чтобы проследить за распаковкой.
Вскоре гипсовая статуя стояла в комнате рядом с садом. Даже без головы останки представляли собой завораживающее зрелище, показывая, как, должно быть, выглядел Колосс, когда стоял в полный рост рядом с гаванью. Если бы живой моделью был грек, эта статуя, несомненно, была бы чуть поменьше натуральной величины, но ее негабаритные пропорции соответствовали фигуре неуклюжего галла, а ее мускулистое телосложение легко можно было принять за копию Виндовикса или его предка, на которого он был похож.
– Возможно, голову можно собрать из частей и склеить, – с надеждой сказал Антипатр, но когда мы подобрали все кусочки, единственными узнаваемыми фрагментами были несколько сломанных солнечных лучей от короны Гелиоса.
Не говоря ни слова, Посидоний вернулся в свою библиотеку, но через мгновение появился снова.
– Кто-нибудь из вас заходил сегодня в мою библиотеку? – спросил он.
Антипатр покачал головой, как и я.
– Очень странно, – сказал Посидоний. – Я уверен, что перед тем, как мы сегодня утром отправились на корабль, нож Гатамандикса был на моем столике, где я его оставил. Но сейчас его нет.
– Возможно, Гатамандикс забрал его и взял с собой сегодня утром, – предположил Антипатр.
– Зачем ему это делать, не сказав мне?
Меня пронзило смутное предчувствие: – Как вы думаете, почему галлы еще не вернулись? Я посмотрел на темные клубящиеся облака над головой. – Приближается буря.
– Вероятно, они напились до беспамятства в той прибрежной таверне, – сказал Антипатр. – Лучше оставить их в покое и позволить им вернуться домой, когда захотят.
Я кивнул: – А куда, по-вашему, отправился Клеобул?
– Я уверен, что в дом своего отца, – сказал Посидоний с горечью в голосе и вернулся в свой кабинет.
– Что за день! – сказал Антипатр. – Я иду в свою комнату, чтобы вздремнуть. А ты, Гордиан?
– Я еще немного посмотрю на статую, – сказал я, присев на корточки, чтобы рассмотреть ее под низким углом, как если бы я был на корабле, плывущем в гавань, а модель была Колоссом в натуральную величину, возвышающимся надо мной. Я попытался представить себе голову целой и очень похожей на Виндовикса, и почувствовал ту жуткую дрожь познания, которую испытываешь, когда статуя вдруг кажется уже не неодушевленной, а живой сущностью. Был ли это предок Виндовикса, который стоял передо мной, плененный божественно вдохновленной рукой Хареса?
Очевидно, Клеобулу, как гордому родосскому ученому, не нравилась мысль о том, что образцом для Гелиоса мог послужить галл. Но стал бы он убивать Зенаса и намеренно портить статую, созданную рукой Хареса? Посидоний, похоже, так и думал, но без доказательств было трудно понять, как он мог наказать Клеобула, кроме как не встречаться с ним, избегая его.
Я вспомнил, что ритуальный нож исчез, и меня осенила неприятная мысль: а что, если бы Гатамандикс решил наказать родосца, и он взял нож именно для этой цели? Потом я понял, что в этом нет никакого смысла, потому что Посидоний видел нож в своем кабинете сегодня утром, а Гатамандикс не возвращался домой весь день, так что если друид взял нож, то это было до того, как мы все отправились на корабль. Он не мог знать тогда, что позднее ему понадобится нож, чтобы наказать осквернителя статуи.
Затем меня осенила другая мысль, более холодная, чем первая: возможно, Гатамандикс взял нож сегодня утром, намереваясь использовать его, но не против Клеобула.
Идея в моей голове была безумной – или нет? Я мог бы сказать Посидонию, что я думаю, но дверь его кабинета была закрыта, а что, если бы он опроверг меня? Я хотел сказать Антипатру, но он, вероятно, уже спал, а старый поэт только затормозил бы меня, ибо я вдруг понял, что если я хочу действовать, то должен сделать это сейчас же. А может быть уже слишком поздно.
Даже не захватив плаща, я бросился в вестибюль и оттуда на улицу, сначала быстрым шагом, а потом бегом до самой гавани превозмогая холодный ветер в лицо.
После того, как я сунул ему в руку несколько монет, трактирщик без труда вспомнил галлов, которые весь день пили в его заведении. – Вообще-то, они ушли совсем недавно. Молодой великан был так пьян, что едва мог стоять на ногах. Старшему практически пришлось его выносить.
– Ты видел, в какую сторону они пошли?
Трактирщик скривился: – Я не вижу сквозь стены, молодой человек.
– Неважно, я думаю, что знаю, – прошептал я.
Маленькая хижина рядом с отгороженным веревкой входом была пуста. В такой день, когда небо грозило разверзнуться в любой момент, а черные волны хлестали по усыпанному валунами берегу мола, никто из туристов не выходил на улицу, чтобы посмотреть на Колосса. Я прыгнул через веревку и побежал к руинам.
По дороге я увидел то, чего никак не ожидал, – тело Зенаса. Подгоняемык ветром волны в гавани, должно быть, отвязали его труп от того, что его удерживало и выбросили на берег. Я остановился на мгновение, чтобы посмотреть на его безжизненные выпученные глаза и на веревку, обвязанную вокруг его шеи, которой он наверняка был задушен.
Задыхаясь, я побежал дальше.
Почему я решил, что Гатамандикс выбрал это место для достижения своей цели? Во-первых, это было близко; и здесь была причина всего его горя, сам Колосс. Это была всего лишь догадка с моей стороны, но она оказалась верной. Нырнув в руины, я свернул за угол и на открытом месте среди огромных обломков бронзы, скрытых от берега и гавани, но открытых грозовому небу, я наткнулся на двух галлов.
Нас окружали, как стоячие камни друидов, странные, гигантские фрагменты огромного тела – палец, указывающий ввысь, часть плеча, сгиб локтя и длинный вогнутый сегмент бедра, завершающий магический круг. В центре, на одном из разбитых солнечных лучей Гелиоса, словно на жертвенном алтаре, лежал Виндовикс с едва приоткрытыми остекленевшими глазами, потерявший сознание от выпитого большого количества вина. Над ним стоял Гатамандикс, держа ритуальный нож обеими руками высоко над головой и бормоча заклинание на своем варварском языке.
Внезапная вспышка молнии осветила сцену, сделав ее яркой и нереальной. Мгновение спустя раскат грома сотряс землю под моими ногами.
Я вскрикнул. Друид увидел меня и замер. Я бросился к нему. Он опустил нож.
Я пронесся по воздуху. Нисходящее лезвие зацепилось за мою тунику и разорвало ткань. Должно быть, он задел мне бок, потому что я почувствовал внезапную жгучую боль в ребрах. Я бросился на Гатамандикса, и вместе мы покатились по неровной земле. Я приготовился к невероятной борьбе, но тут услышал громкий лязг вместе с тошнотворным треском.
Гатамандикс обмяк. С некоторым трудом я высвободился из-под мертвого веса его рук и встал над ним. Он смотрел на меня безжизненными глазами. Он ударился головой о гигантский палец Колосса и сломал себе шею. На его чертах лица, искаженными свирепой гримасой, огромные усы друида выглядели еще более нелепо, чем когда-либо.
Перед моими глазами поплыли пятна. Я изо всех сил пытался наполнить свои легкие и понял, что у меня всегда было ненормального дыхания с тех пор, как я вышел из дома Посидония. В моем головокружительном состоянии, окруженном вспышками молнии, руины из анатомических частей скульптуры вокруг меня выглядели еще более странными, чем когда-либо. Мне казалось, что я нахожусь во сне.
– Гордиан, ты спас мне жизнь!
Виндовикс достаточно пришел в себя, чтобы сесть прямо на солнечный луч статуи. Какое-то время он выглядел совершенно ошеломленным, потом сверкнул похотливой ухмылкой: – Гордиан, ты отличный мужчина! За это ты заслужил награду, какую тебе может дать только настоящий мужчина, человек с усами.
Он вскочил на ноги и сделал несколько шагов ко мне, глядя на меня полузакрытыми глазами.
– Но Виндовикс, – сказал я, все еще задыхаясь, – у тебя больше нет усов.
– Как так? – Озадаченный, он коснулся своей гладко выбритой верхней губы. Затем его глаза закатились, колени подогнулись, и Виндовикс рухнул ничком на землю.
* * *
В ту ночь я встретился с Посидонием в его библиотеке. Там были Антипатр и Клеобул, а также Виндовикс, сидевший в углу, все еще немного одурманенный вином и залечивающий порезы на лбу и распухшую губу, которые он получил при падении.
Я объяснил, что произошло, полагаясь отчасти на разум, отчасти на свою догадку.
– Гатамандиксй была ненавистна мысль о том, что Колоссу позировал галл, даже больше, чем Клеобулу. Согласно легенде, предок Виндовикса был рабом, и, если родосский скульптор использовал галльского раба для создания памятника греческому богу, это у друида было поводом не для гордости, а для стыда. Чем же тогда для Гатамандикса был Колосс, как не памятникои провалу галлов в завоевании Греции и горькое напоминание о том, что человек из племени сегуров был порабощен греками? Без сомнения, его с давних пор раздражала семья Виндовикса и их фантастическая история, упорно повторяемая из поколения в поколение. На Родос рвался поехать Виндовикс, а не Гатамандикс. Но если Виндовикс вернется домой, не только увидев Колосса своими глазами, но и имея при себе какое-то доказательство того, что образцом модели послужил его предок, эта история еще больше прославится. Гатамандикс, как друид, взявший на себя функции, судьи и палача – решил действовать. Настоящей причиной, по которой он решил поехать с вами на Родос, было не то, чтобы взглянуть на мир греков, а для того, чтобы помешать Виндовиксу доказать историческую реальность легенды его семьи. С этой целью он сначала уничтожил свидетельство гипсовой статуи; для этого он, не колеблясь, убил Зенаса и выбросил его тело за борт. Затем он решил расправиться с Виндовиксом, напоив его слишком сильно, чтобы тот не сопротивлялся, и приготовившись убить его в качестве ритуальной жертвы. Только после этого он, Гатамандикс, смог бы вернуться к своему племени с историей, которая опровергнет и навсегда положит конец рассказу о галльском рабе, позировавшем Колоссу Родосскому.
Посидоний покачал головой: – История в том виде, в каком ты ее нам преподнес, обретает смысл, Гордиан. Как я мог быть настолько слеп к предательству Гатамандикса? Ведь, я был готов во всем обвинить Клеобула!
– Конечно, мы до сих пор не знаем истины, которая вызвала такую последовательность событий, – сказал Антипатр. – Был ли предок Виндовикса моделью для Колосса или нет?
– Вы забываете, что я видел голову статуи до того, как она была разрушена, – сказал Виндовикс. – Я в этом ни чуточки не сомневаюсь. Виндовикс, мой пра-пра-пра… – Он сбился со счета, несколько раз моргнул и продолжил. – И это он был моделью для Хареса.
– Я тоже видел голову статуи и тоже не сомневаюсь, – сказал Клеобул. – Но она была не совсем похожа на твою, Виндовикс. Ты просто хотел увидеть то, что хотел.
– Но ведь и Гатамандикс тоже думал, что она похожа на Виндовикса, иначе он никогда бы не пошел на такие ухищрения, чтобы уничтожить голову, – заметил Антипатр.
– Это просто логические суждения, – сказал Посидоний. – Но истина остается нераскрытой. У нас есть только легенда, слухи и субъективное наблюдение. В этом случае эмпирические рассуждения не дадут окончательного вывода. Увы!
* * *
Виндовиксу понадобился всего день, чтобы оправиться от похмелья, но у меня поднялась температура от раны, которую я получил от ножа друида, и я болел несколько дней. Благодаря заботам нашего хозяина и Антипатра лихорадка прошла, и я постепенно выздоровел.
Через несколько дней, во время перерыва в ненастье, я сидел в саду. Рядом стояли Посидоний и Антипатр, обсуждая философский вопрос. Лёгкое тепло зимнего солнца приятно коснулось моего лица.
Виндовикс прогуливался по саду. Во всяком случае, оставшиеся шрамы от падения добавили характера его грубым чертам. Он начал отращивать усы, но потребуется много времени, чтобы вернуть свою былую красоту.
Он дернул шелковистые волосы над губой, одарил меня долгим томным взглядом и пошел дальше.
– Бедняга Виндовикс! – сказал Антипатр, – Ведь, он предан человеком, которому доверял. Он, должно быть, сейчас так одинок, чувствуя себя единственным галлом на греческом острове. Мне кажется, что он влюблен в тебя, Гордиан.
– Все может быть, – сказал я.
Посидоний поднял бровь: – А зима только началась. Рано или поздно тебе придется уступить его ухаживаниям.
– Я уж как нибудь сам с этим разберусь?
Антипатр заморгал: – Как так?
Я улыбнулся и пожала плечами, почувствовав, что заинтриговал их, подбросив им еще одну тему для размышлений.
Ох, уж эти греки!
