Текст книги "Противостояние. Том II"

Автор книги: Стивен Кинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

Когда человеческое лицо принимает это выражение жуткого, болезненного возбуждения, оно становится больше похоже на череп, который всегда находится под кожей на глубине всего лишь в полдюйма.

– Прекратите! – вдруг крикнула девушка с лошадиной физиономией. – Прекратите сейчас же, а то пожалеете!

И тут же Джейн Фаргуд голосом, полным страха, вскричала:

– Я не могу оторвать от нее пальцы!

Кто-то издал слабый сдавленный вопль. И в то же мгновение Надин ощутила, что ее собственные пальцы тоже словно приклеились к дощечке. Мышцы рук напряглись в попытке оторвать кончики пальцев от нее, но те остались на месте.

– Ладно, шутки кончились, – сдавленным, испуганным голосом произнесла Рейчел. – Кто…

И вдруг дощечка начала писать.

Она двигалась с быстротой молнии, таща за собой их пальцы, двигая их руками взад-вперед и по кругу так, что это было бы смешно, если бы не беспомощные, затравленные выражения лиц у всех трех девушек. Позже Надин подумала, что это выглядело так, будто ее руки очутились во власти какого-то взбесившегося спортивного тренажера. До этого карандаш выводил неровные, корявые буквы, словно послания писал семилетний ребенок. Эта запись была ровной и четкой… Крупные заглавные буквы с наклоном одна за другой появлялись на белом листе. Было в этом что-то неумолимое и зловещее одновременно.

НАДИН, НАДИН, НАДИН, – писала вертящаяся дощечка, – КАК Я МЕЧТАЮ, ЧТОБЫ НАДИН СТАЛА МОЕЙ… СТАЛА МОЕЙ КОРОЛЕВОЙ, МЕЧТАЮ ЛЮБИТЬ МОЮ НАДИН, ЕСЛИ ТЫ… ЕСЛИ ТЫ… ЕСЛИ ТЫ НЕПОРОЧНА ДЛЯ МЕНЯ… ЕСЛИ ТЫ ЧИСТА ДЛЯ МЕНЯ… ЕСЛИ ТЫ… ЕСЛИ ТЫ… ЕСЛИ ТЫ МЕРТВА ДЛЯ МЕНЯ… МЕРТВА ТЫ.

Дощечка дрогнула, крутанулась и начала снова, уже ниже:

ТЫ МЕРТВА С ОСТАЛЬНЫМИ… ТЫ ВПИСАНА В КНИГУ МЕРТВЫХ С ОСТАЛЬНЫМИ… НАДИН МЕРТВА С НИМИ… НАДИН СГНИЕТ С НИМИ… ЕСЛИ ТОЛЬКО… ЕСЛИ ТОЛЬКО…

Дощечка остановилась. Задрожала. Надин подумала с надеждой – как же она надеялась на это, – что все закончилось, но дощечка ринулась обратно к краю страницы и опять начала писать. Джейн отчаянно вскрикнула. Лица остальных девушек превратились в бледные маски удивления и страха.

МИР… МИР… СКОРО МИР БУДЕТ МЕРТВ, И МЫ… МЫ… МЫ, НАДИН… НАДИН… Я… Я… Я… МЫ… МЫ… МЫ… БУДЕМ МЫ… БУДЕМ МЫ…

Теперь буквы, казалось, кричали с листа:

МЫ БУДЕМ В ДОМЕ МЕРТВЕЦОВ НАДИН.

Последнее слово, выведенное заглавными буквами высотой в дюйм каждая, растянулось на всю ширину страницы, а потом дощечка крутанулась и соскочила со стола, оставляя за собой длинную черту графита, похожую на вопль. Она упала на пол и раскололась надвое.

Секунду стояла мертвая тишина, а потом Джейн Фаргуд разразилась истерическими рыданиями. Дело кончилось тем, вспомнила Надин, что наверх поднялась директриса посмотреть, что случилось, и уже хотела было вызвать врача для Джейн, но девушке удалось взять себя в руки.

Все это время Рейчел Тиммз сидела на своей кровати, бледная и спокойная. Когда директриса и большинство девчонок ушли (включая и девушку с лошадиной физиономией, которая, вне всяких сомнений, ощутила на собственном опыте, что пророчиц не очень-то жалуют в их родном отечестве), она спросила Надин странным, ровным голосом:

– Кто это был, Надин?

– Я не знаю, – искренно ответила Надин. Она понятия не имела. Тогда.

– Ты не узнала почерк?

– Тогда, быть может, тебе лучше взять это… это послание из запредельного, или что бы это там ни было, и… пойти к себе в комнату.

– Ты сама просила меня остаться с вами! – вспыхнула Надин. – Откуда мне было знать, что такое… такое может случиться? Ради Бога, я ведь сделала это просто из вежливости!

Рейчел хватило такта и воспитанности, чтобы смутиться; она даже вяло извинилась. Но после этого Надин редко виделась с ней, а ведь Рейчел Тиммз была одной из немногих, с кем Надин довольно близко сошлась в течение первых трех семестров в колледже.

С тех пор она ни разу не дотрагивалась до этих треугольных пауков, сделанных из прессованной фанеры.

Но время… время наконец пришло, не так ли?

Да, пришло.

С гулко бьющимся сердцем Надин уселась на скамеечку возле стола и легонько прижала пальцы к двум из трех сторон дощечки. Она почувствовала, как та почти сразу же начала двигаться под подушечками ее пальцев, и подумала о машине с запущенным двигателем. Но кто был водителем? Кто на самом деле? Кто влезет в тачку, захлопнет дверцу и положит почерневшие от загара руки на руль? Чья нога, тяжелая и грубая, в старом пыльном ковбойском сапоге, надавит на газ и повезет ее… куда?

«Шофер, куда ты нас везешь?»

Надин без малейшей надежды на чью-либо помощь, с широко распахнутыми глазами, очень прямо сидела на скамейке на уступе горы Флагстафф в эти черные предрассветные часы, и ощущение, что она находится на границе, охватывало ее с небывалой доселе силой. Она смотрела на восток, но сзади ощущала его присутствие, тяжело давящее на нее, тянувшее ее вниз, как груз, привязанный к ногам утопленницы, – темное присутствие Флагга, накатывавшее на нее мощными, неумолимыми волнами.

Где-то в ночи скрывался темный человек, и она произнесла два слова как заклинание, обращенное ко всем когда-либо существовавшим силам зла, заклинание и приглашение:

– Скажи мне.

И под ее пальцами дощечка начала писать.

Глава 54

Выдержки из протоколов собрания постоянного комитета Свободной Зоны от 19 августа, 1990

Это собранно состоялось на квартире Стю Редмана и Фрэн Голдсмит. Присутствовали все члены комитета Свободной Зоны.

Стю Редман поздравил нас всех, включая и себя, с избранием в постоянный комитет. Он высказал предложение составить письмо с благодарностью Гарольду Лодеру, подписанное всеми членами комитета. Его приняли единогласно.

Стю: «Как только мы покончим со старыми делами, Глен Бейтман поставит несколько новых вопросов. Что это за вопросы, я знаю не больше вашего, по полагаю, одни из них связан со следующим общим собранием. Верно, Глен?»

Глен: «Я дождусь своей очереди».

Стю: «Очень любезно с твоей стороны. Вся разница между старым пьянчужкой и старым лысым профессором из колледжа состоит в том, что профессор ждет своей очереди, прежде чем начинает вешать тебе лапшу на уши».

Глен: «Благодарю за перлы мудрости, Восточный Техас».

Фрэн сказала, что видит, как чудесно развлекаются Стю и Глен, но хотела бы знать, когда они займутся делом, поскольку все ее любимые телепередачи начинаются в девять. Это замечание было встречено таким громким смехом, какого оно, быть может, не заслуживало.

Первым по-настоящему деловым пунктом стал вопрос о засылке разведчиков на запад. В итоге комитет решил просить пойти Судью Фарриса, Тома Каллена и Дайну Джургенз. Стю предложил, чтобы те, кто выдвинул эти кандидатуры, сами довели это до сведения своих кандидатов, а именно: Ларри Андервуд просит Судью, Ник поговорит с Томом – с помощью Ральфа Брентнера, а Сюзан – с Дайной.

Ник сообщил, что на подготовку Тома может уйти несколько дней, а Стю заметил, что это подводит их к вопросу о том, когда посылать лазутчиков. Ларри сказал, что их нельзя посылать одновременно, а то их могут поймать всех вместе. Судья и Дайна, продолжал он, вероятно, заподозрят, что мы послали не одного шпиона, но, пока они не будут знать конкретных имен, они не смогут проболтаться. Фрэн заявила, что вряд ли можно употреблять такие слова, как «проболтаться», учитывая то, что может сделать с ними человек с запада – если он вообще человек.

Глен: «На твоем месте я бы не смотрел на вещи так мрачно, Фрэн. Если предположить, что у нашего Противника есть хотя бы зачатки интеллекта, то он поймет, что мы не станем давать нашим… оперативникам, так их, вероятно, можно назвать, ту информацию, которую сочли бы важной для его интересов. И он сообразит, что пытками тут мало чего добьешься».

Фрэн: «Вы хотите сказать, что он скорее всего погладит их по головке и попросит больше так не делать? Мне кажется, он может пытать их просто потому, что пытка – одна из тех вещей, которые ему нравятся. Что вы на это скажете?»

Глен: «Пожалуй, тут мне почти нечего сказать».

Стю: «Фрэнни, это решение уже принято. Мы все понимаем, что посылаем людей в очень опасное место, и мы все знаем, что принимали это решение не для забавы».

Глен предложил примерно следующий график: Судья отправляется 26 августа, Дайна – 27-го, а Том – 28-го; никто из них не знает про остальных, и все идут разными дорогами. Это даст необходимое время для подготовки Тома, добавил он.

Ник сказал, что, за исключением Тома Каллена, которому под гипнозом внушат время возвращения, двум остальным нужно посоветовать самим решать по обстоятельствам, когда возвращаться, но следует учесть фактор погоды – к началу октября в горах может выпасть много снега. Ник предложил порекомендовать каждому оставаться на западе не больше трех недель.

Фрэн заметила, что в случае снегопада они смогут обойти горы с юга, но Ларри не согласился, сказав, что у них на пути встанет гряда гор Сангре-де-Кристо, если только они не дойдут аж до Мехико, а тогда мы скорее всего не увидим их до весны.

Ларри заявил, что, быть может, нам следует начать с Судьи, и предложил осуществить это 21 августа, то есть послезавтра.

Этим была исчерпана тема разведчиков… или шпионов, если вам так больше нравится.

Затем выступил Глен, и здесь я привожу выдержки из записи на пленке.

Глен: «На мой взгляд, то, что мы называем следующим общим собранием, нужно провести 25 августа. Я собираюсь предложить несколько вопросов для включения в повестку дня. Я бы хотел начать с того, что может вас удивить. Мы полагали, что у нас в Зоне около шестисот человек, Ральф составил замечательные точные списки людей, прибывших большими группами, и мы определяли численность нашего населения, полагаясь на эти цифры. Но люди также прибывали и порознь, порой, возможно, по десятку в день. Сегодня днем я сходил с Лео Рокуэем в конференц-зал в парке Шатокуа, и мы сосчитали, сколько там сидячих мест. Их оказалось шестьсот семь. Это говорит вам о чем-нибудь?»

Сюзан Стерн сказала, что этого не может быть, поскольку все места были заняты, а те, кому мест не досталось, стояли позади и сидели в проходах. Тут мы все поняли, к чему клонит Глен, и, пожалуй, довольно точным будет сказать, что комитет застыл как громом пораженный.

Глен: «Мы не можем сейчас точно подсчитать, сколько всего народу сидело в проходах и стояло в зале, но я хорошо помню собрание и должен сказать, что сотня – это минимум. Таким образом, на самом деле у нас в Зоне больше семисот человек. И в качестве вывода из наших с Лео изысканий я предлагаю, чтобы в повестку дня следующего большого собрания был внесен пункт о комитете по переписи».

Ральф: «Ну чтоб мне пусто было! Это я виноват!»

Глен: «Нет, это не твоя вина. На тебя навалилась куча дел, Ральф, и я думаю, мы все можем подтвердить, что ты неплохо справляешься с ними…»

Ларри: «Да уж…»

Глен: «…но даже если в день к нам приходило по четыре одиночки, все равно получается почти тридцать за неделю. А по моим расчетам, в день прибывает человек двенадцать – четырнадцать. Видите ли, они ведь не бегут к нам, чтобы заявить о себе, а с уходом Матушки Абагейл вообще трудно определить место, куда они отправляются после своего прихода».

Фрэн Голдсмит поддержала предложение Глена о внесении комитетом в повестку дня собрания 25 августа вопрос об учреждении комитета по переписи, с тем чтобы этот комитет отвечал за учет каждого жителя Свободной Зоны.

Ларри: «Я не возражаю, если в этом есть хоть какой-то практический смысл. Но…»

Ник: «Что „но“, Ларри?»

Ларри: «Ну… разве у нас нет других, более важных дел, чтобы заниматься какой-то говенной бюрократией?»

Фрэн: «Сейчас я могу назвать одну вескую причину, Ларри».

Ларри: «И что же это?»

Фрэн: «Ну, если Глен прав, это значит, нам понадобится зал побольше для следующего собрания – вот в чем дело. Если к 25-му здесь будет восемьсот человек, нам никак не вместить их в зал Шатокуа».

Ральф: «Господи, а мне это и в голову не пришло. Говорил я вам, ребята, что эта работа не для меня».

Стю: «Расслабься, Ральф. У тебя отлично получается».

Сюзан: «Итак, где же нам проводить это чертово собрание?»

Глен: «Постойте, подождите минуту. Давайте все по порядку. Ведь поступило предложение!»

Голосованием 7–0 было решено включить вопрос о комитете по переписи в повестку дня следующего общего собрания.

Потом Стю предложил, чтобы мы провели собрание 25 августа в зале Мюнзингера, который больше, чем Шатокуа, – он рассчитан примерно на тысячу мест.

Затем Глен вновь получил слово.

Глен: «Прежде чем мы пойдем дальше, я бы хотел назвать еще одну вескую причину для создания комитета по переписи – это поважнее подсчетов, сколько пакетиков с чипсами и бутылок воды понадобится для вечеринки. Мы должны знать, кто приезжает, но… мы также должны знать и кто уезжает. Понимаете, мне кажется, такие есть. Может, это просто навязчивая идея, но, готов поклясться, некоторых лиц, которые я уже привык видеть рядом, теперь здесь просто нет. Как бы там ни было, после того, как мы с Лео сходили в зал Шатокуа, я заглянул к Чарли Импенингу. И знаете что? Дом был пуст, вещи Чарли исчезли, и его мотоцикл – тоже».

Раздался гомон, полный цветистой ругани, для которой не нашлось места в этих записях.

Потом Ральф спросил, какой прок в том, чтобы знать, кто уезжает. Он заявил, что, если парни вроде Чарли Импенинга жаждут отправиться к темному человеку, мы должны расценивать это как добрый знак. Несколько членов комитета зааплодировали Ральфу, вспыхнувшему, как школьник, если мне будет позволено так выразиться.

Сюзан: «Нет, я понимаю Глена. Это все равно что постоянная утечка информации».

Ральф: «Ну ладно, а что мы можем сделать? Сажать их за решетку?»

Глен: «Как бы погано это ни звучало, я полагаю, нам нужно очень серьезно поразмыслить над этим».

Фрэн: «Нет, сэр. Посылать шпионов… это я еще могу переварить. Но сажать за решетку пришедших сюда людей только за то, что им не нравятся наши порядки? Господи, Глен! Это же дело тайной полиции!»

Глен: «Да, все сводится примерно к этому. Но наше положение здесь чрезвычайно ненадежное. Ты ставишь меня в ситуацию, когда я вынужден защищать репрессии, по-моему, это просто нечестно. Я спрашиваю, согласна ли ты допустить утечку информации тогда, когда у нас есть опасный Противник?»

Фрэн: «Все равно я ненавижу это. В 1950-м у Джо Маккарти был коммунизм. У нас теперь – темный человек. Ну не прелесть ли?»

Глен: «Фрэн, ты готова смириться с тем, что кто-то может уйти отсюда с очень важными сведениями в кармане? Например, о том, что Матушка Абагейл исчезла?»

Фрэн: «Чарли Импенинг уже мог рассказать ему об этом. А какая еще у нас есть важная информация, Глен? Разве мы все ходим тут, напичканные секретными сведениями?»

Глен: «Ты хочешь, чтобы он узнал, сколько нас тут? Как мы управляемся с техникой? И что у нас до сих пор даже нет врача?»

Фрэн заявила, что она скорее пойдет на это, чем станет сажать людей за решетку только за то, что им не нравятся установленные порядки. Стю предложил отложить обсуждение самой идеи сажать людей в тюрьму за инакомыслие. Это предложение прошло, Глен голосовал против.

Глен: «Вам лучше побыстрее привыкнуть к мысли, что рано или поздно вам все равно придется разбираться с этим, и, вероятнее всего, довольно скоро. Чарли Импенинг, выбалтывающий Флаггу все, что знает, уже достаточно погано. Вам просто надо спросить себя, хотите ли вы, чтобы то, что сообщил Импенинг, приумножилось благодаря какому-нибудь непредвиденному обстоятельству. Впрочем, ладно, вы же проголосовали за отсрочку. Но есть еще кое-что… мы избраны на неопределенное время, об этом кто-нибудь из вас подумал? Мы не знаем, сколько мы проработаем: шесть недель, шесть месяцев или шесть лет. Нам нужно продержаться хотя бы год… этого должно хватить до, как выразился Гарольд, конца начала. Я бы хотел вставить пункт о годовом сроке работы избранного комитета в повестку нашего следующего общего собрания.

Теперь последний вопрос, и я закончу. Городское собрание как форма правления – что мы в данный момент имеем, будучи сами членами городского управления, – на какое-то время сойдет, пока здесь не соберется тысячи три человек или около того, но когда людей станет слишком много, большинство жителей, приходящих на общие собрания, разобьется на клики и группы, преследующие своекорыстные цели… от фтора делаешься бесплодным, хотим иметь свой флаг и тому подобное. Мое предложение состоит в том, чтобы мы как следует задумались о превращении Боулдера в республику к концу зимы или к началу весны».

Последовало неформальное обсуждение предложения Глена, но на данном собрании не было предпринято никаких шагов. Ник попросил слова и дал Ральфу какие-то бумаги, чтобы тот прочитал их.

Ник: «Я пишу это 19-го утром к предстоящему сегодня собранию и дам Ральфу прочитать в самом конце. Быть глухим порой очень нелегко, но я постарался предусмотреть все возможные последствия того, что собираюсь предложить. Я хотел бы, чтобы в повестку дня следующего общего собрания был внесен пункт о создании департамента правопорядка во главе со Стю Редманом».

Стю: «Черт знает что ты хочешь навесить на меня, Ник».

Глен: «Интересно. Возвращает нас к тому, что мы только что обсуждали. Дай ему закончить, Стюарт, потом влезешь со своими комментариями».

Ник: «Руководство этого департамента правопорядка разместится в окружном суде Боулдера. Стю получит право назначать служащих числом до тридцати по собственному усмотрению, свыше тридцати – при утверждении большинством голосов на заседании комитета Свободной Зоны, свыше семидесяти фи утверждении большинством голосов на общем собрании Свободной Зоны. Я хотел бы, чтобы в повестку дня был внесен такой пункт. Конечно, мы можем спорить тут до посинения, но все будет без толку, если Стю не согласится взять это на себя».

Стю: «Истинная правда!»

Ник: «Мы уже достаточно разрослись, чтобы нам стал необходим какой-то закон. Без него все расползется по швам. Взять хотя бы случай с тем парнем, Геринджером, гонявшим на тачке по Перл-стрит. В конце концов он разбил ее, легко отделавшись лишь царапиной на лбу. Он мог убиться сам или убить кого-то. А ведь все, кто видел, как он это делает, знали что дело кончится плохо, НУ И ДЕЛА, в натуре быть беде, как сказал бы Том. Но никто не чувствовал себя вправе остановить его, потому что у них не было соответствующих полномочий, не было власти. Это один случай. Есть еще Рич Моффат. Наверное, некоторые из вас знают, кто такой Рич, но для тех, кто не в курсе: он, похоже, единственный алкоголик в Зоне. Когда он трезв, он держится более-менее в рамках приличий, но когда пьян, просто не отвечает за свои поступки, а пьян он бывает часто. Три или четыре дня назад он надрался и решил расколотить все витрины на Арапахо. Когда он чуть-чуть протрезвел, я поговорил с ним об этом, ну вы понимаете, с помощью записок, и ему было здорово стыдно. Он указал на следы своих развлечений и сказал: „Ты только погляди. Погляди, что я натворил. Осколки по всему тротуару! А что, если бы какие-нибудь ребятишки поранились? Я был бы виноват“.»

Ральф: «От меня сочувствия не ждите. Никакого».

Фрэн: «Перестань, Ральф. Все знают, что алкоголизм – это болезнь».

Ральф: «В задницу такую болезнь. Это просто сентиментальная брехня».

Стю: «А вы двое нарушаете процедуру. А ну-ка заглохните оба».

Ральф: «Извини, Стю. Я лучше буду читать дальше».

Фрэн: «А я помолчу как минимум две минуты, господин председатель. Даю слово».

Ник: «Короче, я нашел для Рича метлу, и он убрал почти все осколки. Неплохо поработал, кстати. Но он был прав, когда спросил, почему никто не остановил его. В прежние времена такой парень, как Рич, и близко бы не смог подойти к крепкому зелью; ребятам вроде Рича было по карману лишь дешевое слабенькое винцо. Но теперь огромные запасы крепкого зелья лишь ждут, чтобы их достали с полки. Более того, я убежден, что Ричу ни в коем случае не позволили бы дойти до второй витрины, а сейчас он перебил все стекла на южной стороне улицы на протяжении трех кварталов и перестал только потому, что устал. И вот еще один пример. У нас был случай, когда один человек, чьего имени я не стану называть, обнаружил, что его женщина, которую я тоже не назову, навещает днем другого мужчину. Вероятно, нам всем понятно, о ком я говорю».

Сюзан: «Наверное, да. Здоровенный мужик с могучими кулачищами».

Ник: «И вот этот человек избил третьего участника, а вместе с ним и женщину, о которой идет речь. Вряд ли для нас всех имеет значение, кто был прав, а кто виноват…»

Глен: «Вот тут ты ошибаешься, Ник».

Стю: «Глен, дай ему закончить».

Глен: «Дам, но к этому вопросу я еще вернусь».

Стю: «Ладно. Давай дальше, Ральф».

Ральф: «Ага… Сейчас уже закончу».

Ник: «Поскольку важно то, что этот человек совершил хулиганский поступок – нападение и избиение – и гуляет на свободе. Из всех трех случаев этот больше всего беспокоит рядовых граждан. У нас тут очень разношерстное общество, настоящий винегрет, и потому мы неизбежно столкнемся с разного рода конфликтами и ссорами. Вряд ли кому-то из нас хочется иметь в Боулдере прифронтовую полосу. Представьте, что бы произошло, если бы этот человек взял в оружейном магазине револьвер 45-го калибра и пристрелил бы их обоих. Тогда у нас на свободе разгуливал бы убийца».

Сюзан: «О Господи, Ники, что же это? Нам теперь и об этом еще думать?»

Ларри: «Да, это погано, но он прав. Есть старая поговорка, по-моему, она родилась на флоте: „Ломается все, что может сломаться“.»

Ник: «Стю уже выполняет функцию нашего общественного руководителя, а значит, люди уже воспринимают его как представителя власти. Мое же личное мнение: Стю – славный малый».

Стю: «Спасибо на добром слове, Ник. Наверное, ты никогда не замечал, что я кажусь выше, потому что ношу обувь с внутренним каблуком. Теперь серьезно: я приму ваше предложение, если вы того хотите. На самом деле мне не по душе эта чертова должность: судя по тому, что я видел в Техасе, работа полицейских – это в основном отчищать блевотину с ваших рубашек, когда парня вроде Рича Моффата вывернет прямо на вас, или отскребать козлов вроде этого малого, Геринджера, от мостовой. Единственное, о чем я вас прошу, это чтобы на общем собрании для меня был установлен тот же годовой срок, что и для всего комитета. И я всем ясно дам понять, что через год сложу с себя эти обязанности. Если вас это устраивает, то я согласен».

Глен: «Думаю, я могу сказать за всех нас, что да, устраивает. Хочу поблагодарить Ника за его предложение и прошу занести в протокол, что считаю это предложение просто гениальным. Я поддерживаю его».

Стю: «Ладно, предложение сделано. Будем обсуждать?»

Фрэн: «Да, кое-что будем. У меня вопрос. Что, если кто-нибудь прострелит тебе башку?»

Стю: «Я не думаю…»

Фрэн: «Да, ты не думаешь. Ты так не думаешь. Ну а что Ник скажет мне, если вы все ошибетесь: „Ох, извини, Фрэн“? Или: „Твой мужик лежит с пулей в башке в здании окружного суда, кажется, мы все ошиблись“? Господи, Святая Дева Мария, у меня будет ребенок, а вы хотите сделать из него Пэта Гарретта!»

Следующие десять минут ушли на споры, в основном не относящиеся к делу, и ваша покорная секретарша Фрэн здорово ревела, но потом взяла себя в руки. Голосование по назначению Стю начальником полиции Свободной Зоны закончилось с результатом 6–1, и на этот раз Фрэн не изменила своего решения Прежде чем мы закрыли собрание, слово взял Глен.

Глен: «Это просто мысли вслух, я ничего не предлагаю ставить на голосование, но кое о чем мы должны как следует поразмыс лить. Возвращаюсь к третьему примеру нарушения правопорядка, который привел Ник. Он описал этот случай и сказал, что не стоит разбираться, кто тут прав, а кто виноват. Я думаю, он ошибается. Я считаю Стю одним из честнейших людей, каких я встречал в жизни. Но наведение порядка без судебной системы не есть справедливость. Это право кулака. Предположим, что тот парень все-таки взял револьвер и убил женщину и ее любовника. И допустим, что Стю как наш начальник полиции надел на него наручники и посадил в кутузку. Что дальше? Сколько мы будем его там держать? По закону мы вообще не имеем права держать его под стражей, во всяком случае, если руководствоваться той конституцией, которую мы приняли вчера на собрании, потому что по этому документу человек невиновен, пока его вина не доказана в суде. Но все мы точно знаем, что будем держать его взаперти. Пока он разгуливает по улицам, мы не будем чувствовать себя в безопасности! Итак, мы все равно поступим так, пускай даже это идет вразрез с Конституцией, поскольку, когда сталкиваются безопасность и конституционность, безопасность должна взять верх. Но это обязывает нас сделать конституционность и безопасность синонимами как можно быстрее. Мы должны подумать о системе правосудия».

Фрэн: «Это очень интересно, и я согласна, что тут необходимо как следует подумать, но сейчас я предлагаю закрыть собрание. Уже поздно, и я очень устала».

Ральф: «Я поддерживаю. Давайте поговорим о судах в следующий раз. У меня уже голова пухнет. Это восстановление всей страны вышло покруче, чем казалось на первый взгляд».

Ларри: «Аминь».

Стю: «Поступило предложение закрыть собрание. Народ поддерживает?»

Предложение было принято единогласно: 7–0.

Фрэнсис Голдсмит, секретарь

– Почему ты остановился? – спросила Фрэн, когда Стю медленно подъехал на велосипеде к бордюру тротуара и опустил ноги на землю. – Нам еще ехать целый квартал. – Глаза ее еще были красными от слез, которым она дала волю на собрании, и Стю подумал, что никогда еще не видел ее такой усталой.

– Эта история с назначением… – начал он.

– Стю, я не хочу об этом говорить.

– Кто-то должен заниматься этим, родная. И Ник прав. По логике выбор падает на меня.

– Да пошла она, эта логика! А что со мной и с ребенком? В нас ты не видишь логики, а, Стю?

– Я хотел бы знать, что ты хочешь для ребенка, – мягко сказал он. – Разве ты не говорила мне много раз? Ты хочешь произвести его на свет, который еще не совсем сошел с ума. Ты хочешь безопасности для него… или для нее. Я тоже этого хочу. Но я не собирался говорить об этом при всех. Это касается только нас. Ты и ребенок – две основные причины, заставившие меня сказать «да».

– Я знаю, – тихим, срывающимся голосом проговорила она.

Он взял ее за подбородок и, приподняв ее лицо, улыбнулся ей. Она попыталась улыбнуться в ответ. Улыбка вышла жалкой, и слезы снова заструились по ее щекам, но это было лучше, чем если бы улыбки вообще не получилось.

– Все будет нормально, – сказал он.

Она медленно покачала головой, и несколько слезинок упало в теплую летнюю ночь.

– Я так не думаю, – возразила она. – Нет, я совсем так не думаю.

Ночью она долго не могла заснуть и думала о том, что тепло может исходить только от огня – Прометею за это выклевали глаза – и что любовь всегда приходит в крови.

И странная уверенность закралась в нее – парализующая, как растекающаяся по телу анастезия, – что все кончится купанием в крови. Эта мысль заставила ее инстинктивно прикрыть живот ладонями, и впервые за много недель она поймала себя на воспоминаниях о своем сне: темный человек с его усмешкой и… скрученной вешалкой для одежды.

Наряду с поисками Матушки Абагейл с группой добровольцев в свободное время Гарольд Лодер работал в похоронном комитете, и 21 августа он провел целый день в кузове грузовика с пятью мужчинами, одетыми в сапоги, защитные комбинезоны и плотные резиновые перчатки. Глава похоронного комитета Чэд Норрис был не с ними, а в том месте, которое он с почти пугающей невозмутимостью называл похоронной площадкой № 1. Она находилась в десяти милях к юго-западу от Боулдера в заброшенном угольном разрезе. Площадка лежала под палящим августовским солнцем, мрачная и безжизненная, как лунный кратер. Чэд охотно согласился на этот пост, поскольку когда-то работал помощником гробовщика в Морристауне, штат Нью-Джерси.

– Тут не будет никаких похорон, – сказал он им сегодня утром на автовокзале Грейхаунд, между Арапахо и Уолнат-стрит, где располагался штаб похоронного комитета. С помощью деревянной спички он закурил сигарету «Винстон» и ухмыльнулся двадцати мужикам, сидевшим вокруг него. – Все правильно это похороны, но не традиционные похороны, если понимаете о нем я говорю.

Ответом ему было несколько напряженных улыбок, самая широкая среди них – Гарольда. В животе у того все время урчало, потому что он не осмелился позавтракать. Учитывая характер предстоявшей работы, он не был уверен, что сможет удержать завтрак в желудке. Он мог оставаться в команде ищущих Матушку Абагейл, и никто бы слова не сказал, хотя любому мыслящему человеку в Зоне (если в Зоне был хоть один мыслящий человек, кроме него самого, а это еще вопрос) должно было быть совершенно очевидно, что искать ее командой в пятнадцать человек на тысячах квадратных миль лесов и равнин вокруг Боулдера просто смешно. И разумеется, она могла вообще не покидать Боулдера, а никому из них это, кажется, так и не пришло в голову (что отнюдь не удивляло Гарольда). Она могла устроиться в любом доме, подальше от центра города, и им все равно никогда бы не удалось найти ее, если только не прочесывать дом за домом. Редман и Андрос не выразили ни слова протеста, когда Гарольд предложил, чтобы поисковый комитет работал только по выходным и вечерам, из чего Гарольд заключил, что они тоже считают это дело закрытым.

Он мог оставаться там, но кого в обществе любят больше всех? Кому больше всего доверяют? Ну, конечно, тому, кто выполняет самую грязную работу и делает ее с улыбкой. Человеку, который берется за работу, за которую ты не в силах взяться сам.

– Это будет вроде сжигания мусора, – говорил им Чэд. – Если сумеете так относиться к этому, все будет нормально. Некоторых из вас может вырвать в самом начале. Тут нет ничего стыдного; только постарайтесь отойти куда-нибудь, чтобы остальным не пришлось смотреть, как вы это делаете. Как только проблюетесь, вам станет легче думать об этом вот так: мусор, всего лишь мусор.

Мужчины неловко переглянулись.

Чэд разбил их на три группы по шесть человек. Он сам с двумя мужчинами странноватого вида отправился готовить место для тех, кого притащат остальные. Каждой из трех групп была определена своя часть города для работы. Грузовик Гарольда провел весь день в районе Тейбл-Меса, медленно двигаясь на запад от выезда на шоссе Денвер – Боулдер. Вверх по Мартнн-драйв к пересечению с Бродвеем. Вниз по Тридцать девятой улице, а потом обратно вверх, по Сороковой, где стали, появляться пригородные домишки, построенные тридцать лет назад, когда начался бум роста численности боулдерского населения. Это были дома с двумя этажами, один из которых уходил под землю.