Текст книги "Противостояние. Том II"

Автор книги: Стивен Кинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

«Рядом с ней Люси становится похожа на подержанную тачку на дешевой распродаже», – подумал он, прежде чем успел осадить себя, и тут же возненавидел себя за эти мысли. Это в нем говорил прежний Ларри… Прежний Ларри? С тем же успехом можно сказать – прежний Адам.

– Надин, – с дрожью в голосе произнесла Люси, прижав одну руку к груди. – Ты напугала меня до смерти. Я думала… Впрочем, я сама не знаю, что я подумала.

Та не обратила на Люси никакого внимания.

– Я могу поговорить с тобой? – спросила она Ларри.

– Что? Сейчас? – Он искоса взглянул на Люси, или ему показалось, что взглянул. Потом он так никогда и не мог вспомнить, как выглядела Люси в тот момент. Ее словно затмила звезда, но не яркая, а скорее темная.

– Сейчас. Мне нужно сейчас.

– Но утром было бы…

– Это нужно сейчас, Ларри. Или никогда.

Ларри снова взглянул на Люси и на этот раз увидел ее, разглядел покорность на ее лице, когда она переводила взгляд с него на Надин и обратно. Он увидел боль.

– Я сейчас приду, Люси.

– Нет, не придешь, – подавленно вымолвила она. Слезы заблестели в ее глазах. – Нет. Я знаю.

– Через десять минут.

– Десять минут, десять лет, – сказала Люси. – Она пришла забрать тебя. Ты захватила с собой ошейник и собачий намордник, Надин?

Для Надин Люси Суонн просто не существовала. Ее глаза были прикованы к одному лишь Ларри – эти темные, широко распахнутые глаза. Для Ларри они навсегда останутся самыми загадочными, самыми прекрасными глазами, какие он только видел в жизни, взгляд которых, глубокий и спокойный, обращается к тебе, когда тебе больно или когда ты попал в беду, а может, просто сходишь с ума от горя.

– Я скоро приду, Люси, – механически повторил он.

– Она…

– Иди.

– Да, пожалуй, пойду. Она пришла. Я уволена.

Она взбежала вверх по ступенькам, споткнувшись на самой верхней, но, удержав равновесие, рванула на себя дверь и с треском захлопнула ее за собой, успев отрезать от них свои рыдания.

Надин и Ларри долго смотрели друг на друга как завороженные. Так вот как это бывает, подумал он. Когда ловишь взгляд чьих-то глаз, брошенный через комнату, и уже никогда не забываешь их, или на дальнем конце переполненной платформы метро видишь кого-то, кто кажется твоим двойником, или слышишь смех на улице, очень похожий на смех той первой девушки, с которой ты занимался любовью…

Но во рту он ощущал привкус горечи.

– Давай пройдемся до угла и обратно, – тихо сказала Надин. – Ты можешь это сделать?

– Лучше я пойду к ней. Ты выбрала чертовски неудачный момент для своего прихода.

– Пожалуйста… Только до угла и обратно. Если хочешь, я попрошу тебя на коленях. Только скажи. Прямо здесь. Видишь?

И, к его ужасу, она действительно встала на колени, чуть приподняв для удобства юбку и частично обнажив свои голые ноги, что странным образом убедило его в том, что под юбкой у нее ничего нет. Почему он так решил? Он не знал. Ее глаза смотрели прямо на него, от их взгляда у него кружилась голова, и к этому еще примешивалось тошнотворное ощущение присутствия некой силы, заставившей ее опуститься перед ним на колени, так что теперь ее рот был как раз на уровне его…

– Встань! – грубо сказал он, взял ее за руки и рывком поднял на ноги, стараясь не смотреть, как юбка, перед тем как опуститься, задралась еще выше; ее бедра были кремового цвета – не мертвенно-бледного, а сильного, здорового и соблазнительного оттенка белизны.

– Пошли, – произнес он, почти полностью лишенный присутствия духа.

Они медленно двинулись на запад, по направлению к горам, черневшим далеко впереди, – треугольным сгусткам тьмы, заслоняющим появившиеся после дождя звезды. От ночных прогулок к этим горам ему всегда становилось как-то не по сеое, но в то же время его охватывала и тяга к приключениям, и сейчас, когда рядом шла Надин, легонько положив ладонь на внутренний сгиб его локтя, эти чувства, похоже, усилились. Ему всегда снились очень яркие сны, а три-четыре дня назад приснился сон про эти горы: ему снилось, что в них живут тролли – отвратительные существа с ярко-зелеными глазами, увеличенными, как у гидроцефалов, головами и могучими руками с короткими пальцами. Руками, чтобы душить. Придурки-тролли, сторожащие проходы через горы. Ждущие, пока не придет его время – время темного человека.

По улице прошелестел легкий ветерок, гоня перед собой какие-то бумажки. Они миновали магазин «Кинг Суперз», несколько лотков-фургончиков, застывших на большой парковочной стоянке словно мертвые часовые, заставили его вспомнить туннель Линкольна. В туннеле Линкольна были тролли, правда, мертвые, но это вовсе не означало, что все тролли в их новом мире мертвы.

– Трудно, – все так же тихо произнесла Надин. – Она сделала это трудным, потому что она права. Теперь я хочу тебя. И боюсь, что уже опоздала. Я хочу остаться здесь.

– Надин…

– Нет! – с силой сказала она. – Дай мне закончить. Я хочу остаться здесь, ты что, не понимаешь? И если мы будем вместе, я смогу. Ты – мой последний шанс. – Голос у нее сорвался. – Джо исчез.

– Да нет, – медленно и удивленно произнес Ларри, чувствуя себя кретином. – Мы проводили его к тебе по дороге домой. Разве его там нет?

– Нет. Там в своей кроватке спит мальчик по имени Лео Рокуэй.

– Что ты хочешь этим…

– Выслушай, – сказала она. – Выслушай меня, неужели ты не можешь выслушать? Пока у меня был Джо, со мной все было нормально. Я могла… быть такой сильной, какой и должна быть. Но я ему больше не нужна. А мне необходимо быть нужной кому-то.

– Ты нужна ему!

– Конечно, я нужна ему, – сказала Надин, и Ларри снова ощутил страх. Она уже говорила не о Лео, но он не знал, о ком она говорит. – Я нужна ему, именно этого я и боюсь. Потому и пришла к тебе. – Она встала прямо перед ним и подняла голову, вскинув подбородок, чтобы взглянуть ему в глаза. До него доносился ее чистый запах, и он хотел ее. Но какая-то его часть повернулась в сторону Люси. Эта была та часть, которая понадобится ему, если он останется здесь, в Боулдере. Если же он откажется от этой части и пойдет с Надин, они уже сегодня могут исчезнуть из Боулдера. С ним будет покончено. Прежний Ларри восторжествует.

– Мне нужно идти домой, – сказал он. – Прости. Тебе придется справиться с этим самой, Надин.

«Справляйтесь с этим сами» — разве не эти слова в той или иной форме он говорил людям всю свою жизнь? Почему же они так звучат, если он знает, что прав, и мучают, и изводят его, заставляя сомневаться в себе?

– Возьми меня, – сказала она и обняла его за шею. Она прижалась к нему всем телом, и по его податливости, по его теплой упругости он понял, что был прав, – на ней было лишь платье и ничего больше. А под ним абсолютная нагота, подумал он и от этой мысли пришел в жуткое возбуждение.

– Вот так… хорошо… я чувствую тебя, – сказала она и начала тереться об него – влево-вправо, вверх-вниз, вызывая дивные ощущения. – Возьми меня, и с этим будет покончено. Я буду в безопасности. В безопасности. В безопасности.

Он выпрямился и потом так никогда и не мог понять, как у него хватило на это сил, когда достаточно было всего лишь трех быстрых движений и одного сильного толчка, чтобы войти целиком в ее тепло, как она того хотела, но каким-то образом он сумел выпрямиться, расцепить ее руки и оттолкнуть от себя с такой силой, что она споткнулась и чуть не упала. У нее вырвался слабый стон.

– Ларри, если бы ты знал…

– Ну а я не знаю. Так почему бы тебе не попытаться рассказать мне это вместо того, чтобы… чтобы насиловать меня?

– Насиловать! – повторила она за ним, пронзительно рассмеявшись. – Ох, как же это забавно! Как ты сказал? Я? Насиловать тебя! Ох, Ларри!

– У тебя могло быть все, что ты хочешь от меня. Это могло быть неделю назад, две недели. Две недели назад я сам просил тебя об этом. Я хотел, чтобы ты познала это.

– Это было слишком рано, – прошептала она.

– А теперь уже слишком поздно, – сказал он, ненавидя свой грубый тон, но не в силах удержаться. Он все еще дрожал от возбуждения, от желания, каким же тоном прикажете ему говорить? – И что же ты теперь собираешься делать, а?

– Ладно. До свидания, Ларри.

Она отвернулась от него. И в это мгновение она была не только Надин, отвернувшейся от него навсегда. Она была той оральной гигиенисткой. Она была Ивонн, с которой он жил в Лас-Вегасе, – та осточертела ему, и он просто-напросто слинял, предоставив ей самой платить за аренду. Она была Ритой Блейкмур.

И, что хуже всего, она была его матерью.

– Надин?

Она не обернулась. Она стала черной тенью, различимой среди других черных теней, лишь когда переходила улицу. А потом и вовсе исчезла на черном фоне гор. Он снова окликнул ее по имени, но она не ответила. Что-то жуткое было в том, как она оставила его, просто растаяв в этом черном пространстве.

Он стоял перед магазином «Кинг Суперз», сцепив ладони. Лоб его был покрыт жемчужинками пота, несмотря на вечернюю прохладу. Его призраки снова находились при нем, и наконец-то он понял, чем приходится платить за то, что ты никакой не славный парень: тебе никогда не ясны вполне мотивы собственных поступков, ты никогда не знаешь, чего приносишь больше – вреда или помощи, никогда не можешь избавиться от поганого привкуса сомнений во рту и…

Голова его дернулась. Глаза расширились так, что, казалось, едва не выскочили из орбит. Снова поднявшийся ветер издавал странный воющий звук в каком-то сквозном дверном проеме, и уже совсем издалека ему послышался стук каблуков в ночи, удаляющийся стук каблуков где-то у подножия гор, донесенный до него дуновением этого прохладного предутреннего ветерка.

Грязных каблуков, отмеряющих стуком свой путь в могилу запада.

Люси услыхала, как он вошел, и сердце ее яростно забилось. Она велела ему уняться, потому что скорее всего Ларри пришел лишь за своими вещами, но оно не хотело униматься. «Он выбрал меня, – молотком стучала мысль в ее мозгу в унисон с учащенным сердцебиением. – Он выбрал меня…»

Несмотря на все вызванное надеждой возбуждение, с которым она никак не могла справиться, Люси, застыв в ожидании, неподвижно лежала на спине и смотрела в потолок. Она сказала ему правду, когда призналась, что единственная ее вина – ее и девушек вроде ее подруги Джолин – в слишком большой потребности любить. Но она всегда была верной. Никогда не обманывала. Она хранила верность своему мужу и никогда не изменяла Ларри, а если до того, как повстречала их, не жила совсем уж монахиней… так это было да прошло. Прошлого не воротишь и не исправишь. Может, это и подвластно богам, но не простым смертным, и, наверное, это не так уж плохо. Будь все иначе, люди, пожалуй, умирая от старости, все еще пытались бы переиначить свои юные годы.

Если знаешь, что прошлого не воротишь, может быть, сумеешь простить.

Слезы текли у нее по щекам.

Дверь со щелчком отворилась, и она увидела его, точнее, лишь его темный силуэт.

– Люси? Ты не спишь?

– Нет.

– Можно я зажгу лампу?

– Как хочешь.

Она услыхала шипение газа, а потом лампа зажглась и осветила его язычком пламени. Он выглядел бледным и потрясенным.

– Мне нужно сказать тебе кое-что.

– Нет, не нужно. Просто ложись в постель.

– Я должен сказать это. Я… – Он прижал руку ко лбу и провел ладонью по волосам.

– Ларри? – Она села. – С тобой все в порядке?

Он говорил так, словно не слышал ее, и при этом даже не смотрел на нее:

– Я люблю тебя. Если ты меня принимаешь, то я буду с тобой. Но вряд ли ты много выиграешь. Я никогда не стану твоей лучшей ставкой, Люси.

– Я рискну. Ложись.

Он лег. И они занимались любовью. А когда закончили, она сказала ему, что любит его, и это была правда, Бог свидетель, и, кажется, это было то, в чем он нуждался, что хотел услышать, ко, по ее подозрениям, он мало спал в ту ночь. Один раз она проснулась (или то был только сон), и ей почудилось, что Ларри стоит у окна и смотрит на улицу, склонив голову, словно к чему-то прислушиваясь, а полоски света и тени делают его лицо похожим на какую-то изможденную маску. Но при свете дня она стала больше склоняться к мысли, что ей это просто приснилось; при свете дня он снова выглядел как обычно.

Лишь три дня спустя они услышали от Ральфа Брентнера, что Надин переехала к Гарольду Лодеру. От этой новости лицо Ларри, казалось, напряглось, но всего на одно мгновение. И как бы Люси ни презирала себя за это, от новости Ральфа ей стало немного легче дышать. Похоже, теперь все было позади.

Она ненадолго заглянула домой после встречи с Ларри, вошла в гостиную и зажгла лампу. Держа ее высоко, она проследовала в заднюю часть дома, задержавшись лишь на секунду, чтобы дать свету проникнуть в комнату мальчика. Она хотела убедиться, сказала ли она Ларри правду. Да, это была правда.

Лео лежал, разметавшись на постели, на нем были одни трусики… но царапины зажили, большинство шрамов исчезло, и ровный загар, который был у него от постоянного хождения практически нагишом, тоже почти пропал. Но не только это, подумала она. Что-то изменилось в его лице – она видела эту перемену, даже несмотря на то, что он спал. Исчезло привычное выражение немой дикости и враждебности. Он больше не был Джо. Это был обыкновенный мальчик, спящий после хлопотливого дня.

Она вспомнила ту ночь, когда почти заснула, а очнувшись, обнаружила, что он исчез. Это было в Норт-Беруике, штат Мэн, чуть ли не на другом конце континента. Она пошла за ним к дому, где Ларри спал на террасе. Спящий внутри Ларри и стоящий снаружи, с немой яростью сжимающий в руке нож Джо, а между ними – ничего, кроме хрупкой застекленной двери. И она заставила его уйти.

Ненависть взорвалась в Надин ослепительной вспышкой, полыхнувшей яркими искрами, как от чиркнувшей по кремню стали. Газовая лампа дрогнула в ее руке, и по стенам запрыгали и заплясали дикие тени. Ей надо было дать ему сделать это! Ей надо было самой открыть дверь перед Джо, дать ему войти, чтобы он мог колоть, резать, рвать, раздирать и уничтожать. Ей надо было…

Но сейчас мальчик перевернулся во сне и застонал, словно – просыпаясь. Его руки поднялись и рассекли воздух, словно от гоняя во сне черную тень. И Надин, у которой виски разрывались от тяжело пульсирующей крови, отступила. Все-таки было еще что-то странное в этом мальчишке, и ей не понравилось то, как он шевельнулся сейчас – словно уловил ее мысли.

Теперь ей надо было идти. И не мешкая.

Она прошла в свою комнату. На полу лежал коврик. У стены стояла узкая кровать – одинокое ложе старой девы. И все. Даже ни одной картины. Комната была начисто лишена индивидуальности. Она открыла дверцу шкафа и, стоя на коленях, обливаясь потом, стала рыться за висящей одеждой. Она вытащила оттуда ярко раскрашенную коробку с наклеенной спереди фотографией смеющихся люден – людей, играющих в настольную игру. Игру, которой было самое малое три тысячи лет.

Она нашла эту дощечку для спиритических сеансов в одном магазинчике в центре города, но не смела пользоваться ею в доме, при мальчике. По правде говоря, она вообще не смела ею пользоваться… до сих пор. Что-то втолкнуло ее в магазин, и, когда она увидела дощечку в этой яркой, веселой коробке, в ее душе произошла какая-то страшная борьба вроде той, которую психологи называют «тяга-отвращение». Тогда она, как и сейчас, обливалась потом, желая сделать одновременно две вещи: выбежать из магазина не оглядываясь и схватить эту ужасную раскрашенную коробку и унести ее домой. Последнее пугало ее больше, потому что, казалось, сама она совсем этого и не хотела – на нее давила чужая воля.

В конце концов она взяла коробку.

Это было четыре дня назад. С каждой ночью тяга становилась все сильнее, пока сегодня, полубезумная от страха, природу которого не понимала, она не пошла к Ларри в одетом на голое тело серо-голубом платье. Она отправилась к нему, чтобы положить конец всем страхам. Ожидая на крыльце, пока они вернутся с собрания, она была уверена, что наконец-то поступает правильно. В ней заговорило особое чувство, слегка пьянящее и ошеломляющее, которого она не испытывала с тех пор, как убегала когда-то по мокрой от росы траве от мальчишки. Только на этот раз мальчишка поймает ее. Она даст себя поймать. И все закончится.

Но, поймав, он не захотел ее.

Надин выпрямилась, прижимая коробку к груди, и погасила лампу. Он пренебрег ею, а недаром говорят, что в самом аду нет такой ярости, как у… Оскорбленная женщина вполне способна стакнуться с дьяволом или… его приспешником.

Она задержалась лишь затем, чтобы захватить большой фонарь со стола в прихожей. В глубине дома, в своей комнате, мальчик вскрикнул во сне, заставив ее на мгновение застыть от смертельного ужаса.

Потом она вышла на улицу.

Ее «веспа» стояла у тротуара, та самая – «весла», на которой несколько дней назад она приезжала к дому Гарольда Лодера. Зачем она ездила туда? Она не перекинулась и десятком слов с Гарольдом с тех пор, как приехала в Боулдер. Но, пребывая в смятении от спиритической дощечки и в ужасе от снов, продолжавших навещать ее даже после того, как все остальные избавились от них, она почему-то решила, что должна поговорить об этом с Гарольдом. Ее испугал и этот импульс тоже, вспомнила она сейчас, вставляя ключ зажигания «веспы» в гнездо. Как и в случае с побуждением взять дощечку (Доставьте удовольствие своим друзьям! Развеселите свою компанию! – было написано на коробке), этот порыв показался ей навязанным извне. Быть может, его волей. Но, когда она сдалась и поехала к Гарольду, его не оказалось дома. Дверь была заперта (единственная запертая дверь, на которую она натолкнулась в Боулдере), шторы опущены. Ей это понравилось, и на мгновение она ощутила горькое разочарование оттого, что не застала Гарольда дома. Если бы он был там, то мог впустить ее и запереть за ней дверь. Они могли бы пойти в гостиную и поговорить, или заняться любовью, или делать вдвоем такое, о чем нельзя говорить вслух, и никто бы никогда не узнал.

Дом Гарольда был укромным местом.

– Что со мной происходит? – шепнула она окружавшей ее тьме, но тьма не ответила ей. Она завела «веспу», и ровный рокот ее двигателя, казалось, осквернил ночь. Она включила передачу и тронулась с места. На запад.

От езды и потока холодного воздуха, бьющего в лицо, ей наконец стало лучше. Срывай паутину, ночной ветерок. Ты ведь понимаешь меня, правда? Когда все варианты отпали и нет выбора, что ты делаешь? Ты выбираешь то, что осталось. Ты выбираешь то темное приключение, которое предназначалось тебе с самого начала. И пускай Ларри берет себе эту глупенькую вертихвостку в обтягивающих брючках, со скудным запасом односложных слов и со вскормленным журнальчиками и киношками умишком. Тебе плевать на них. Ты рискуешь… чем бы ни пришлось рисковать.

Главным образом рискуешь собой.

Крошечное пятнышко света от фары ее «весны» выхватывало дорогу впереди. Ей пришлось включить вторую передачу, когда дорога пошла вверх; она уже ехала по шоссе Бейзлайн, поднимаясь по черной горе. Пускай они созывают свои собрания. Им нужно снова наладить энергоснабжение, а ее возлюбленному нужен весь мир.

Двигатель «весны» пыхтел, тарахтел, но как-то справлялся. Ее начал охватывать жуткий и в то же время похотливый страх, и вибрирующее седло мотоцикла словно налилось жаром под ней («Да ведь в тебе бурлит похоть, Надин, – подумала она с истерическим юмором, – это гадко, гадко, ГАДКО»). Справа от нее разверзлась пропасть. Ничего, кроме смерти, там, внизу. А наверху? Ну, это она увидит. Было уже слишком поздно поворачивать обратно, и от одной этой мысли у нее возникло неожиданное и восхитительное чувство свободы.

Час спустя она уже была в Амфитеатре Восходящего Солнца, но до восхода солнца оставалось еще три часа, а то и больше. Амфитеатр находился неподалеку от вершины горы Флагстафф, и почти каждый житель Свободной Зоны успел побывать тут вскоре после своего прибытия в Боулдер. В ясный день – а в Боулдере почти все дни были ясными, по крайней мере летом, – отсюда можно было увидеть Боулдер и шоссе 1–25, бегущее на юг, к Денверу, а потом дальше, в тумане, к находящемуся в двухстах милях Нью-Мексико. На востоке раскинулась равнина, простиравшаяся к Небраске, а чуть ближе находился Боулдерский каньон, словно прочерченный ножом через подножия гор, поросшие соснами и елями. Раньше в летние дни планеры сновали в теплом воздухе над Амфитеатром как птицы.

Сейчас Надин видела лишь то, что выхватывал свет ее шестибатареечного фонаря, который она поместила на столик для пикников, стоявший возле обрыва. На столике лежал большой блокнот для зарисовок, открытый на чистой странице, а сверху на нем примостилась треугольная спиритическая дощечка, напоминавшая паука. Из ее брюшка, как паучье жало, торчал карандаш, легонько касавшийся блокнота.

Надин охватила лихорадка какого-то эйфорического ужаса. По пути сюда верхом на своей игрушечной «веспе», явно не предназначенной для езды по горам, она ощущала то же самое, что Гарольд в Недерленде. Она чувствовала его. Но в отличие от Гарольда, который реагировал на это вполне определенным, можно сказать, технологическим образом, словно его притягивало к чему-то, как кусок стали к магниту, Надин воспринимала происходящее как своего рода мистическое событие, переход границы. Будто эти горы – а она даже сейчас находилась лишь у их подножия – были нейтральной полосой между двумя сферами влияния: Флагга – на западе, старухи – на востоке. И сюда магия стекалась с обеих сторон, смешиваясь и образуя свою собственную сферу, не принадлежавшую ни Богу, ни Сатане, а абсолютно языческую.

И дощечка…

Она равнодушно отбросила в сторону ярко раскрашенную коробку со штампом «Сделано в Тайване», и ее подхватил ветерок. Сама дощечка представляла собой кусок кое-как вырезанной фанеры или гипса. Но это не имело значения. Это был инструмент, которым она воспользуется лишь один раз – посмеет воспользоваться лишь один раз, – а даже плохо сделанный инструмент может послужить своему назначению: распахнуть дверь, закрыть окно, написать Имя.

Ей снова вспомнились слова, отпечатанные на коробке: Доставьте удовольствие своим друзьям! Развеселите свою компанию!

Как там пелось в песенке, которую Ларри иногда орал с седла своей «хонды», когда они катили по шоссе? «Алло, Центральная, что с линией у вас? Я поболтать хочу с…»

Поболтать с кем? Вот в чем вопрос, не так ли?

Она вспомнила тот случай, когда однажды воспользовалась дощечкой в колледже. Это было больше двенадцати лет назад, но… с тем же успехом это могло быть и вчера. Она поднялась наверх, на третий этаж общежития, чтобы спросить девушку по имени Рейчел Тиммз, свою одногруппницу, про задание по вспомогательному курсу. Комната была битком набита девчонками – их собралось там шесть или восемь по меньшей мере, и они все хихикали или заливались смехом. Надин вспомнила, как подумала тогда, что они ведут себя так, словно накурились «травки», а может, и укололись.

– Перестаньте! – сказала Рейчел, сама хихикая. – Как по-вашему, духи станут общаться с вами, если вы ведете себя как стадо баранов?

Мысль о смеющихся баранах показалась им восхитительно забавной, и новый всплеск девичьего хихиканья прокатился по комнате. Дощечка тогда стояла точно как сейчас – треугольный паук на коротеньких ножках с торчащим вниз карандашом. Пока они пересмеивались, Надин подобрала стопку листов, вырванных из блокнота, и просмотрела те «послания из астрального измерения», которые уже были получены.

«Томми говорит, что ты опять пользовалась тем дуршлагом для земляники».

«Мама говорит, что она в порядке».

«Чунга! Чунга!»

«Джон говорит, что ты не толстела бы так, если бы перестала жрать БОБЫ ИЗ КАФЕТЕРИЯ!!!»

Остальные такие же идиотские.

Хихиканье улеглось, и они могли продолжать. Три девушки сели на кровать, каждая приставила кончики пальцев к своей стороне дощечки. На секунду все замерло. Потом дощечка дрогнула.

– Это ты сделала, Сэнди! – обвинила подругу Рейчел.

– Ничего подобного!

– Тсссссс!

Дощечка снова дрогнула, и девчонки умолкли. Она двинулась, замерла и двинулась снова. Получилась буква П.

– Па… – произнесла девушка по имени Сэнди.

– Па-ашла ты сама, – сказала другая. И они снова захихикали.

– Тсссс! – сердито шикнула Рейчел.

Дощечка задвигалась быстрее, выводя буквы А, П и А.

– Папочка, дорогой, твоя крошка с тобой, – произнесла девчонка по имени Патти и хихикнула. – Это, наверное, мой отец. Он умер от сердечного приступа, когда мне было три годика.

– Она что-то пишет дальше, – сказала Сэнди.

ГОВОРИТ, – старательно выводила дощечка.

– Что тут происходит? – шепотом спросила Надин у высокой девушки с лошадиной физиономией, которую раньше не встречала. Та стояла, засунув руки в карманы, и на ее лице было написано отвращение.

– Свора девок играет с тем, чего не понимает, – ответила девушка с лошадиным лицом еще более тихим шепотом. – Вот что происходит.

– «ПАПА ГОВОРИТ, ЧТО ПАТТИ…» – читала Сэнди. – Так и есть, Патти, это твой дорогой папочка.

Снова всплеск смешков.

Девушка с лошадиным лицом была в очках. Теперь она вытащила руки из карманов комбинезона и сняла очки. Она протерла их и пояснила Надин все таким же тихим шепотом:

– Дощечка – это инструмент, которым пользуются психологи и медиумы. Кинестеологи…

– Какие-какие ологи?

– Ученые, изучающие движение и взаимодействие мышц и нервов.

– А-а.

– Они утверждают, что дощечка на самом деле реагирует на малейшие мышечные сокращения, вызванные скорее подсознательным, чем сознательным мышлением. Разумеется, медиумы и психологи говорят, что дощечку двигают силы из потустороннего мира…

Группа девушек, сгрудившихся вокруг доски, снова разразилась взрывом истерического смеха. Надин заглянула через плечо девушки с лошадиной физиономией и увидела, что послание теперь гласило: ПАПА ГОВОРИТ, ЧТО ПАТТИ НЕ ДОЛЖНА БОЛЬШЕ ХОДИТЬ…

– Так часто в ванную, – предположила еще одна девчонка из группы наблюдателей, и все снова рассмеялись.

– Так или иначе, они попросту валяют дурака, – сказала девушка с лошадиным лицом и неодобрительно хмыкнула. – Это очень глупо. И медиумы, и ученые сходятся в том, что механическое письмо может быть очень опасным.

– Ты думаешь, духи сегодня настроены враждебно? – беспечно спросила Надин.

– Может быть, духи всегда враждебны, – ответила та, кинув на Надин острый взгляд. – Или ты можешь получить такое послание от своего подсознания, которое совершенно не готова принять. Зарегистрированы случаи, когда механическое письмо полностью выходило из-под контроля. Люди сходили с ума.

– О, по-моему, это здорово преувеличено. Ведь это просто игра.

– Порой игры могут превращаться в вещи посерьезнее.

Прежде чем Надин успела ответить на последнее замечание девушки, раздался громовой взрыв хохота. Девушка по имени Патти свалилась с кровати и лежала на полу, держась за живот, заходясь от смеха и слабо дрыгая ногами. Полностью заппска гласила: ПАПА ГОВОРИТ, ЧТО ПАТТИ НЕ ДОЛЖНА БОЛЬШЕ ХОДИТЬ НА ПОДВОДНЫЕ ГОНКИ С ЛЕОНАРДОМ КАЦЕМ.

– Это ты сделала! – сказала Патти, обращаясь к Сэнди, когда наконец снова уселась на кровать.

– Да нет же, Патти! Честное слово!

– Это был твой папаша! Из потустороннего мира! ОТТУДА! – произнесла другая девчонка голосом Бориса Карлоффа, по мнению Надин, неплохо сымитировав его. – Помни, что он следит за тобой, когда в следующий раз будешь снимать трусики на заднем сиденье «доджа» Лео.

Снова поднялся веселый шум, приветствовавший эту соленую шутку. Когда шум утих, Надин протолкалась к кровати и дернула Рейчел за руку. Она хотела спросить про задание, а потом потихоньку улизнуть.

– Надин! – воскликнула Рейчел. Глаза ее искрились весельем. Щеки разрумянились. – А ну-ка садись, давай посмотрим, нет ли у духов послания для тебя!

– Не надо… Правда, не надо, я только на минутку спросить про дополнительное за…

– Ох, да черт с ним, с дополнительным заданием! Это же очень важно, Надин! Такая классная штуковина! Ты должна попробовать. Садись здесь, рядом со мной. Джейн, ты садись напротив.

Джейн села напротив Надин, и после долгих понуканий со стороны Рейчел Тиммз Надин восемью пальцами легонько коснулась дощечки. При этом она зачем-то обернулась и взглянула на девушку с лошадиной физиономией. Та отрицательно покачала головой, и флюоресцентная лампа под потолком отразилась в ее очках, превратив глаза в пару огромных белых вспышек света.

Сейчас, стоя в Амфитеатре и глядя на другую дощечку при свете шестибатареечного фонаря, она вспомнила, что тогда на мгновение ощутила страх, но ее собственные слова, адресованные девушке с лошадиной физиономией, вновь зазвучали в мозгу – ради Бога, это ведь просто игра, и что такого страшного может случиться среди хихикающих девчонок? Происходи это в более враждебной для вызывания духов атмосфере, Надин не знала, что могло бы быть. Но здесь…

– Теперь всем тихо, – скомандовала Рейчел. – Духи, есть у вас послание для нашей сестры, красотки Надин Кросс?

Дощечка не шевельнулась. Надин слегка смутилась.

– Эни-мэни-чили-бени, – голосом Буллвинкла Муза протянула девчонка, пародировавшая раньше Бориса Карлоффа, и на этот раз тоже весьма успешно. – Духи вот-вот заговорят!

Раздалось хихиканье.

– Тссссс! – приказала Рейчел.

Надин решила, что, если ни одна из двух девушек не начнет сейчас двигать дощечку, чтобы та выдала какую-нибудь глупую фразу, которую они приготовили для нее, она сделает это сама – чуть повернет ее, чтобы получилось что-нибудь коротенькое и безобидное вроде ФУ-У-У! тогда она сможет записать задание и уйти.

Только она собралась сделать это, как дощечка резко дернулась под ее пальцами. Карандаш оставил черный косой штрих на чистой странице.

– Эй! Ну-ка без дураков, духи! – слегка запинаясь, сказала Рейчел. – Это ты сделала, Надин?

– Нет.

– Джейн?

– He-а. Честное слово.

Дощечка снова дернулась, чуть не вырвавшись у них из-под пальцев, и потащилась к левому верхнему углу страницы.

– Ух ты, – сказала Надин. – Вы почувствовали…

Они почувствовали, обе, хотя потом ни Рейчел, ни Джейн Фаргуд не говорили с ней об этом. И после того вечера она никогда больше не ощущала себя желанной гостьей в их комнатах, словно они обе слегка трусили близко общаться с ней после этого случая.

Дощечка неожиданно стала сильно дрожать под их пальцами; это походило на прикосновение к кузову машины с плавно тарахтящим двигателем. Вибрация была нескончаемой и пугающей. Никто не смог бы вызвать такое движение и остаться при этом незамеченным.

Девушки затихли. На их лицах застыло особенное выражение, характерное для людей, оказавшихся на сеансе, где произошло что-то из ряда вон выходящее: столы начали вращаться, невидимые руки застучали по стенам или медиум стал выпускать дымчато-серую телеплазму из ноздрей. Это были бледные лица, оцепеневшие в ожидании, на которых одновременно отражалось желание, чтобы то, что сейчас происходит, закончилось, и противоположное ему желание, чтобы это продолжалось.