Текст книги "Противостояние. Том II"

Автор книги: Стивен Кинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

Чэд притащил противогазы из местного склада Национальной гвардии, которыми, впрочем, воспользовались только после ленча (Ленч? Какой ленч? У Гарольда он ограничился банкой яблочного желе «Берри», это было все, что он смог заставить себя съесть), когда спасатели вошли в мормонскую церковь Святых наших дней на нижнем въезде в Тейбл-Меса. Сюда пришли люди, жертвы эпидемии, и здесь они умерли, человек семьдесят, если не больше, и вонь тут была кошмарной.

– Мусор, – произнес один из товарищей Гарольда высоким, срывающимся на истерический смех голосом, и Гарольд развернулся и ринулся мимо него вон. Он зашел за угол красивого кирпичного здания, бывшего когда-то, во времена выборов, избирательным участком; яблочное желе выплеснулось наружу, и он обнаружил, что Норрис был прав: после этого он и впрямь почувствовал себя лучше.

На расчистку церкви у них ушло две ходки и почти вся вторая половина дня. Двадцать человек, думал Гарольд, чтобы избавиться от всех трупов в Боулдере. Это почти смешно. Большинство прежних жителей Боулдера сбежали как зайцы от страха перед Центром проб воздуха, но все же… Гарольд полагал, что если численность похоронного комитета увеличится по мере притока новых поселенцев, они успеют, хотя и с трудом, предать земле большую часть тел до первого сильного снегопада (сам он отнюдь не собирался оставаться здесь к тому времени), и люди так никогда и не узнают, насколько реальной была бы опасность какой-нибудь новой эпидемии – той, от которой у них нет иммунитета.

У комитета Свободной Зоны полно светлых идей, презрительно подумал он. Комитет будет действовать отлично… разумеется, пока у них есть старый добрый Гарольд Лодер, следящий за тем, чтобы у них не развязывались шнурки на ботинках. Для этого старый добрый Гарольд вполне хорош, но недостаточно хорош, чтобы состоять в их ё…м постоянном комитете. Ну, конечно, нет. Он никогда не был достаточно хорош – даже для того, чтобы девчонка, пусть хоть последняя уродина, пошла с ним на танцевальный вечер в средней школе Оганкуита. О Боже, нет, конечно, только не Гарольд. Вспомним, ребята, когда доберемся до того легендарного местечка, где грубые млекопитающие опорожняли свои кишечники, что это вопрос не разума, не логики и даже не здравого смысла. Когда докопаемся до этого, придем все к тому же хреновому конкурсу красоты.

Но кое-кто помнит. Кое-кто ведет счет, детки. И имя этого кое-кого – маэстро, туш, пожалуйста! – Гарольд Эмери Лодер.

Итак, он вернулся в церковь, вытирая рот и улыбаясь как можно шире, давая понять, что готов продолжать. Кто-то шлепнул его по спине, улыбка Гарольда стала еще шире, и он подумал: «В один прекрасный день ты лишишься за это руки, говнюк».

Последнюю ходку они сделали в 16.15 с кузовом, набитым остатками трупов из церкви. В городе грузовику приходилось с трудом лавировать среди торчащих на дорогах машин, но на Колорадо-119 весь день работали три тягача, подцеплявших мертвые тачки и сталкивавших их в канавы по обеим сторонам шоссе. Они валялись там как опрокинутые игрушки какого-то ребенка-великана.

На похоронной площадке уже припарковались два других оранжевых грузовика. Вокруг них сгрудились мужчины, сняв резиновые перчатки; пальцы у них были белые, с лиловыми кончиками, потому что весь день потели в резине. Они курили и отрывочно переговаривались друг с другом. Почти все были очень бледными.

Теперь Норрис со своими двумя помощниками принялись с за дело по науке. Они развернули на каменистой земле огромный рулон пластика. Норман Келлогг, парень из Луизианы, сидевший за рулем грузовика Гарольда, подал фургон задом к краю пластикового покрытия. Задний борт откинулся, и первые тела посыпались на пластик, как окостеневшие тряпичные куклы. Гарольду захотелось отвернуться, по он боялся, что остальные могут счесть это проявлением слабости. На него не очень действовал вид падающих тел; его достал звук. Тот звук, с которым они хлопались на то, что станет их саваном.

Рев двигателя самосвала усилился, и к нему примешался вой гидравлики, когда кузов пополз вверх. Тела посыпались густым человеческим дождем. На мгновение Гарольд ощутил жалость, и такую глубокую, что это чувство отозвалось в нем болью. «Мусор, – подумал он. – Как же он был прав. Это все, что осталось. Просто… мусор».

– Хоп! – крикнул Чэд Норрис. Келлогг подал самосвал вперед и выключил мотор. Чэд и его помощники, держа в руках грабли, шагнули на пластик, и тут Гарольд все-таки отвернулся, притворившись, что смотрит на небо, прикидывая, не пойдет ли дождь, но он услышал звук, который станет преследовать его во сне: это был звук мелочи, вываливавшейся из карманов мертвых мужчин и женщин, когда Чэд со своими помощниками растаскивали трупы граблями, чтобы они ровно распределялись по поверхности пластика. Монетки падали на пластик со звуком, почему-то напомнившим Гарольду игру в расшибалочку. В воздухе повис приторно-сладкий запах разложения.

Когда он снова поглядел туда, те трое, пыхтя от усилий, со вздувшимися бицепсами, сводили вместе концы пластикового савана. Несколько остальных мужчин, среди них и Гарольд, подошли и стали помогать. Чэд Норрис достал огромный промышленный стэплер. Через двадцать минут эта часть работы была завершена, и пластик лежал на земле, как гигантская желатиновая капсула. Норрис влез в кабину ярко-желтого бульдозера и включил двигатель. Тяжелый щит брякнулся вниз. Бульдозер покатил вперед.

Человек по имени Уайзак, тоже с грузовика Гарольда, пошел прочь неверными шагами плохо управляемой куклы. Сигарета дрожала у него в руке.

– Слушай, не могу смотреть на это, – пробормотал он, проходя мимо Гарольда. – И впрямь смешно… До сегодняшнего дня я и знать не знал, что я еврей.

Бульдозер поддел большой пластиковый пакет и свалил его в длинную прямоугольную яму. Чэд подал назад, выключил двигатель и вылез из кабины. Кивком подозвав остальных, он подошел к одному из грузовиков и поставил ногу на подножку.

– Никаких футбольных оваций, – сказал Чэд, – но вы чертовски здорово справились. Думаю, мы убрали сегодня около тысячи штук.

«Штук», – подумал Гарольд.

– Я знаю, что работа такого сорта что-то убивает в человеке. Комитет обещает нам еще двоих до конца недели, но я понимаю, что вам, ребята, от этого на душе не легче – как, кстати говоря, и мне. Я лишь хочу сказать: если у вас не осталось сил выносить все это, не считайте, что обязаны продержаться еще денек, и не волнуйтесь, что впредь вам придется избегать встреч со мной на улице. Но если вы чувствуете, что больше не выдержите, чертовски важно, чтобы вы нашли себе замену на завтра. Насколько я могу судить, это самая важная работа в Зоне. Сейчас еще ничего, но если через месяц, когда погода станет сырой, у нас в Боулдере еще останется двадцать тысяч трупов, люди начнут болеть. Если же вы чувствуете, что в состоянии работать, увидимся завтра утром на автобусной станции.

– Я приду, – сказал кто-то.

– Я тоже, – кивнул Норман Келлогг. – Только поваляюсь в ванной часиков шесть сегодня вечерком.

Раздался смех.

– И на меня рассчитывайте, – подал голос Уайзак.

– На меня тоже, – тихо сказал Гарольд.

– Это грязная работа, – приглушенным взволнованным голосом произнес Норрис, – а вы славные парни. Вряд ли остальные когда-нибудь поймут, до чего вы славные.

Гарольд ощутил какую-то близость с этими людьми, что-то вроде чувства товарищества и, неожиданно испугавшись, постарался подавить его. Это не входило в его план.

– До завтра, Сокол, – сказал Уайзак, стиснув его плечо.

Улыбка Гарольда вышла настороженной, словно сработал защитный рефлекс. Сокол? Что это еще за шутка? Конечно, гнусная. Дешевая ирония. Назвать жирного, прыщавого Гарольда Лодера Соколом. Он ощутил, – как старая черная ненависть, направленная на этот раз против Уайзака, вновь забурлила в нем, а потом растворилась в неожиданном смущении. Он больше не был жирным. Его даже нельзя было назвать толстым. Его прыщи исчезли больше семи недель назад. Уайзак не знал, что когда-то Гарольд был школьным посмешищем. Уайзак не знал, что когда-то отец Гарольда спросил его, не педик ли он. Уайзак не знал, что Гарольд был крестом, который обречена была нести его знаменитая сестричка. А если бы и знал, Уайзаку, наверное, это было бы абсолютно до лампочки.

Гарольд, в полном смятении, полез в кузов одного из грузовиков. Все старые раны, обиды и неоплаченные долги вдруг показались такими же никчемными, как денежные купюры, которыми были набиты теперь все кассовые аппараты Америки.

Неужели это правда? Неужели это действительно правда? Он ощутил приступ одиночества и панического страха. Нет, решил он в конце концов. Это никак не могло быть правдой. Если в тебе достаточно силы воли, чтобы суметь противостоять дурному мнению о тебе, когда тебя считают посмешищем, обузой или просто мешком с дерьмом, значит, у тебя должно хватить силы волн, чтобы противостоять…

Противостоять чему?

Их хорошему мнению о тебе?

Да ведь такая логика… ну такая логика – просто бред, не так ли?

На поверхность его растерянного мозга всплыла фраза какого-то генерала, высказавшегося в защиту интернирования американских японцев во время второй мировой войны. Этому генералу сказали, что на Западном побережье, где сконцентрировалась основная часть натурализовавшихся японцев, не было замечено никаких актов саботажа. Ответ генерала звучал так: «Сам факт, что саботаж не имел места, уже является дурным знаком».

И он вот так же?

Вот так?

Их грузовик въехал на парковочную стоянку автобусной станции. Гарольд перепрыгнул через борт, отметив, что даже координация его движений улучшилась в тысячу раз, то ли от потери в весе, то ли от постоянных физических упражнений, а может, от того и другого вместе.

Ему в голову снова пришла мысль, упрямая, не желающая исчезать: «Я мог бы стать полезным в этом сообществе».

Но они отшвырнули его.

«Это не имеет значения. У меня хватило ума, чтобы подобрать ключ к замку той двери, которую они захлопнули перед моим носом. И у меня наверняка хватит пороху открыть ее, раз она отперта».

Но…

«Перестань! Прекрати! Ты можешь оказаться в плену этого одного, оттиснутого на них на всех, слова. Но! Но! Но! Неужели ты не в силах перестать, Гарольд? Ради Христа, неужели ты не можешь прекратить задирать свой хреновый нос?»

– Эй, мужик, с тобой все в порядке?

Гарольд вздрогнул. Это был Норрис, выходивший из офиса диспетчера, который он занимал. Он выглядел усталым.

– Со мной? Все нормально. Я просто задумался.

– Ну тогда валяй дальше. Похоже, каждый раз, как ты это делаешь, все от этого только выигрывают.

Гарольд покачал головой.

– Это неправда.

– Нет? – Чэд пожал плечами и оставил эту тему. – Тебя подбросить куда-нибудь?

– Мм… нет. У меня своя колымага.

– А знаешь что, Сокол? Я думаю, большинство из этих ребят и впрямь придут завтра снова.

– Да, я тоже так думаю. – Гарольд подошел к своему мотоциклу и уселся на него. Он поймал себя на том, что против своей воли смакует это новое прозвище.

Норрис покачал головой.

– Никогда бы не поверил в это. Я думал, как только они увидят в натуре, что это за работа, у них сразу найдется сотня других неотложных дел.

– Знаете, что я считаю, – сказал Гарольд. – По-моему, гораздо легче делать грязную работу для себя, чем для кого-то еще. Некоторые из этих ребят в первый раз за всю свою жизнь по-настоящему работали для себя.

– Ага, наверное, в этом что-то есть. Завтра увидимся, Сокол.

– В восемь, – подтвердил Гарольд и покатил по Арапахо к Бродвею. Справа от него команда, состоявшая в основном из женщин, орудовала тягачом и подъемником, разворачивая застрявший трейлер, частично перегородивший улицу. Небольшая толпа уважительно наблюдала за ними. «А население разрастается, – подумал Гарольд. – Половина этих людей мне незнакома».

Он поехал к своему дому, переживая и мучаясь над проблемой, которую, как ему казалось, он разрешил давным-давно. Когда он добрался до дому, то увидел припаркованную возле бордюра тротуара маленькую белую «веспу». И женщину, сидящую на ступеньках его крыльца.

Когда Гарольд подошел, она встала и протянула ему руку. Она была одной из самых эффектных женщин из всех, которых Гарольд когда-либо встречал. Конечно, он видел ее раньше, но никогда – так близко.

– Я Надин Кросс, – сказала она тихим, почти хриплым голосом. Пожатие ее руки было твердым и прохладным. Гарольд инстинктивно обшарил глазами ее тело – он знал, как девушки ненавидят эту привычку, но был не в силах удержаться. Эта, казалось, не обратила внимания. На ней были светлые саржевые слаксы, облепляющие длинные ноги, и легкая блузка без рукавов из какого-то голубого шелкового материала. И под ней ни намека на лифчик. Сколько ей лет? Тридцать? Тридцать пять? Может, меньше. Она преждевременно поседела.

«Вся?» – поинтересовалась бесконечно похотливая (и, похоже, бесконечно девственная) часть его сознания, и сердце у него забилось чуть быстрее.

– Гарольд Лодер, – сказал он, улыбнувшись. – Вы пришли с группой Ларри Андервуда, верно?

– Да, это так.

– Насколько я знаю, вы следовали за Стю, Фрэнни и мной через всю Великую пустошь. Ларри заходил ко мне на прошлой неделе, принес бутылку вина и конфеты. – Его слова срывались с губ с каким-то звякающим, фальшивым звуком, и неожиданно его охватила уверенность, что она знает, как он, мысленно раздевая, изучает ее тело. Он изо всех сил попытался подавить в себе желание облизнуть губы, и ему это удалось… по крайней мере на время. – Он – классный парень.

– Ларри? – Она тихонько рассмеялась, и смех прозвучал странно и как-то загадочно. – О да, Ларри у нас – принц.

На мгновение они уставились друг на друга; никогда еще на Гарольда не смотрела женщина, чьи глаза были бы так откровенны и проницательны. Он вновь почувствовал возбуждение и теплое волнение внизу живота.

– Итак, – сказал он. – Что я могу для вас сделать, мисс Кросс?

– Для начала вы могли бы называть меня Надин. И вы могли бы предложить мне остаться поужинать. Это немного бы упростило дело.

Ощущение нервного возбуждения стало разливаться по всему его телу.

– Надин, не хотите ли вы остаться поужинать?

– Очень хочу, – сказала она и улыбнулась. Когда она положила руку на его локоть, он вздрогнул как от слабого электрического разряда. Ее взгляд не отрывался от него. – Благодарю вас.

Он кое-как воткнул ключ в скважину. «Сейчас она спросит меня, почему я запираю дверь, и я стану мычать и мяться, придумывая ответ, и буду похож на дурака».

Но Надин так и не спросила.

Ужин готовил не он; она занялась этим сама.

Гарольд достиг уже той точки, когда ясно понимал, что не в состоянии открыть даже простую банку консервов. Он вдруг вспомнил и ужаснулся тому, что он делал весь сегодняшний день, и спросил, не останется ли она одна минут на двадцать (а она скорее всего пришла сюда по какому-нибудь крайне прозаическому делу, расстроенно предупредил он себя), пока он приведет себя в порядок.

Когда он вернулся, наведя марафет и истратив два ведра воды на душ, она вовсю орудовала на кухне. Вода весело кипела на работающей от баллона газовой плите, и она как раз высыпала вермишель в кастрюлю. На другой конфорке в большой сковородке с длинной ручкой булькало что-то жидкое; он уловил смешанный запах французского лукового супа, красного вина и грибов. В животе у него заурчало. Неожиданно воспоминания от грязной дневной работы уступили место зверскому аппетиту.

– Пахнет потрясающе, – сказал он. – Вам не стоило столько возиться, хотя я этому только рад.

– Это блюдо называется «Строганов», – пояснила она, с улыбкой поворачиваясь к нему. – Правда, боюсь, сейчас это скорее импровизация. Когда это кушанье готовили в лучших ресторанах мира, вряд ли рекомендовалось употреблять консервированное мясо, но… – Она пожала плечами, как бы сославшись на те ограничения, с которыми все здесь были вынуждены мириться.

– Очень мило с вашей стороны, что вы приготовили его.

– Пустяки. – Она окинула его своим проницательным взглядом, полуобернувшись к нему, отчего шелк ее блузки туго натянулся на левой груди, чудесным образом облегая ее. Он почувствовал, как жаркая волна захлестнула его до самой шеи, и усилием воли постарался подавить эрекцию, но понял, что его силы воли не хватит для подобной задачи, даже близко не хватит.

– Мы станем очень хорошими друзьями, – сказала она.

– Мы… станем?

– Да. – Она отвернулась к плите, казалось, закрывая тему и оставляя Гарольда в лабиринте интригующих перспектив.

После этого их разговор состоял исключительно из банальностей… в основном он велся о слухах, гуляющих по Свободной Зоне. Их было полным-полно. Один раз за едой он попытался снова спросить, что привело ее сюда, но она лишь улыбнулась и покачала головой:

– Я люблю смотреть, как мужчина ест.

На мгновение Гарольду показалось, что она говорит о ком-то другом, по потом до него дошло, что она имеет в виду его. И он от души поел – съел три добавки «Строганова», и, на его взгляд, консервированное мясо ничуть не испортило классический рецепт. Разговор шел сам собой, не мешая ему утолять терзающий живот волчий голод и смотреть на нее.

Эффектная – так он подумал про нее в первые секунды? Она была красивой. Зрелой и красивой. Ее волосы, стянутые на затылке в небрежный хвост, чтобы не мешали стряпне, были пронизаны абсолютно белыми, а не седыми, как ему показалось вначале, прядями. Когда ее глаза, темные и глубокие, смотрели на него в упор, у Гарольда голова шла кругом. От звука ее голоса, тихого и доверительного, ему становилось одновременно и неловко, и мучительно приятно.

Когда с едой было покончено, он уже готов был встать из-за стола, но она опередила его:

– Кофе или чай?

– Но я мог бы и сам…

– Могли бы, но не будете. Кофе, чай… или меня? – Она улыбнулась, но отнюдь не как человек, отпустивший слегка рискованную реплику («фривольная болтовня», как сказала бы его дорогая старушка-мамочка, неодобрительно поджав губы), а улыбкой спокойной и соблазнительной, как шапка крема на пирожном к десерту. И снова этот проницательный взгляд.

В мозгу Гарольда все завертелось, с безумной небрежностью он ответил:

– Два последних. – Ему стоило огромного труда удержаться от глупого мальчишеского хихиканья.

– Что ж, начнем с чая, – сказала Надин и пошла к плите.

Горячая кровь бросилась Гарольду в голову в тот момент, когда она повернулась к нему спиной, и лицо его стало пунцовым как помидор. «Ну ты просто само воплощение учтивости! – лихорадочно укорял он себя. – Воспринял совершенно невинную реплику как полный мудак, какой ты и есть, и, наверное, испортил чудесный случай. Так тебе и надо! Так тебе, черт возьми, и надо!»

К тому времени, когда она принесла и поставила на стол дымящиеся чашки с чаем, краска с лица Гарольда успела схлынуть и он взял себя в руки. Головокружительные ощущения резко сменились отчаянием, и он почувствовал себя (в который раз) так, словно его тело и мозг насильно впихнули в кабину, несущуюся по изгибам американских горок, сделанным из одних эмоции. Он терпеть этого не мог, но был не в силах отказаться от поездки.

«Если у нее и был ко мне какой-то интерес, – подумал он (а Бог знает, откуда ему взяться, мелькнула мрачная мысль), – я наверняка положил этому конец, в полной мере продемонстрировав свое скудное остроумие».

Ну да ладно, такие проколы с ним случались и раньше, наверное, он сумеет пережить это еще раз.

Она посмотрела на него из-за ободка чашки своим приводящим в замешательство открытым взглядом, снова улыбнулась, и вся его завеса невозмутимости, которую он сумел было смастерить, мгновенно растаяла.

– Могу я чем-нибудь вам помочь? – спросил он.

Это прозвучало крайне неуклюже и двусмысленно, но ведь надо было ему хоть что-то сказать, поскольку должна же быть какая-нибудь причина ее прихода сюда. Он почувствовал, как от смущения на его губах затрепетала вымученная улыбка.

– Да, – сказала она и решительно поставила свою чашку на стол. – Можете. Вдруг мы сумеем помочь друг другу. Мы можем пройти в гостиную?

– Конечно. – Его рука дрожала; когда он встал и поставил свою чашку на стол, чай слегка расплескался. Следуя за ней в гостиную, он заметил, как туго ее широкие брюки (которые сверху отнюдь не широки, мелькнуло у него в голове) обтягивали ягодицы. Он где-то вычитал, может быть, в одном из журналов, которые хранил в шкафу, за коробками из-под обуви, что большинство женских брюк портит складка от трусиков, и дальше там говорилось, что, если женщина хочет, чтобы брюки хорошо сидели и ничуть не морщили, она должна или носить трусики-бикини, или вообще обходиться без них.

Он сглотнул, по крайней мере попытался. Казалось, в горле у него застрял здоровенный ком.

Гостиная была погружена в полумрак, лишь тусклый свет проникал сквозь опущенные шторы. Было уже больше половины седьмого, и за окном сгущались сумерки. Гарольд подошел к окну, собираясь поднять шторы, чтобы стало немного светлее, но она положила руку ему на плечо. Он повернулся к ней с мгновенно пересохшим ртом.

– Не надо. Мне нравится, когда они опущены. Это придает интим.

– Интим… – прохрипел Гарольд голосом, похожим на сип старого попугая.

– И я могу сделать вот так, – сказала она и легко и просто очутилась в его объятиях.

Ее тело тесно и откровенно прижалось к нему; впервые в его жизни происходило нечто подобное, и восторгу его не было предела. Сквозь свою хлопковую рубашку и ее голубую шелковую блузку он ощущал мягкое касание каждой ее груди. Ее живот, твердый, но чувственный, прижимался к его животу, не смущаясь его эрекции. От нее сладко пахло, быть может, духами или просто ее собственным ароматом, который, как внезапно раскрытая тайна, произвел эффект разорвавшейся бомбы. Его руки зарылись в ее волосы.

Наконец поцелуй прервался, но она не отодвинулась. Ее тело прижималось к нему, как мягкое пламя. Она была ниже его ростом дюйма на три, и ее лицо слегка запрокинулось. У него мелькнула смутная мысль, что он столкнулся с одним из самых забавных поворотов судьбы в своей жизни: когда любовь – или что-то очень близкое – наконец отыскала его, он словно окунулся в любовную историю из дамского журнала с глянцевой обложкой. Авторы подобных рассказов, как он сам однажды написал в анонимном письме в «Редбук», являлись одним из немногих веских аргументов в защиту искусственного оплодотворения.

Но сейчас ее лицо запрокинулось, влажные губы были полуоткрыты, глаза ярко горели почти… почти… Да, почти как звезды. Единственной деталью, не совсем совпадающей с редбуковским взглядом на жизнь, была его эрекция – действительно потрясающая.

– Сейчас, – сказала она. – На тахте.

Каким-то образом они добрались до тахты и уселись на нее, ее волосы рассыпались по плечам, а запах духов, казалось, был повсюду. Его руки легли на ее грудь, и она не возражала, на самом деле она выгибалась и поворачивалась так, чтобы его рукам было удобнее. Он не ласкал ее; охваченный неистовым желанием, он просто мял ее.

– Ты девственник, – сказала Надин. Она не спрашивала… и ему стало легче оттого, что не нужно лгать. Он кивнул.

– Тогда мы сначала сделаем это. В следующий раз будет медленнее. И лучше.

Она расстегнула пуговицу на его джинсах, и «молния» на ширинке сразу разошлась. Указательным пальцем она провела по его животу, чуть ниже пупка. От ее прикосновения плоть Гарольда задрожала и дернулась.

– Надин…

– Тшшш! – Волосы упали ей на лицо так, что невозможно было разглядеть его выражение.

Она расстегнула его «молнию» до конца, и нелепая штуковина, выглядевшая еще более нелепой на фоне белой материи, в которую была упакована (слава Богу, он сменил белье после душа), выскочила как чертик из табакерки. Нелепая штуковина и не подозревала о своей комичности, поскольку была занята жутко серьезным делом. У девственников это дело всегда жутко серьезное – не удовольствие, а приобретение опыта.

– Моя блузка…

– Можно я…

– Да, я этого и хочу. А потом я примусь за тебя.

«Примусь за тебя». Слова отозвались эхом в его мозгу, как камни, падающие в колодец, и вот он уже жадно всосался в ее грудь, пробуя на вкус ее соль и сладость.

Она прерывисто вздохнула.

– Гарольд, это чудесно.

«Примусь за тебя». Слова звенели и гудели в его голове.

Ее руки скользнули под резинку его трусов, и джинсы упали к его щиколоткам с легким звяканьем ключей.

– Встань, – шепнула она, и он встал.

Все заняло меньше минуты. Не в состоянии удержаться, он громко вскрикнул от силы своего оргазма. Это было так, словно кто-то поднес спичку к сплетению нервов прямо под его кожей – нервов, уходящих в глубину, чтобы опутать своей паутиной его мошонку. Теперь он понимал, почему так много писателей сравнивают оргазм со смертью.

Потом он лежал в темноте, головой откинувшись на тахту, со вздымающейся грудью и открытым ртом. Он боялся посмотреть вниз. Ему казалось, что литры спермы залили все вокруг.

«Эй, малец, да у нас тут нефтяной фонтан!»

Он смущенно взглянул на нее, стыдясь того, как он мгновенно кончил. Но она лишь улыбалась ему своими спокойными темными глазами, которые, казалось, знали все, глазами очень молоденькой девушки с викторианского полотна. Девушки, знавшей, быть может, слишком многое о своем отце.

– Извини, – пробормотал он.

– Почему? За что? – Ее глаза не отрывались от его лица.

– Тебе не очень-то много досталось.

– Напротив, я испытала огромное удовольствие.

Но он сомневался, что она действительно так считает. Прежде чем он успел обдумать это, она продолжала:

– Ты так молод. Мы можем делать это столько раз, сколько ты захочешь.

Он молча уставился на нее, не в силах вымолвить ни слова.

– Но ты должен знать одну вещь. – Она легонько коснулась его ладонью. – Ты говорил мне, что ты – девственник? Так вот, я – тоже.

– Ты… – Наверное, изумление, написанное на его лице, было комичным, поскольку она откинула голову назад и расхохоталась.

– Невинности нет места в философии твоей, Горацио?

– Нет… да… но…

– Я – девственница. И таковой останусь. Потому что кое-кому другому назначено… лишить меня невинности.

– Кому?

– Ты знаешь кому.

Он уставился на нее, вдруг весь похолодев. Она спокойно встретила его взгляд.

– Ему?

Полуотвернувшись от него, она кивнула.

– Но я могу показать тебе разные штучки, – сказала она, по-прежнему не глядя на него. – Мы можем делать разные штучки. Такие вещи, о которых ты никогда даже и не… Нет, это я беру назад. Возможно, ты мечтал о них, но никогда не надеялся, что тебе доведется их испытать. Мы можем играть. Можем упиваться этим. Можем купаться в этом. Можем… – Она запнулась, а потом посмотрела на него таким лукавым и чувственным взглядом, что он почувствовал, как снова возбуждается. – Мы можем делать все – все, – кроме одной крошечной вещи. А эта одна вещь на самом деле ведь не так уж важна, правда?

В мозгу у него бешено завертелись картинки. Шелковые шарфы… сапоги… кожа… резина. О Господи Иисусе. «Фантазии школьника». Самые разнузданные сексуальные игрища. Но ведь все это были лишь мечты, верно? Фантазии, порожденные воображением, плоды темных грез. Он жаждал всего этого, жаждал ее, но еще жаждал и большего.

Весь вопрос был в том, какую цену придется платить.

– Ты можешь говорить мне все, – сказала она. – Я буду твоей матерью или твоей сестрой, твоей шлюхой или твоей рабыней. Тебе стоит лишь сказать мне, чего ты хочешь, Гарольд.

Каким эхом отдалось это в его мозгу! Как это возбуждало его!

Он открыл рот, и голос, вырвавшийся оттуда, был таким же неблагозвучным, как звяканье треснутого колокольчика.

– Но не задаром. Верно? За плату. Потому что ничего не дастся задаром. Даже теперь, когда все валяется вокруг и ждет, что его подберут.

– Я хочу того, чего хочешь ты, – сказала она. – Я знаю, что у тебя на сердце.

– Этого не знает никто.

– То, что у тебя на сердце, записано в твоем дневнике. Я могла бы прочесть это там – я знаю, где он, – но мне это не нужно.

Он замер и уставился на нее в диком смущении.

– Он лежал раньше под тем расшатанным камнем, – сказала она, указывая на камин, – но ты перепрятал его. Теперь он за обшивкой на чердаке.

– Откуда ты узнала про это? Откуда ты знаешь?

– Я знаю, потому что он сказал мне. Он… можно сказать, что он написал мне письмо. И, что гораздо важнее, он рассказал мне о тебе, Гарольд. О том, как ковбой отнял у тебя женщину, а потом не допустил тебя в комитет Свободной Зоны. Он хочет, – чтобы мы были вместе, Гарольд. И он щедр. С этого момента и до тех пор, пока мы не уйдем отсюда, для тебя и меня на ступают каникулы.

Она коснулась его рукой и улыбнулась.

– С этого момента и до тех пор у нас время игр. Ты понимаешь?

– Я…

– Нет, – ответила она за него. – Ты не понимаешь. Пока еще нет. Но ты поймешь, Гарольд. Ты поймешь.

Вдруг ему в голову пришла безумная мысль сказать ей, чтобы она называла его Соколом.

– А потом, Надин? Что он хочет потом?

– То, чего хочешь ты. И чего хочу я. То, что ты чуть не сделал с Редманом в первую ночь ваших поисков старухи, но… в гораздо большем масштабе. И когда это будет сделано, Гарольд, мы сможем пойти к нему. Мы сможем быть с ним. Сможем остаться с ним. – Она полузакрыла глаза в каком-то тайном восторге. Парадоксально, но тот факт, что она любит другого, однако согласна отдаться ему, причем отдаться с наслаждением, вновь вызвал у него горячее и яростное желание.

– Что, если я скажу «нет»? – произнес он бледными, холодными губами.

Она пожала плечами, и от этого движения грудь ее красиво колыхнулась.

– Жизнь пойдет своим чередом, так ведь, Гарольд? Я постаралась найти другой способ сделать то, что должна сделать. Ты рано или поздно найдешь девчонку, которая сделает эту… эту единственную маленькую вещицу для тебя. Но эта маленькая вещица через некоторое время становится скучной. Очень скучной.

– Откуда тебе знать? – спросил он, криво усмехаясь.

– Я знаю, потому что секс – это уменьшенная копия жизни, а жизнь скучна – это время, проведенное в разных залах ожидания. У тебя могут быть свои маленькие победы здесь, Гарольд, но что в итоге? В целом эта жизнь будет унылой и тоскливой, и ты никогда не перестанешь вспоминать меня без блузки и всегда будешь думать о том, как бы я выглядела вообще без всего. Ты будешь представлять, каково было бы выслушивать от меня непристойности… или позволять мне обмазывать медом все твое… тело… а потом слизывать мед языком… Ты будешь представлять…

– Перестань, – попросил он, весь дрожа.

Но она не послушалась.

– Наверное, еще ты будешь представлять, каково это – быть на его половине мира, – сказала она. – И это, пожалуй, чаще и сильнее всего остального.

– Я…

– Решай, Гарольд. Надеть мне блузку или снять с себя и все остальное?